The White Crown

В начале августа 1939 года я попала туда, куда хотела с самого начала войны: на службу в мой любимый флот. Только вот я всегда надеялась, что буду трудиться с моими соотечественниками, иногда гордо посматривая на флаг Норвегии, развевающийся на палубе. Но попала к своим союзникам, британцам. Моя родина пала и теперь не оставалось иного выхода, как пытаться выиграть эту войну, участвуя в ней под чужим флагом. Меня определили в Средиземноморский флот и то, только потому, что я попросила об этом. Сыграло на руку то, что я была принцессой и мои желания, хотелось им того или нет, нужно было исполнять. Корабль, на котором я служила в самом начале, носил название «Бархэм». Это был британский линкор, который относился к категории кораблей «Его Величества Короля». Таких уникальных кораблей было всего пять и не знаю, видела ли я когда-нибудь что-то более смертоносное. Я думала, что ничего не сможет потопить этот линкор, ничто не сможет даже поцарапать его палубу, настолько он казался огромным, мощным и воинственным. Сейчас могу сказать (ведь тогда я не осознавала всего масштаба): преимущество британцев перед странами союзными и нет, было значимым практически по всем параметрам. Здесь играли свою роль скорость хода и мощная дальнобойная артиллерия, соперничать с которой было сложно. Истинным является тот факт, что строительство линкоров такого типа стало поворотным моментом в британском военном судостроении. А сами корабли произвели переворот в военно-морском деле, сравнимый с «революцией «Дредноута», когда постройки обычных военных судов стали эволюционировать с огромной скоростью. Но слишком я вдалась в такие ненужные подробности, однако, тем самым я хочу, чтобы вы прониклись моими чувствами по этому поводу. Я стояла на палубе одного из самых мощных, на тот момент, линкоров и горделиво осматривала огромные орудия. Вы даже и представить не можете, как же присутствие здесь тешило моё юношеское самолюбие. Исполнялась моя мечта, ведь стоило лишь выиграть войну и я смогу появиться перед отцом с блестящими медалями на груди и отдать ему честь. Он будет смотреть на меня со слезами на глазах, а я более не опущу свой гордо поднятый подбородок. Как только я осмотрела корабль, разложила свои вещи на одной из многих коек в, так называемом, кубрике, и надела обычную белую форму, без знаков отличия, время понеслось в ускоренном темпе. Я не буду описывать подробности того года, но могу сказать, что мы, изначально, не участвовали в больших военных схватках, так как война только набирала обороты и ещё не достигла своего пика. Я писала родителям, Áрне и даже.. Изабель. Да, мы продолжили общаться в письмах так, словно и не было того неловкого случая, когда я почувствовала себя насильником, а она себя, вероятно, невинной осквернённой жертвой. Помню, как удивилась её первому письму. Я стояла на палубе, поближе к носу, опираясь на одно из орудий, и внимательно вчитывалась в каждое слово. Она лишь сообщила, что удивлена и глубоко опечалена моим спешным отъездом и желает мне поскорее вернуться домой в целости и сохранности. Письмо было кратким, будто она не знала о чём теперь со мной можно говорить. Но то, что оно было написано, дало мне надежду, что меня, возможно, простят за ту глупость. И нет, я не считала тот поцелуй глупостью, но была уверена, что так считала она, стараясь забыть его. И так мы снова стали переписываться, пока наш линкор был ещё не в зоне боевых действий. Почта работала хоть и редко, но исправно. Каждый раз я подходила к окошку корабельного почтового отделения со смешанными чувствами и каждый раз, открывая письмо от неё, я всё боялась увидеть приглашение на свадьбу. Это же самое касалось и писем от Áрне. Иногда, когда моё безумие достигало пика, я могла несколько дней не вскрывать конверты, держа их в тумбочке. Так я надеялась продлить тот приятный момент неизвестности, но когда же я всё-таки возвращалась к этим письмам, то никогда так и не обнаруживала ничего печального для меня. Áрне старался не упоминать имя Изабель, как и она его. Не знаю, что там было между ними в этот период и, если честно, мне не хочется знать даже сейчас. Шло время и, казалось, что войны будто и нет. Мы сидели в относительной мирской тишине, рассказывая друг другу истории и узнавая чужие жизни. Ко мне никто не относился особенно и благослови их Господь за это, ведь я хотела быть наравне с ними. Я и была наравне с ними, поверьте. Я могла как надраивать до блеска палубу, так и трудиться в наряде на кухне, отдирая присохшую кашу от тарелок. Здесь служило много девушек и парней, вот только двое из них запомнились мне навсегда. Их имена отпечатаны в моей памяти и даже сейчас, когда я забываю многие вещи в силу возраста, я всегда стараюсь помнить их. Ведь это были первые люди, благодаря которым я начала меняться. Первые люди в моей жизни, которые своей судьбой изменили мою жизнь. Ирэн Дэй. Она была взбалмошной рыжей бестией и своим бунтарским поведением напоминала мне одну дорогую для сердца королевскую особу и, возможно, именно поэтому мы и стали с ней близко общаться. Не подумайте, здесь не было ничего романтичного, ведь я не могла переключить своё сердце и полюбить другую, да и она была уже помолвлена, хотя, повторюсь, это бы не сыграло никакую роль. Мы лишь дружили, общались, узнавали друг друга всё лучше и благодарили Господа, что в это время мы нашли друг друга, ведь без компании на таком большом корабле было тяжко и одиноко. Она была родом из самого Лондона, папа хирург, мама психолог, довольно богатые люди, которые обеспечивали ей обучение там, где она желала. А желала она обучаться в Королевской военной академии Сандхёрст, что было очень престижно (исходя из названия), но довольно дорого. Но моя новая подруга была вундеркиндом, ведь она сдала все вступительные тесты на высший балл и являлась более чем желанным студентом. Училась она отменно и её знания, характер и трудолюбие привели её на один из самых лучших линкоров в мире. Я удивлялась, как в такой неусидчивой особе поместились все качества отличника, который бы должен был сидеть и заучивать всё наизусть, вот только я никогда не видела, как она читает что-то больше часа. Томас Бауэрман. Жених Ирэн. Очень красивый юноша: высокий и стройный блондин с очень светлыми серыми глазами. Своей внешностью он напоминал мне Áрне и когда я познакомилась с ним поближе то уверяю вас, даже его отношение к жизни было почти что как у моего брата. Но притом, что он был весёлый и озорной, у него не наблюдалась та легкомысленность, которая присуща Áрне. Во внешности у него были все данные, чтобы стать моделью и позировать в модных журналах, но он выбрал то, что и все мы, служить стране. Его семья была бедна: мать пыталась прокормить его и сестру, работая то тут, то там, разнорабочей, а отец же и вовсе бросил их. Но он был таким же умным, как и его невеста, поэтому они и встретились там, в Королевской академии. Это была самая удачная пара, которую я наблюдала в своей жизни и сейчас тоже не откажусь от своих слов. Они были самостоятельными личностями, где каждый по-своему независим и свободен, но при этом они всегда двигались вместе, сообща, в одном тандеме. И меня всегда забавляла отличительная особенность этой пары от всех других, серых, на мой взгляд: между ними царила не нежность впервые влюблённых голубков, а взаимная игривость, проявляющаяся в поддразнивание друг друга. Они были искренни в своём желании быть собой, оставаясь при этом в паре. И у ни, действительно, получалось. Словно самые лучшие друзья, не зря сейчас говорят, что лучший партнёр — твой лучший друг, они были будто созданы друг для друга. Первое время я всё присматривалась к ним, ведь это были единственные люди, которые излучали светлую и позитивную энергию, отличаясь от остальных тем, что являясь моряками, не вели себя развязно и не кичились военной бравадой. Но я, будучи верной своей замкнутости, наблюдала за ними из тени. В один прекрасный день с десяток моих шумных сослуживцев собрались сыграть в Новус. Если не знаете, то это такой компактный бильярд, который напоминал мне увеличенные шашки на столе без разметок для них. Право, мне было нечего делать, отчего я решила просто постоять и понаблюдать, ведь это являлось хоть каким-то развлечением на военном корабле. Никто бы не заставил меня играть ни в Новус, ни в карты, ни в домино и тем более в футбол. Я была серьёзна и не настроена на такую бессмыслицу. Так я думала тогда. Думала до того момента, пока Томас в тот день не вызвал меня, что называется, на слабо. — Что, Ваше Высочество не терпит игры простых смертных? — он посмотрел мне в глаза и перекинул кий с одного плеча на другое. На его лице красовалась ехидная ухмылка, а в зубах торчала зубочистка. — Не терпит, — ответила я, и все вокруг начали улюлюкать. — Какой ты кретин, Томас! — вмешалась Ирэн, отбирая у него кий. — Ты должен был сначала поклониться ей! Все засмеялись и именно это задело мою гордость. И знаете, этот трюк, который они провернули, они использовали и дальше, ведь стоило им намекнуть, что я изнеженная принцесса, я видела красный. В тот день я закатила рукава, отобрала кий у другого сослуживца и проиграла Томасу. Но на самом деле, в тот день я выиграла, ведь после этого наша троица была неразлучна. Они никогда не задавали вопросы о моей личной жизни, зная ту черту, которую было воспрещено переступать. Они лишь знали моё происхождение и то, кем я являлась, мои черты характера, мои принципы и цели, но никогда не заходили дальше, куда бы я никого и не пустила. Ирэн всегда замечала как я нехотя соглашалась идти с ней в почтовое отделение, а потом забирала конверт с горящими глазами, но никогда она не задавала вопросов, а я и не спешила ничего рассказывать. — Неужели там было так сурово? — спрашивала я, когда они в очередной раз вспоминали Сандхёрст. Мы сидели в столовой за обедом, на столе, как всегда, было довольно скудно: немного рыбы, пшеничная каша и хлеб. Но знаете, что мне жаловаться на это, ведь на кораблях добровольческих даже не было и столовых. На наших линкорах кормили очень даже прилично. Всё было горячим, свежим и приготовлено поваром. Никакого сухого пайка здесь и близко не было, что уже поднимало боевой дух моряков. — Ты даже и представить не можешь! — Томас покачал головой и вдруг ударил по столу кулаком, но никто и не обратил на это внимание, ведь галдёж тут стоял всегда отменный. — Да что тут далеко ходить! Как-то раз на сборы с утра нам дали меньше времени, чем обычно и я не успел застегнуть пуговицу. И знаешь что? Ирэн стала хрюкать от смеха, пытаясь не подавиться кашей, а Томас не сводил с меня горящих глаз. — Заставили отжиматься раз сто? — я улыбнулась и расслабленно облокотилась на тумбочку сзади, ведь когда желудок был набит хоть чем-то, внутри воцарялось удовлетворение и некое спокойствие. Вопреки своей извечной дисциплине за столом, я закинула в рот зубочистку, как тогда сделал Томас. Как мне потом выяснилось, он бросал курить и каждый раз, когда его организм требовал сигарету, он заменял её обычной палочкой. А мне же просто пришлась по душе эта привычка. Я не хотела быть как остальные, бить себя в грудь и шутить о чужих мамочках (поверьте, это любимые шутки многих военных), но давать себе волю я начала лишь с появлением в моей жизни Томаса и Ирэн. — Чёрта с два! — он повысил голос, чтобы его было слышно. — Капрал заставил весь отряд снять кители, сорвать на каждом пуговицы и отдать мне, а я же должен был пришить их обратно. И всё это кажется пустяком, но он прошёлся по всей академии, чёрт его дери, и сделал это с каждым взводом! А мне приказал не спать, пока все снова не будут в кителях! Я не спал больше суток, потому что Сандхёрст, Эмма, не такой уж и маленький, поверь мне. — А я решила ему помочь, — Ирэн хлопнула плечо Томаса, — ну и дура же я была! — Сидела и вместе с ним пришивала пуговицы обратно? — я развесила уши и слушала эту историю так, будто читала книгу. Они были такие живые и пылкие, что их эмоциональные голоса до сих пор звучат у меня в ушах. — Помощь тому, кто провинился? — Ирэн громко засмеялась. — Если когда-нибудь окажешься в Сандхёрсте, вспомни эти слова! Думаю, ты знатно над ними посмеёшься! И поверьте, когда в дальнейшем я училась там, то никогда не смеялась. В другие разы, когда мы были в пути на очередную позицию, не оставалось ничего, кроме как играть в футбол, домино или карты. На линкоре Его Величества Короля последнее было запрещено, но разве это останавливало кого-то? По вечерам моряки собирались в столовой и играли на последние оставшиеся у них побрякушки. Это было по-своему доброе время, ведь мы толком и не воевали, лишь перевозили груз, но при этом приносили значимую пользу Англии и всем её союзникам. Старались на всеобщее благо и даже иногда получали от этого удовольствие. Я с теплотой вспоминаю все те спокойные дни. Как-то раз Томас и Ирэн открыли во мне талант картёжника. Собственно, там я начала играть и там же закончила, ведь главное для меня было не игра, а компания. — Я не хочу, — меня не было слышно, ведь как это бывает, когда много людей вокруг в маленьком помещении, все пытаются перекричать друг друга. — Я только научу тебя, честно. Мы стояли и смотрели на то, как наши сослуживцы напряжённо прожигаю друг друга взглядами, пока все вокруг пытаются указывать что им делать и одновременно делают ставки. — Что тебе до этого? — спросила я. — Он просто хочет разрушить твою святость! — Ирэн улыбнулась и прильнула к нему. — Разве он уже это не сделал? Не знаю, как теперь буду сидеть за королевским столом, ведь там не приветствуют разговоры с набитым ртом. А именно благодаря тебе, мой дорогой друг, я приобрела этот очень полезный навык. — Что поделать, моё терпение лопается каждый раз, когда я жду от тебя ответа по пять минут, — Томас похлопал меня по плечу. — Ведь Ваше Высочество даже пищу пережёвывает по правилам, верно? Сколько, раз тридцать? — Мягкую — десять, твёрдую — тридцать, — быстро ответила я и тут же покраснела. — Но азартными играми увлекаться я не намерена и точка. — Господь, буквально на секунду я забыла, что ты принцесса! Моя подруга зашлась в реверансе, а Томас подхватил это, отдав честь. Я закатила глаза и уже через пару часов выиграла у своего сослуживца, Дэниела Гарднера, его счастливые игральные кости. Пока Томас и Ирэн за моей спиной пожимали друг другу руки, все хлопали меня по плечам и поздравляли. В другой день, они приобщили меня к одной из команд по футболу. Это мне было больше по душе, так как очень изматывало физически, отчего думать об Изабель и Áрне по ночам у меня уже просто не оставалось сил. Вспоминая себя тогда, удивляюсь, насколько они меня изменили. Или даже не изменили, а просто повлияли на те изменения, к которым я стремилась в глубине души? Именно на «Бархэме» я играла в карты, крутила в зубах зубочистки и после матча по футболу ходила грязной и неопрятной. Именно там я научилась брякать вилкой по тарелке, смеяться с набитым ртом так, что вылетали крошки и не сдерживать свои эмоции. Конечно, гордость и величие всё равно сидели во мне и вытурить их оттуда помогло лишь то, что произошло намного позже. Так прошло полтора года и сейчас я думаю, что лучше бы это время затянулось на подольше, но всё же случилось то, что случилось. Наша первая масштабная битва, которая вошла в историю как «Сражение у мыса Матапан». Да, я участвовала в ней, но если вам, ещё в самом начале, имя нашего линкора показалось знакомым, то, думаю, вы и так уже знали, что я побывала именно в этом столкновении с силами Италии. В конце марта 1941 года нам поступили сведения (благослови Господь тех, кто смог расшифровать вражеский морской код) о том, что в море вышел итальянский отряд в составе одного линкора, шести тяжёлых и двух лёгких крейсеров, а также эсминцы с целью атаки британских конвоев, направлявшихся в Грецию. Великобритания снабжала Грецию всем необходимым вооружением, а Гитлер, планируя атаку на последнюю, хотел остановить такие поставки, отчего союзная ему Италия и направила свой флот покончить с этим делом. Всё началось 27 марта. Узнав о сложившейся ситуации наш адмирал, Уильям Альбертсон, который служил на другом корабле, собрал три линкора, включая наш, и авианосец, выходя в море навстречу подчинённым Муссолини. По ходу, к нам, в Эгейском море, присоединились ещё несколько крейсеров, составляя уже довольно мощный отряд. Мы должны были встретить противника и навязать ему бой. Переживала ли я? Страшилась ли того, что, возможно, мы умрём так и начав войну? Несомненно. До сих пор меня бросает в дрожь от тех воспоминаний. Как только мы стали приближаться к предполагаемому местонахождению цели, объявили боевую тревогу и все начали бегать по палубе как ошпаренные, выполняя приказы и готовясь к бою. Мы готовили наши орудия, подготавливали снаряды и пытались успокоиться одновременно, пока наш линкор набирал быстрый ход, несясь навстречу, как мне казалось, самой смерти. Действовали все слаженно, но было непонятно, то ли паника подстёгивала нас, то ли желание жить. У каждого были свои обязанности, которые были предписаны нам Корабельным кодексом. Томас находился наверху, на посте Наблюдателей. Он был смышлёным математиком, а автоматического прицеливания в то время не было, как и, собственно, радаров. Там, на наблюдательном пункте, собрались те, кому мы обязаны своими жизнями, ведь они вели расчёты, считали скорость нашего линкора и соотносили её со скоростью вражеских кораблей, которая зависела от веса, пытаясь при этом рассчитать время, за которое долетит снаряд и постараться всё высчитать так, чтобы он попал в цель. Я была там всего раз, когда провела сама себе тур по моему временному месту жительства, и была удивлена сколько же там было механизмов, напоминающих часы. Люди, которые находились там, были самыми настоящими ходячими калькуляторами и математическими гениями. Я и Ирэн управляли одним из множественных лифтов, который загружал торпеды в орудия. Незамысловатая работа, но если не знать, что делать и на какие кнопки нажимать, то можно опоздать с подачей снаряда или же и вовсе упустить его на пол. Чем больше становились орудия, тем тяжелее становились снаряды к нему, и вот, ещё в не такую уж и давнюю Первую мировую войну уже начали разрабатывать механизмы, который сейчас мы наблюдаем с моей подругой. Не представляю, чтобы бы мы делали без этих погрузчиков, ведь торпеды и ракеты, которые лежали перед нами, весили половину тонны, не меньше. Погрузив первые снаряды, мы стали ждать дальнейших указаний. Тогда нам было мало что известно, ведь мы просто ждали и надеялись, что итальянцы нас не потопят. Но сейчас могу сказать, наши крейсеры, которые присоединились к нам в Эгейском море и воздушные торпедоносцы, значительно потрепали вражеские корабли. Итальянцы, практически, сбежали, а наши линкоры, которые так и остались незамеченными, гнались за ними. Вся эта процессия продолжалась сутки и уже 28 марта, когда британские торпедоносцы почти разнесли в пух и прах один из вражеских кораблей, итальянцу, ушедшему вперёд, пришлось развернуться и пойти ему на помощь. Но они даже и представить не могли, что там окажемся мы, ведь мы оставались незамеченными до самого конца в этой погоне. Итальянские крейсеры всплыли прямо под дулами наших орудий и, застав их в моменте неожиданности, мы начали бой, который продлился совсем недолго. Не знаю как Томас, но нам с Ирэн пришлось попотеть, постоянно бегая туда-сюда, от лифта к лифту, помогая и корректируя движения друг друга. Мы работали как слаженный механизм и я надеялась, что куда бы меня не занесёт, там, в дальнейшем, мы будем рядом. — Что-то ты тяжело дышишь, Сáндберг! — всё повторяла она. И мне нечего было ей возразить, ведь она прошла подготовку в Сандхёрсте. Это сейчас я понимаю, что именно это была за «подготовка» и поверьте мне, вы не найдёте ни одной похожей академии как эта, которая славилась не только лучшим военным образованием, но и тем, что это был самый настоящий ад. Британия вышла из этого боя победителем, хоть и одному кораблю итальянского адмирала удалось сбежать, зато мы порушили их планы и остались невредимы. После того, как на палубе мы все дружно поздравили друг друга, покидали фуражки вверх и пожали протянутые руки, я села на свою койку и устало закрыла лицо руками. Адреналин после такой победы был невероятный, но когда он прошёл, его место заняла вялость и недомогание. Я потёрла глаза, пытаясь стереть образ торпед и лифтов, которые теперь стояли у меня перед глазами, как назойливая картинка, и решила написать письмо своей... любимой подруге. Я должна была сообщить такую новость, даже если она и не получит письмо, ведь теперь никаких посыльных у нас не планировалось в ближайшее время. Я всё равно хотела излить на бумаге всё то, что произошло со мной за эти два дня, все мои душевные переживания, подготовку к бою и смерти, накатившую эйфорию от победы. Эта была первая из множественных последующих морских битв. В мае мы участвовали в Критской операции. В июле присоединились к прикрытию конвоя с железной рудой из Нарвика в Великобританию. В октябре защищали канадский конвой. Я чувствовала (думаю, все мы это ощущали) некую неуязвимость, ведь череда побед и то, как слаженно мы справлялись с любой задачей, давали надежду и уверенность, что все мы выиграем эту войну и вернёмся домой. Даже не знаю, что тогда значило для меня возвращение домой. Я жаждала и боялась этого одновременно, ведь по мне было лучше заправлять снарядами орудия и ждать удара, чем встретиться лицом к лицу с той, от кого я так позорно сбежала, чувствуя себя насильником и злодеем. Но есть в жизни такой неумолимый закон: всему приходит конец. Наш калейдоскоп везения закончился 25 ноября 1941 года и это был один из самых трагичных дней в моей жизни. Это случилось когда мы шли на встречу итальянскому конвою. В наш линкор, в мой уже любимый, «Бархэм» было выпущено три ракеты из немецкой подлодки. Нацисты в то время вели довольно слаженную подводную войну и на своей шкуре мы ощутили это именно в тот трагичный день. Мне и Ирэн просто повезло в тот раз, не иначе. Видите ли, в Корабельном кодексе есть расписание и наряды, где указаны какие люди в какие дни стоят на вахте и в каком месте. Мы находились с ней на палубе, зная, что сегодня нам не надо было бегать управлять лифтами и грузить снаряды. Мы стояли, облокотившись на металлические поручни, пытаясь, наконец-то, нормально поговорить, ведь в другое время мы были либо заняты, либо же уставшие. Ирэн рассказывала, как бы хотела сыграть свою свадьбу и я спросила, решили ли они где это будет. — Точно не Лондон! Душный, серый и вечно дождливый! Никакой романтики. Ты видела когда-нибудь Замок Стоунфилд? Я отрицательно покачала головой. — Это место, которое представляешь когда читаешь романы Шарлотты Бронте, её сестёр, или же вообще произведения Джейн Остин, понимаешь? Что-то викторианское, очень романтичное и драматичное! Мне бы хотелось окунуться в эту атмосферу, которой пропитано то место! Я обожаю такие романы, а Томас вечно делает из этого насмешки. «Ты слишком мечтательна» говорит он, представляешь? Я не читала такое. Разве я могла растрачивать своё время на это? Тогда я так думала, но после трагедии, которая случилась минутой позже, я прочитала все произведения, как и Джейн Остин, так и сестёр Бронте. Я лишь улыбнулась и хотела сказать, что наш общий друг прав, как корабль резко покачнуло, словно от нескольких ударов. Поднялась тревога и то тут, то там стали слышны приказы покинуть судно. Благо, мы были в эскадре, поэтому рядом были союзные крейсеры, которые бы нас спасли, вот только... спасли далеко не всех. Я быстро сориентировалась и пока корабль не пошёл ко дну, образуя за собой воронку, спрыгнула вниз, таща за собой Ирэн. Она протестовала, конечно, но у меня не было выхода и, как потом оказалось, это было самое мудрое решение в моей жизни. Пока наш родной линкор кренился и медленно заваливался на бок, я, моя подруга и ещё несколько наших сослуживцев, успели отплыть на достаточно большое расстояние. Нас учили этому, мы были не только прекрасной физической подготовки, но и с прекрасной отработанной со временем реакцией. Я, честно, думала, что наши потери будут невелики, ведь рядом были союзники и спасатели. Но я и подумать не могла, что произойдёт то, что произошло. Когда корабль совсем уж лёг на бок, стоило его трубе коснуться воды, его разнесло в щепки. Этот взрыв до сих пор иногда снится мне, а его оглушающий звук стоит в ушах. Погибло 835 человек, а спаслось лишь 21. Томас, наш прекрасный храбрый Томас, которого мы любили и считали гением расчётов, погиб буквально за секунду, как и все остальные наши братья по оружию. Что происходило с Ирэн всё последующее время я даже не хочу описывать. Я бы никому не пожелала испытать то, что испытала она, смотря как её любимый, её мечты и надежды взрываются в одну секунду вместе с нашим «Бархэмом». Совсем немного времени спустя её списали на берег. Вручили медаль и пожелали удачи. Она была против, как и я, ведь как теперь можно было отнимать у человека последнее? Она потеряла всё, но у неё была цель — дойти до конца и отомстить за свою потерянную счастливую жизнь. С одной стороны я понимала суть такого решения, ведь Ирэн почти что обезумела и своими действиями, да и словами, давала понять, что жить ей особо не хотелось. Все мы надеялись, что она обретёт покой и не будет кидаться на немецкий штык винтовки, вот только стоило ей сойти на берег, как она покончила с собой. Я виню себя, что не настояла на том, чтобы она осталась на службе. Виню командование, хотя понимаю, что оно действовало из лучших побуждений. Я узнала об этом не сразу, лишь только после войны. Я писала ей письма, но никогда не получала ответ и только в 1946 году мне пришло то ли письмо, то ли оповещение, что та, к кому я отсылаю по двадцать писем в год, мертва и это лишь её рук дело. Я всегда буду винить себя, до конца своих дней. Мне либо стоило настоять, чтобы её оставили на службе, либо не хватать её за руку ещё там, на «Бархэме» и дать ей умереть с любимым в один день. Иногда, когда я вспоминала её, я задумывалась насколько же сильна была та любовь, что она покончила с собой. Была бы она сильнее, если бы она осталась жить вопреки? Ведь умереть легко, а вот жить с этим намного труднее. Её кончина стала причиной моих частных ночных размышлений. Если я не мучилась очередным кошмаром, то думала о её поступке. И почти во всех этих философствованиях я думала об Изабель. А как бы чувствовала себя я, смотря на её погибель? Зная, что теперь этот человек больше не будет существовать, хотелось бы мне продолжать жить в этом пустующем мире? Покончила бы я с собой или осталась бы жить, неся эту боль сквозь года и сквозь вечно сжатые зубы? Полюбила бы я кого-нибудь или же навсегда осталась бы в своём преданном ей одиночестве? Было так много вопросов и знаете, я бы не хотела знать на них ответы. Возможно, это сделало бы мои размышления более реальными, а этого я страшилась больше всего. Но именно тогда я и поняла, что быть отверженной лучше, чем оплакивать того, кто тебя отверг. После гибели «Бархэма» с меня будто сбили спесь и я по-настоящему захотела вернуться в Англию, даже если бы это означало, что я приеду на свадьбу Изабель с моим братом. Всё это было лучше, чем ехать на похороны. Много недель я так переживала по поводу смерти Томаса и горя Ирэн, что снова не могла есть, мучилась желудком и недосыпом. Я смотрела на разбитую рыжую подругу и прикусывала пальцы, чтобы не завыть вместе с ней. Столько мыслей тогда было в моей голове, столько же и переживаний на душе. Я хотела, хотя бы на секунду, почувствовать ритмичный пульс Изабель и услышать стук её сердца, ведь мне нужно было знать, что она жива. Глядя на то, как разом погибает столько человек, ты задумываешься о хрупкости не только своей жизни, но и близких. Спустя несколько недель меня отправили в отпуск, как и всех выживших с «Бархэма». Нас не «списали», как это случилось с Ирэн, а только наградили почётными медалями и отправили на две недели на берег, и если наш дом был близко, то и повидаться с роднёй. Я помню тот день, когда видела Ирэн в последний раз. Мы стояли на задней палубе корабля, который полным ходом шёл к порту, из которого мы должны были каждый пойти своей дорогой. Ирэн свесилась и наблюдала за пенистыми волнами, которые исходили от хода нашего крейсера. Я сжала её холодную ладонь, пытаясь привлечь внимание, но она всё не отводила пустующий взгляд от воды. — Пожалуйста, пиши мне, — молила я, — слышишь меня? Ирэн? Мы стояли так до того момента, пока не прибыли в конечный пункт назначения. Я разговаривала с ней, задавала вопросы, рассказывала о своих планах, стараясь обходить острую тему чувств. И сейчас я задаюсь вопросом, разве я правильно поступила? Может быть, мне нужно было говорить о них? Нужно было воззвать её к эмоциям, даже если бы они причинили ей боль? Помогло бы это? Право, я не знаю. Когда мы сошли на берег, она обняла меня и, наконец-то, за долгое время, посмотрела с осознанностью в глазах. — Мы должны быть храбрыми, Эмма, — это последнее, что я услышала от моей дорогой Ирэн, упокой Господь её душу. Она развернулась, скрылась в толпе и больше я её не видела. В то время мы курсировали в районе Египта, поэтому добраться до Аддерли, что в Англии, было проблематично. Однако, мне повезло, ведь я всё ещё являлась особой королевских кровей и мне обеспечили путь домой по воздуху. Домой ли? Ну, другого дома у меня на тот момент, точно, не было. До сих пор помню это предвкушение, разбавленное тревогой. Я уже давно не переписывалась с семьёй и Изабель, поэтому не знала, как у них обстоят дела. Уже подъезжая к замку, я испытала весь спектр эмоций, как негативных, так и наоборот. А может кто-то умер? А может они всё-таки сыграли свадьбу? А не ушёл ли Áрне тоже на фронт? Как мои родители? Все ли здоровы? Все эти вопросы были ни к чему, ведь уже на подъездной дорожке я увидела всю свою семью, которой, по всей видимости, сообщили, что дочь возвращается к ним. Королевская семья Англии решила отдать нам этот момент уединения, отчего их там не стояло. Все понимали, насколько важен момент семьи, а не этого треклятого протокола. За эти неполные два года они не изменились. Все были здоровы, живы и рады меня видеть. Áрне держал меня в объятиях дольше всех, а я всё прижималась к нему и старалась не заплакать от жалости к нему и отвращения к себе, ведь я не перестала любить Изабель. — Я так горжусь тобой, — отец поцеловал меня в лоб, отчего я снова почувствовала себя маленькой девочкой, а не солдатом только что вернувшимся с войны. — Если бы ты только могла представить, Эмма. Я видела это в его глазах. Как он поджимал губы, чтобы не заплакать и как сжимал кулаки, чтобы не прижать меня к себе. Теперь я была взрослым человеком и военным, конечно, такая нежность была ни к чему, но знаете что? Я только что видела как погиб мой друг, как разом погибло 835 человек. Я поняла, насколько нужно ценить то, что у тебя есть. У меня был любящий отец, так почему бы ему и не прижать меня к себе и не проявить нежность? Я обняла его первая и слёзы полились на мои щёки. Это был не момент слабости, поверьте. Это был момент, который я хочу помнить, если в следующий раз взлечу на воздух вместе со своими сослуживцами. Когда слёзы высохли, а мамá, наконец-то перестала лепетать о том, что выгляжу я ужасно, к нам вышел король, его супруга и, конечно же, Шарлотта. Изабель среди них не было и я прикусила себе язык, чтобы тут же не спросить об этом странном отсутствии. Разговор начался, и как оказалось, она уехала на сегодня в Мейденхед, помогать пострадавшим от войны и либо ночью, либо же на следующий день, должна была вернуться. Это давало мне время узнать все новости и обсудить мою службу, а точнее то, что я могла обсудить. Про свой корабль и его кончину я не хотела рассказывать в подробностях, слишком свежая это была рана, но вкратце описать пришлось. Новостей же было немного, ведь люди сидели тут взаперти и, наоборот, ждали весточек извне. Но была одна тема, на которую я очень уж хотела поговорить.. Мы зашли с Áрне в военную галерею и начали обычный лёгкий разговор, который не касался важных тем, однако, мне же не терпелось узнать лишь одно. — Да, — он опустил взгляд и поджал губы, — стыдно признавать, но она мне отказала. Знаете это несравненное чувство облегчения? Когда ты задерживаешь дыхание и не можешь нормально выдохнуть очень долгое время, а потом, всё-таки, выдыхаешь и чувствуешь эту лёгкость во всём теле. Благо, мой брат на меня не смотрел, иначе бы задался вопросом, отчего же я выгляжу так, словно хочу его расцеловать. — Сказала, что у неё ко мне исключительно сестринские чувства. Он всё не мог поднять глаза и я обняла его, дабы совсем скрыть своё позорно-счастливое лицо. Я думала, возможно, не всё потеряно? Может быть, не зря я тогда накинулась на неё с этим злосчастным поцелуем? После радости снова последовало отвращение к себе. Я не смогла исправить своё отношение к этой ситуации с Изабель и Áрне, как и не смогла вытворить из своего сердца запретную влюблённость. Будто стало лишь хуже, ведь после всего того, что случилось, я лишь хотела вернуться к Изабель, как моряки хотели вернуться к своим девушкам и жёнам. Ночью я бродила по замку, не желая ложиться спать, ведь вдруг моя дорогая Изабель приедет, а я вижу сон без её участия? Она, действительно, приехала ночью. Я стояла в огромном синем зале, который озарялся лишь светом камина (иногда слуги подтапливали то тут, то там, чтобы согревать замок изнутри) и луной. Я увидела свет фар и такой же жёлтый луч зажёгся в моём сердце. Я широко улыбнулась и быстро направилась в коридор, стараясь и не шуметь, и встать так, чтобы быть заметной, ведь когда она станет подниматься сюда (её комната была неподалёку), она должна была меня увидеть, а моя форма была чёрного цвета и сливалась с тенями. Она шла по коридору бодрым шагом и, заметив меня, остановилась, приложив руку к груди. Я напугала её, ведь лишь нагрудные медали и побледневшая кожа моего лица немного выделялись в этой темноте. С минуту мы стояли и смотрели друг на друга. Я жадно пожирала глазами ту, по которой так скучала всё это время. Её волосы были уложены в идеальную причёску, которую прикрывал шёлковый шарф. Обычное строгое серое платье и накинутое сверху пальто. Она выглядела суровой, под стать этим нелёгким годам и в то же время была самым красивым существом на земле. Когда она осознала кто я, то с еле слышным визгом кинулась в мои объятия. Я прижала её к себе, пытаясь продлить этот момент, ведь мне казалось это единственным, ради чего я бы воевала всю жизнь. Я бы хотела кинуть ей в ноги все медали мира, если бы это означало, что я смогу ещё раз вот так уткнуться в её волосы, сжать плечи и талию, пытаясь слиться с ней в этот момент. Слёзы снова выступили на моих глазах и я не хотела сдерживать их. Она была так дорога мне и я бы никогда не смогла бы описать это чувство. Как и никогда не смогла бы описать то ощущение потери, когда она отстранилась, чтобы заглянуть в мои влажные глаза. Мы не проронили ни слова и я думаю, что это лишь нарушило бы тот хрупкий момент между нами. Всё и так было в глазах. Всё всегда таилось в наших взглядах, надо было лишь читать это и не поворачиваться спиной друг к другу. Это была первая ночь, которую мы провели вместе, общаясь и заливаясь слезами.