The White Crown

— 835 человек? В одну секунду? Я и Изабель сидели на тёплом пледе под огромным дубом, смотря на раскинувшееся перед нами поле. Следующим же утром мы взяли лошадей и выехали за дворец, куда глаза глядят. Мы отпускали поводья и вскидывали руки, пытаясь почувствовать беззаботность, которая со временем исчезла в нас. Получалось слабо, так как нельзя себя заставить почувствовать то, чего уже нет. Даже смех выходил натянутым, в особенности у меня. Совсем недавно я потеряла очень многое и это было свежее воспоминание, как всё ещё открытая рана. Я улыбалась и фальшиво смеялась только ради неё, ведь если я грустила, то грустила и она, а мне же этого было достаточно. — Да, — я поёрзала, всё больше кутаясь в тёплую кофту, ведь не знала, как посмотреть в чёрные сочувствующие глаза. Мне стало неловко и стыдно. Чувствовалось не по себе от того факта, что я из тех немногих, кто смог спастись. Она положила голову на моё плечо и одновременно сжала моё колено, как бы утешая. Её волосы щекотали мне нос и этот уже родной цветочный аромат наполнил мои лёгкие, отчего жить стало чуточку легче и даже перестало казаться, что выжила я зря. — Я так переживала за тебя! — призналась она. — Когда письма перестали приходить, я не знала что думать, веришь? Каждый день все мы успокаивали друг друга, молились за тебя. Давало надежду лишь то, что иногда в газетах писали про твой корабль. О том, что он на плаву и одерживает победы. Про его гибель никто так и не узнал. — Не хотят подрывать военный дух? — Возможно. Или же просто ещё не дошли новости, но в любом случае, я так рада, что ты жива! Мне очень жаль всех погибших, но... понимаешь... Она умолкла и тяжело вздохнула. В этом жесте, в этом последующем молчании я поняла, что действительно дорога ей. — Там был мой друг, — начала я, хоть это и было сложно, но я знала, что надо рассказать это хоть кому-то, чтобы облегчить свою душу и Изабель была лучшим для этого человеком. — Не знаю, что и сказать. Мне очень больно от этой потери. Я знаю, что в такое время люди гибнут каждый день, но от этого знания не легче, понимаешь? Она лишь сильнее сжала моё колено, а я продолжила изливать всё то, что было у меня на душе после его смерти. Я говорила о своих размышлениях по ночам, рассказывала кошмары, делилась сожалениями и всё пыталась отпустить эту ситуацию, ведь этими разговорами я только больше запутывала себя, да и лучше бы было обсуждать более приятные вещи, чем это. Но знаете, я потеряла человека, который вытащил из меня то, что и само рвалось наружу, но без руки помощи осталось бы внутри. Будучи всегда серьёзной, моё подсознание жаждало быть такой же раскрепощённой, как и Áрне, ведь как ещё объяснить то приятное чувство, которое каждый день я испытывала на «Бархэме», идя против правил? Томас и Ирэн были моими ангелами, посланными мне судьбой. Но мой отпуск был недолгий и не хотелось, чтобы он прошёл весь в разговорах о смерти и её неизбежности, поэтому спустя некоторое время я сменила тему. Конечно, я мучилась кошмарами и их лица стояли передо мной каждый раз, когда кто-то говорил о друзьях, веселье и о вредных привычках, но старалась прогнать это. Я постаралась закрыть эту тему для себя, чтобы не впадать в безумие той боли, которую испытывала каждый раз, думая о них. — Áрне сказал, что сделал тебе предложение? — Да, — смущённо ответила она, — я отказала ему. — Но почему? Вы так хорошо ладили, разве нет? — эти вопросы давались мне тяжело, будто я вытягивала правду, когда хотела услышать её просто так, напрямую. С минуту мы сидели молча, она раздумывала над ответом, пока я раздумывала над тем, как же я хочу остаться навсегда в этом положении. — Я не уверена, что он тот самый человек. — Это странно, не находишь? С ним ты счастлива и у вас есть понимание. Разве для брака нужно что-то ещё? — Может быть, любовь? — она приподняла голову, опуская свой подбородок на моё плечо. Я почувствовала как чёрные глаза стали прожигать меня и это было так близко, так ощутимо и так насыщенно, что я почти что задохнулась. Когда она вздохнула, струйка этого тёплого воздуха коснулась моей щеки и я резко вскочила на ноги. Не выдержав накал накатившего смущения, моё лицо стал заливать румянец, плавно переходя на шею. Меня так быстро кинуло в жар, что я разом вспотела и решила немного пройтись, чтобы освежиться. Благо было довольно морозно. — Он тебя любит, я знаю это, — я постаралась придать своему голосу беспечность, которой не чувствовала, пряча свои глаза. Мне кажется, если бы мы встретились взглядами, то смогли бы увидеть всё то, что не смели сказать вслух и это хождение вокруг да около этой щепетильной темы было бы закончено ещё тогда. Следующие пять минут мы подтягивали подпругу и готовили лошадей к поездке обратно. И только когда мы вернулись, отдали животных в руки конюха и зашли во дворец, она сказала мне: — Я думаю, что моё сердце принадлежит не ему. Мы встретились взглядами и от этой прямой фразы, от пронзительности её глаз, меня стало потряхивать. Я не имела права даже надеяться, но именно этим я и стала заниматься всё последующее время, когда моё тело бодрствовало. Мне так хотелось спросить, что же она имела ввиду! Почему она сказала это именно так и никак иначе? Ведь это предложение означает, что она любит! И любит не моего брата, так кого же? Это мог быть кто-то в этом замке? Кто-то в городе? Или же это могла быть я? Но это было так смело и глупо одновременно. Я проглотила слюну и хотела было осмелиться спросить кому же оно тогда принадлежит, как нас прервала прислуга. Было время обеда и мы не должны были опаздывать. О, я бы хотела нарушить это правило и опоздать, но моя подруга странно улыбнулась мне, будто на одну сторону лица, и ушла. И даже её уход стал некой загадкой, либо так тогда показалось моему взбудораженному мозгу. Всю последующую неделю я не могла осмелиться спросить волнующий меня вопрос, как и она не спешила делиться этой сокровенной тайной. Я лишь строила догадки. Проводя с ней время, я пыталась быть проницательной и разглядеть кому же она уделяла больше своего времени и с кем же делилась улыбками. Первые два дня я думала, что, возможно, у меня тоже есть шанс и я попадаю в категорию людей кто может оказаться тем самым человеком, кто украл её сердце. Но это было так самонадеянно и нелепо, что на третий день эта мысль испарилась даже не оставляя после себя следов. Не подумайте, я вполне была в себе уверена, но ещё я была не глупа, поэтому прекрасно осознавала, что не могу входить в эту категорию людей, просто потому что я была её лучшей подругой и девушкой. Извращенкой, как тогда это называли (ничего не изменилось, поверьте), она не была, в отличие от меня. Целую неделю мы старались провести время вместе и только вдвоём, ведь мне было отведено очень мало времени и после того как я снова уйду, неизвестно сколько пройдёт ещё. Да и не факт что в дальнейшем получилось бы обмениваться письмами. Теперь она даже не звала Áрне на прогулки с нами. Когда он с располагающей улыбкой пытался присоединиться к нашему дуэту, она лишь сжимала мой локоть (мы часто ходили, что называется, «под ручку»), натянуто улыбалась и старалась увести нас подальше, не отзываясь на его дружелюбие. Поездки верхом стали нашей традицией по утрам. Мы быстро завтракали и спешным шагом спускались в конюшню, где нас ожидали два осёдланных вороных коня. Мы брали с собой полдник и спустя относительно долгую поездку, когда мы отправлялись в поля и холмы, мы всё возвращались к тому большому дубу, под которым устраивали перекус, расстелив плед. Наши лошади паслись, пока мы кушали. Изабель всегда обожала сладости: шоколадный бисквит, шотландское песочное печенье и даже банановый хлеб. Я всегда удивлялась, как же она умудряется съедать всё это почти каждый божий день и при этом выглядеть как дюймовочка! Это было уму непостижимо! Мне стоило съесть одно предложенное ею пирожное, как я сразу чувствовала надутость живота. — Что вы кушали там? — спросила она меня. — Кормили неплохо, — с набитым ртом и наслаждением от того, что я могу при ней так согрешить, произнесла я. — Каши, рыба, мясо, всё горячее и свежее. — Крошки из твоего рта летят прямиком на меня! — она счастливо засмеялась. Конечно, я вела себя прилично на всех публичных и семейных мероприятиях, стараясь помнить о каждом своём движении, но стоило нам остаться вдвоём, как я могла закатить рукава и неприлично громко рассмеяться. Изабель была в полнейшем восторге от такой новой меня. Она шутила и, видя от меня долгожданную реакцию, прыгала от счастья. То, что я стала проще относиться к жизни, заслуга лишь моих покойных друзей. Мне нравилась наша утренняя традиция так же, как и вечерняя. После ужина мы обязательно шли в какую-нибудь комнату, зал или галерею, где она рассказывала мне о создании этого места, чем руководствовался архитектор, что означает тот или иной предмет, цвет и всё в этом духе. Это получилось спонтанно, мы просто не знали чем себя занять и решили продолжить тот давно прерванный тур по всему дворцу. Я могу сказать больше: даже в этот небольшой период между обедом и ужином, мы всегда были чем-то заняты. В один день мы просто достали первую попавшуюся книгу из библиотеки и обсуждали её. В другой день я рассказывала истории с корабля, либо же снова изливала душу, что оказалось довольно приятным опытом. Мне становилось легче после того, как я раскрывала что-то личное и делилась своими размышлениями, ведь она пыталась разобраться в моих словах вместе со мной, пыталась понять меня, делилась и своими мыслями. Не знаю, смущала ли кого-нибудь такая наша дружба, да и в то время мне было всё равно, ведь мы не делали ничего незаконного и извращённого. Я просто любила её, а она позволяла мне это делать. В любом случае, тогда ещё никто не делал нам ненужных замечаний и не высказывал прямолинейных грубых слов, поэтому мы наслаждались каждым моментом проведённым вместе. Мы были в уединении, в тёмном углу зала, в тени, стараясь не мешать никому и прячась ото всех. С членами её семьи я старалась держать нейтралитет и, благо, мне удавалось. Если я не видела Уильяма и Сьюзан Баррингтон, то вот Шарлотта снова стала появляться в поле зрения, заходя в наше крыло. Сейчас мне думается, что она была мне по-своему рада. Когда приезжала я, то занимала полное внимание её сестры и Шарлотта снова могла надменно вилять хвостом перед Áрне, который становился свободным от компании Изабель. В то время все были в выигрыше, кроме, пожалуй, самого Áрне. Я не проводила с ним много времени и сейчас корю себя за это, ведь я помню его глаза, наполненные грустью, когда Изабель снова и снова уводила меня от него. Мы общались с ним за приёмами пищи и иногда всё же пересекались в течение дня, но этого было слишком мало для брата и сестры, которые всегда были вместе. Но я вернулась с войны и должна была уехать снова, а тут меня ждала девушка моей мечты. Я была молода и по уши влюблена, так отчего же я не могла проводить с ней всё своё время, если и она сама жаждала этого? Но всё имеет свойство кончаться, как и эти две насыщенные недели. Они подошли к концу и последний наш день был просто невероятно печальным и тоскливым. Вечером за мной должна была приехать машина, сразу после ужина, поэтому мы решили провести этот день как обычно, не нарушая свои неназванные традиции. Позавтракав (даже больше сделав вид, ведь аппетита не было), мы сели на коней и помчались в свои излюбленные места. Эта поездка сопровождалась лишь стуком копыт, ведь мы молчали, будто были в трауре. Когда мы снова сели на мягкий плед, Изабель выложила разные закуски, но к ним никто так и не притронулся. Мы сидели молча, стараясь запомнить этот момент таким, каким он был. И, по всей видимости, получилось, потому что как сейчас я помню эти почти облысевшие жёлтые холмы, которые, казалось, затронула не только погода, но и сама война. Яркое солнце, выходя из-за серых туч, слепило наши глаза и отблескивало на вороных конях, которые паслись неподалёку, размахивая хвостами. Запах её любимых шоколадных брауни смешивался с цветочным, создавая сладкий приторный аромат, который заполнял мои ноздри. Она снова положила свою голову на моё плечо и наши ладони сплелись. В тот момент я хотела признаться ей в любви, но разве я не сделала это ещё тогда, в том тёмном кабинете? Мы сидели очень долго и уже опаздывали к ужину, но двигаться совершенно не хотелось. Мы жаждали только одного, чтобы время остановилось и мы навсегда замерли в таком положении, будто одна из картин в галерее дворца Аддерли. Возможно, вам интересно, почему же я всегда говорю от лица двоих? Может быть, скажете вы, что я была единственной в своих прекрасных чувствах и она не разделяла их? Отчего же мне сейчас постоянно повторять о том, что «нам было грустно», «мы не хотели прощаться» и всё в этом духе, если я даже не надеялась на взаимность? А вот почему. Слушайте же. В тот момент, когда мы собрали всю еду, сложили плед и подошли к лошадям, она взяла меня за рукав и снова потащила к дубу. — Ты поцеловала меня тогда, — чёрные глаза на секунду впились в меня, затем смущённо опустились на землю. Она игралась пальцами, крутила своё кольцо, снимала и надевала его, подскакивая при этом на носочки и снова опускаясь. Я же стояла как каменное изваяние, особенно после её слов, которые и вовсе парализовали меня. Когда она не дождалась ответа (но ведь вопрос и не был задан), она снова подняла глаза и как-то исподлобья посмотрела на меня, тихо произнося: — Я и не думала, что могу чувствовать к тебе то, что должна была чувствовать к Áрне. Но после того поцелуя, когда ты так спешно покинула дворец, я всё полагала, что ты просто меня ошарашила и я ничего не ощущаю. Право, я хотела, чтобы ты изволила вернуться, чтобы я могла дать тебе пощёчину! Но знаешь, чем больше я отрицала все свои чувства, чем больше проводила времени с Áрне, тем больше находила в нём тебя и в один момент я это поняла. Я постоянно искала в нём тебя, понимаешь? И когда я осознала, что он не ты, то смогла осознать то, что всё время было на моей душе! Я поняла, что всё это время я обманывала себя и пыталась быть правильной! Я пыталась говорить ему приятные вещи, старалась делать его счастливым и он, действительно, такой милый и прекрасный человек, но как же я обманывала и его, и себя! Ведь когда ты поцеловала меня, то отобрала всю мою надежду быть счастливой с кем-то другим! А теперь я не знаю и только догадываюсь, что ты чувствуешь ко мне, ведь с тех пор прошло не несколько месяцев, а целые года! И я терзаюсь, не могу нормально спать, ведь каждый прожитый день на этой неделе лишь приближал твой отъезд, а я только сейчас набралась храбрости сказать тебе это и... Я схватилась за её раскрасневшиеся щёки и припала к губам, которые мучили меня всё то время, о котором она говорила и даже больше. Она прижалась ко мне, хватаясь ладошками за талию и становясь на цыпочки. Я не знаю как описать то, что тогда почувствовала. Этот первый взаимный поцелуй вышиб землю из под моих ног. Конечно, фигурально выражаясь, ведь я старалась стоять прямо и неподвижно, чтобы моя дорогая Изабель смогла прижаться ко мне ближе. Все последующие года я лелеяла это воспоминание и даже пыталась перенести его на бумагу, настолько мне хотелось проникнуться этим мгновением снова и снова, но художник из меня всегда был никакой. Разорвав долгий и нежный поцелуй, мы соединились лбами и прикрыли глаза, наслаждаясь моментом. — Я люблю тебя, — произнесла я лишь одними губами, стараясь не разрушить этот момент своей поспешностью. Мы подготовили лошадей и выдвинулись обратно в замок, уже окончательно опоздав на ужин. Поездка обратно была омрачена тоской, ведь мы понимали, что если бы признались друг другу раньше, то у нас было бы больше времени. Отдав лошадей, мы разошлись по своим комнатам, послав друг другу печальные взгляды. Я собрала свои вещи и прислуга сообщила, что машина уже подана. Когда я вышла, все члены как моей, так и английской королевской семьи стояли на подъездной дорожке, провожая меня. Баррингтонам я лишь пожала руки, а с родными обнялась. Мама снова заливалась слезами, папа гордо мне кивнул и даже отдал честь, Áрне в сочувствии поджал губы, а Изабель не выразила не единой эмоции, только вот её глаза неестественно блестели. Она сдерживалась и старалась не заплакать на глазах у всех. Чтобы не испытывать её, я быстро села в машину, оставляя всех позади. Когда мы проехали ворота, я постаралась подушечками пальцев смахнуть слёзы. В который раз я уезжала из этого места со смешанными чувствами. В начале декабря с верфи Британии спустился на воду линкор «Герцог Йоркский», как раз, когда я вернулась на флот, меня назначили на него. Это была такая же большая и смертоносная машина, как и «Бархэм», но я видела как пал последний, поэтому теперь не чувствовала себя в полной безопасности. Конечно, у меня было меньше шансов умереть, чем у солдат на суше и в воздухе, но это не делало нашу работу менее опасней, ведь большая часть войны прошла на воде и дальнейшем именовалась «Битва за Атлантику». Заводить новых близких знакомых я не хотела, так как боль от потери Томаса всё ещё пульсировала в моей груди и я знала, что где-то там есть и Ирэн, но она уже казалась потерянной для меня. Уже тогда я писала ей письма и не получала ответы. Но не всё в жизни получается так, как того мы хотим. Весь последующий год, вплоть по май 1943 года наш корабль действовал в составе дальнего прикрытия арктических конвоев и за это время я сдружилась с один парнем. Мэттью Смитом. Не сказать, что он был обаятельный и красивый, как Томас, но ему был присущ свой шарм. Высокий, тощий, с близко посаженными глазами и всегда неряшливыми волосами, он обладал сложным и замкнутым характером. Даже не знаю, как и мы сошлись с ним, ведь и я вернулась к своей тактике нелюдимости. Просто в один день он сел рядом со мной за обедом и попросил рассказать о том, чем кормят норвежских солдат и что же он ест сегодня. Думаете, он просто хотел со мной подружиться? Нет, он был настроен весьма серьёзно. В тот день нам подали рыбу, которая показалась странной моему новому знакомому и он решил, что так как я норвежка, то смогу объяснить что это такое. Я объяснила только то, что это великое заблуждение, что норвежцы знают всю рыбу и по вкусу могут определить вид. Да и, собственно, я больше предпочитала мясо. Так завязался наш разговор и я думаю, что не подай нам тогда эту рыбу, мы бы так и остались незнакомцами. Возможно, мне стоит отправить благодарственное письмо тогдашнему куку? — Папа постоянно пил, — рассказывал мне Мэттью, — один раз даже приполз домой без одежды, представляешь? Пропил и её в тот вечер. Он сидел напротив моей койки и начищал обувь, а я лежала с книгой на груди. Вокруг было шумно. Мои сослуживцы были такие же, как и на «Бархэме», вот только теперь я не хотела играть с ними в карты, футбол, домино и прочие азартные, и не очень, игры. Я не хотела ни к кому привязываться, хотя и понимала что это неправильно, ведь мы являлись командой, которая должна была работать как слаженный механизм и, чтобы механизм работал без скрипов, мы должны были общаться и узнавать друг друга. Но мне хватало и того, что я достаточно открывалась для Мэттью. — А мама каждый раз мыла его и пыталась нежно привести в чувство, — продолжал он. — Ненавижу его. — Ты словно кисейная барышня! — с верхней койки свесился Чарли Даунсон, наш медик. — Вот мой отец прикончил мою мамашу из-за того, что она не дала ему дочитать газету! Я сморщилась и постаралась продолжить читать свою книгу, которую купила в нашем мини-магазине на корабле. «Частная жизнь» Ноэла Кауарда. Это была романтическая комедия, что я так не любила, и именно поэтому разговоры моих сослуживцев вокруг привлекали всё больше моего внимания, даже если в них присутствовала бессмысленная бравада. — А тебе так понравилось то, что осталось от твоей мамаши, что ты пошёл сюда? — раздалось откуда-то из комнаты. Все засмеялись, включая Чарли. Мэттью молча продолжил начищать свои ботинки. — Ты один в семье? — тихо спросила я. Все остальные начали галдеть и смеяться. — У меня была сестра, в десять лет умерла от брюшного тифа. Я чертыхнулась про себя, что задела больную тему. После этого мне показалось, что Мэттью совсем ушёл в себя, не сводя взгляд со своей обуви. Я вздохнула и попыталась продолжить читать, но когда главная героиня разбила тарелку о голову своего возлюбленного, я захлопнула книгу и села на койке с одной мыслью: читать это было невозможно, уж лучше слушать про чужих мамаш. — А у тебя? — Мэттью на секунду посмотрел мне в глаза. — Старший брат. — Áрне? — он улыбнулся. — Какое-то время про вас писали газеты. — Да, — я поджала губы. — Наш отец и Уильям Баррингтон хотели заключить союз. Предполагалось, что Áрне женится на его старшей дочери, но он влюбился... Я запнулась. — Влюбился в младшую? — Мэттью усмехнулся, а я сглотнула и он снова посерьёзнел. — Да, влюбился, — я сказала это таким тоном, который давал понять, что далее я не скажу ни слова. Я взяла жёсткое и совершенно невкусное печенье, которое также купила в том киоске и решила выйти подышать свежим воздухом. Уже опустилась ранняя ночь, отчего на палубе было тихо, спокойно и прохладно. Я села на небольшой выступ рядом с главным орудием и подняла голову, чтобы посмотреть на звёздное небо. Война войной, но такие тихие моменты были дороги и всегда приятны. Тихий шум рассекаемых волн заполнил мои уши, которые устали от криков снизу. Открыв печенье, я стала грызть его. — Не жалко зубы? Знаете, чем отличался Мэттью от Ирэн и Томаса? Тем, что любил идти напролом везде, в том числе и в общении. Он, возможно, и понимал, что я не хотела вести беседы и тем более продолжать тот разговор, но он был человеком, который всё-таки либо докопается до правды, либо нарвётся на то, что его пошлют восвояси. — Не печенье, так Чарли выбьет, — жуя, проговорила я. — В прошлый раз он уложил меня на лопатки. — Не понимаю, зачем ты ввязываешься в эти бои, — Мэттью принял предложенное печенье и теперь мы оба хрустели этим безвкусием. — Это было один раз, он оскорбил... — я запнулась. В тот день, когда меня уложили на лопатки, все столпились на палубе вокруг Чарли, который одерживал победу в кулачных боях и вёл себя так, будто ему это ничего и не стоило. Я просто смотрела и не собиралась принимать участие в этом сомнительном занятии, но вот только после очередной победы он вскинул руки вверх и воскликнул что-то о том, что когда мы вернёмся домой, он поимеет принцессу Изабель. Она всегда была популярна у солдат и у некоторых я даже видела её фото, ведь в отличие от своей сестры она была красива, горяча и даже на чёрно-белых картинках был заметен огонь в её глазах. — Ты решила яро защитить честь её Высочества. — Если бы эмоции не взяли надо мной вверх, я бы его одолела, — я посмотрела на горизонт, вспоминая неприятный хруст в спине, когда меня кинули через плечо. — Что тут скажешь, твой первый удар почти снёс ему зубы. С минуту мы молчали и хрустели печеньем, как вдруг он произнёс: — Она знает, насколько серьёзно ты относишься к защите её достоинства? — Что тебе до этого? — я начала злиться из-за его неспособности остановиться в нужный момент. — Я не ищу друзей и такие личные беседы меня не интересуют. Я встала в расстроенных чувствах и решила, что с меня хватит такого вторжения в мою душу, как он произнёс: — Не только брат влюбился в неё, верно ведь? Сначала у меня появилось дикое желание выкинуть его за борт, но когда я увидела этот взгляд то осознала, что он был, всего-навсего лишь сочувствующий. Он не говорил это с целью унизить меня, выведать страшную тайну и потом рассказать всем, что я извращенка, нет. В его взгляде было сострадание и понимание. — Верно, — почти неслышно ответила я. Он постучал по месту рядом с собой и я присела обратно, сжимая пачку печенья и зубы. Именно с того вечера я стала позволять ему проникать в тайны моей личной жизни, которую всегда так бережно оберегала, ведь Мэттью искренне мне сопереживал и оставался другом, несмотря ни на что. С 8 мая 1943 года мы стали флагманским кораблём Флота метрополии. В июле совершили поход в норвежские воды, в ходе отвлекающей операции. Скажу честно, даже одно знание, что мы так близко к моей родине, отзывалось в моей груди чувством, которое можно было описать только как ностальгия. Чем дольше я служила Британии, тем меньше скучала по Норвегии. Мне было стыдно из-за этого, но сейчас я могу сравнить это чувство с переездом, когда ты меняешь одну страну на другую и последняя становится тебе роднее. Конечно, Норвегия всегда оставалась в моём сердце, но воспоминания о прошлой жизни там стали блекнуть. В октябре 1943 года мы прикрывали американский авианосец «Рейнджер», а затем нас снова поставили в защиту арктических конвоев. Всё это продолжалось долго и, я могла бы сказать, частенько нудно. Бои были яркие, конечно же, адреналин кипел в крови, когда ты знал, что есть шанс взорваться за одну секунду. Да и атаки самолётов, по меньшей мере, бодрили. Но мы держались на плаву. Лишь все эти морские путешествия от точки А до точки Б на безопасном пути, утомляли. В такие периоды я любила сидеть на своей койке, достав ручку, листок бумаги и рассказывать в письме своей дражайшей подруге собственные мысли. Я изливала на бумаге всё, о чём мне думалось: когда кончится война, кончится ли она и сможем ли мы отпраздновать победу. Что будет дальше, чего нам ждать, вернулись ли я в Норвегию, хочу ли я в Норвегию. Мысли о том, чтобы остаться служить Британии уже витали у меня в голове, так как я не могла представить свою жизнь без Изабель. Я даже не хотела вспоминать те времена, когда мы лишь переписывались, надеясь на одну встречу, ведь теперь я не могла представить свою жизнь без неё. Я настолько прониклась к ней самым светлым чувством, я так сильно скучала, что мне думалось, что я без зазрения совести преклоню колено перед королём Англии и буду служить их короне, лишь бы быть рядом с ней. Я так сильно её любила, что готова была склонить голову и быть королевским пажом, если бы это означало просто находиться с ней в одном замке. Я оставлю суждение о правильности моих чувств на вас, так как сама до сих пор не могу трезво судить, были ли глупы такие мысли или же наоборот. Я знаю, что ради этого человека я была готова на всё и даже сейчас я не уверена, насколько это здраво. Собственно, время шло, и пока я строила планы на своё военное будущее в Британии, наступил тот самый 1945 год, который ознаменовался нашей общей союзной победой. Наш линкор пришлось отбуксировать в ремонт и, пока мы стояли в верфи, нам сообщили, что Берлин пал, немцы капитулировали, о чём ночью был составлен соответствующий акт. Я всё ещё не могла поверить, никто не мог, но газетчики кричали об этом на каждом углу, взбрасывая руки и брюзжа слюнями. Люди, даже незнакомцы, поздравляли друг друга, все ходили с широченными улыбками, чего не было довольно давно. На всём этом фоне раздавались крики из радио и громкоговорителей о том, что наступила долгожданная победа. Все, казалось, сходили с ума, пели, танцевали и прыгали от счастья! В сентябре наш корабль принял участие в церемонии подписания капитуляции Японии и, наконец-то, можно было возвращаться домой. Домой ли? Снова я задавалась себе этим вопросом, ведь мой путь лежал не в освобождённую Норвегию, а в уже родную Англию. Я не знала где моя семья находилась в тот момент, почта всё ещё не восстановилась, а обычные телефоны, даже будки, были переоборудованы под военную стезю, отчего просто позвонить в Англию и попросить к телефону короля для меня было, мягко сказать, проблематично. И, честно сказать, я боялась услышать, что моя семья вернулась в Норвегию, ведь это бы означало, что мне бессмысленно ехать в Аддерли, а я жаждала лишь этого и ничего другого. Я хотела вернуться в Англию к Рождеству, посетив все нужные места, получив все медали и пожав все протянутые руки. И я, действительно, вернулась к великому для этой страны празднику, только вот не в замок Аддерли, а в Эшкрофтский дворец, что был в Лондоне. С Мэттью мы попрощались в незнании увидимся ли когда-нибудь, ведь он хотел уехать в Соединённые Штаты Америки и построить карьеру военного там. Стоя на верфи в оживлённой толпе, он протянул мне руку. — Ну, пиши мне, Сáндберг! Я бы соврала, если бы сказала, что прощаться с ним было легко. Это был единственный, помимо Изабель, человек, который знал мою тайну и ту меня, которая я есть на самом деле. Вместо ответа, я крепко обняла его и лишь когда мы стали расходиться, я прокричала, что принцесса Норвегии всегда будет рада ему. Сидя в автомобиле, везущем меня навстречу родным, я поправляла чёрный галстук свой парадной формы, стараясь не слишком задевать накрахмаленный воротник, ведь почувствовать себя снова чистым и опрятным человеком было приятно, да и предстать перед Изабель в неряшливом виде мне не хотелось. Теперь уже многочисленные медали блестели на моей груди, а я, чувствуя их тяжесть, старалась не думать с каким трудом они мне дались. Казалось, что всё это было незаслуженно и только те, кто погиб смертью храбрых, заслуживают эти награды, а моя награда была одной единственной — жизнь в послевоенном мире без гнёта фрицев и постоянной угрозы смертью. Встретили меня, как полагается, со слезами на глазах. Мои родители и Áрне были ещё здесь. Они все разом постарались обнять меня, а когда же я снова смогла дышать без стеснения, моя дорогая Изабель повисла на моей шее, пачкая мой воротник своими слезами. То, что моя семья была здесь, объяснилось тем, что они не хотели отправляться в Норвегию без меня, но помимо этого был ещё один фактор, который задержал их здесь. Шокирующий фактор, который оказался стимулом для меня вернуться обратно на фронт, которого теперь уже не было. — Она согласилась, — мой брат скромно улыбнулся и смущённо наклонил голову. Пока он краснел и пытался сдержать себя, чтобы не пуститься в пляс от своего счастья, я старалась держать лицо нейтральным, а дыхание ровным. Мы сидели в сером кабинете, который выделился Áрне как будущему зятю и я всё обводила его взглядом, пытаясь выловить что-то, что отвлекло бы моё внимание от новости, которая убила меня и моё желание здесь находиться. Я не была глупа и понимала, почему она согласилась и почему, возможно, она сделала это не из любви к моему брату. Это было ожидаемо, ведь наши отношения с ней никуда бы нас не привели, ни в то время, ни сейчас. Спустя очень много лет, я могу сказать вам, что ничего не поменялось. Конечно, люди, такие как я, всегда боролись, всегда сопротивлялись мнению большинства. Молчали, терпели, даже проживали свою жизнь в полном одиночестве или вообще не доживали до старости, ведь если правда всплывала наружу, то либо ты сам кончал с этим, не в силах справиться с жестоким миром, либо этот жестокий мир с «праведными» людьми уничтожал тебя, понимаете, о чём я? Думаете, я не осознавала, что тот поцелуй, тот взаимный нежный прекрасный поцелуй между нами, ничего не изменил бы? Я могла бы сказать, что он ничего и не значил, но нет, он был значим, но изменить ситуацию он бы не смог. Мы публичные люди, за которыми следили журналисты, репортёры, да и вообще вся страна, которая полна теми самыми «праведными» людьми. Мы лицо наших родин, которое должно быть идеальным, чистым и безупречным, должно быть тем, чем мы никогда не являлись. Точнее, не являлась я, ведь Изабель сделала правильный выбор для себя и для королевской семьи. Был ли у меня шок, когда я узнала об их помолвке? Нет. Я ощущала горечь, печаль, грусть и треклятый ком в горле, но никакого удивления. Я знала, что всё так и будет, не Áрне, так какой-нибудь другой мужчина, ведь это было правильно и никак иначе. У нас с ней не было бы будущего даже если бы мы были бедняками из села в лондонском пригороде, понимаете? Какое будущее между двумя девушками в те времена? Я всё это знала и понимала, но как же больно иногда смириться со своей судьбой, натянуть улыбку, поднять голову и идти дальше, как ни в чём не бывало. Я ненавидела это смирение, но именно оно, в последующем, и являлось частью моей жизни долгое время. Я ощущала себя героем не потому что прошла войну, а потому что несла это тяжёлое бремя покорности своей нелёгкой судьбе молча и с достоинством. И чтобы вы понимали, говоря это, я забегаю далеко вперёд. Тогда же смириться со свадьбой Изабель мне было сложно, поверьте. Вечером того же рокового для меня дня, я хотела закрыться в своей комнате, остаться наедине с собой и попытаться привести в порядок мысли. В порыве я скинула свой китель на пол, отчего медали неприятно звякнули и я поморщилась. Подходя к окну, я ослабила галстук, который душил меня всё это время. Не так ощутимо, как слова Áрне, но, тем не менее, тоже неприятно. Но не успела я даже выдохнуть, как Изабель ворвалась в мою комнату и порушила все планы на одиночество. — Не смей меня осуждать! — с порога заявила она, хлопая дверью и взмахивая руками. — Я ни слова тебе не сказала, — я продолжила смотреть в окно, набирая в грудь побольше воздуха, чтобы успокоиться, ведь видеть её было больно. Я знала, что она никогда не станет моей и, смотря на неё, я чувствовала, как сквозь меня проходит поток смешанных эмоций. Может быть, другие люди, смотря на объект своих постоянных мыслей, чувствуют прилив надежды на лучшее, но я лишь ощущала негодование. — Это и убивает меня, Эмма! Скажи хоть что-то, прошу тебя! Она быстро подошла ко мне, дотрагиваясь до моего напряжённого плеча, но я сразу же дёрнулась, давая понять, что такие жесты мне не желанны, по крайне мере не сейчас. Боковым зрением я видела её блестящие глаза и прикрыла свои, чтобы собраться с духом, успокоиться и не травмировать её своими нетипичными резкими движениями и острой реакцией. Я почувствовала как она, всхлипнув, отошла. Именно это и привело меня в чувство. — Прости, — я протянула руку, боясь, что её оттолкнут. — Прости меня. Мы обнялись и её слёзы начали пропитывать мою рубашку, отчего на моей душе становилось всё тяжелей, ведь я могла принять свою боль и справиться с ней, но видеть как эта же боль сидит и в ней, было невыносимо для моего и без того кровоточащего сердца. Я держала её в своих объятиях, поглаживая по спине и сдерживая свои слёзы, думая о том, что в этой жизни ничего не вечно. Ни я, ни она, ни это здание и даже этот город, ведь всё всегда приходит к своему логичному завершению. Я знала, что всё наше общение с ней не вечно. Знала, что в один день (возможно, в день её свадьбы) мы обрубим все концы и нас больше не будет связывать ничего. Мы отдалимся и забудем друг друга, словно и никогда не были знакомы. Но вот я стояла тут, в настоящем, держала её, ощущая благодарность за этот момент. Ведь когда всё подойдёт к концу, я буду помнить то, какой хрупкой она была в моих объятьях.