The White Crown

После того рокового дня я не виделась с Изабель, лишь только с опустошённым Áрне. Он не кидал в меня проклятья и я была удивлена. Думала, он расскажет всё нашим родителям, до которых эти позорные слухи ещё не дошли. Предполагала, меня выгонят из семьи и отрекутся от дочери. Но в то время он был для меня загадкой. Его поведение казалось странным, ведь оно было всего лишь отчуждённое, а никак не агрессивное или обиженное. Мне дали сутки на сбор вещей в поместье в Брайтоне и вот уже машина, как всегда это было, ждала меня у ворот. Мне было неспокойно, ведь на тот момент я не знала куда попаду, в какую степь меня занесёт. Буду ли я снова служить на корабле или меня отправят на передовую? Я была с полным багажом знаний почти во всех сферах, поэтому догадаться было сложно. Уже спустившись по лестнице, рядом со мной, с глухим стуком, приземлился конверт. Я подняла голову и там стояла моя Изабель. Её лицо потеряло все краски, она выглядела так, будто не спала всю ночь и только заливалась слезами и, конечно же, так и было. Я подняла конверт и он оказался увесистым. Я снова посмотрела вверх, на её бессмысленное и пустое выражение лица. Мне не оставалось ничего, кроме как продолжить идти, но я всё смотрела на неё. «Иди» — одними губами произнесла она и моё сердце в этот момент разбилось от того, насколько безысходная у нас была ситуация. — Я вернусь, — сказала я, даже не стараясь снизить тон своего голоса. Пусть бы слышали все, кто находился в этом поместье. Я хотела, чтобы эти стены, прислуга, чтобы все знали, что я не собираюсь просто пойти и кинуться на штык корейца или же лечь под танк. Я собиралась вернуться и пусть все подавятся тем, что я останусь в живых. На выходе я встретила пустое лицо брата, который посматривал на машину с приглашающе открытой для меня дверью. — Áрне, — я не знала что говорить в такой ситуации и мне было бы легче, если бы он здесь не стоял. — Я хочу, чтобы ты знала, — он перевёл на меня взгляд и за всё время его равнодушия, в его глазах наконец-то промелькнула жалость. — Я не принимал участия в этом решении. Он повёл рукой в сторону чёрного автомобиля. В тот момент меня интересовало одно: к чему именно относилась его жалость в глазах: ко мне или же к себе? — Я никогда не хотел отправлять тебя туда, — тихо сказал он и от этих слов, от этого тона, мне захотелось залиться слезами на его груди, но я лишь задрала подбородок, как полагает военному и спросила: — Я заслужила, разве нет? Он не ответил, только крепко пожал мою руку и скрылся в поместье. В машине я распаковала конверт. Там были её письма ко мне, который она писала во времена Второй Мировой, но не могла отправить, и Кентерберийский крестик, который она часто носила с собой. Я была, как и все в моей семье, лютеранкой, но её крест я носила с собой всегда, как и именные жетоны, которые мы, военные, никогда не снимали. По ходу всей долгой дороги, я всё гадала, отчего же Áрне не злился на меня, не кричал, не обвинял? Что же за сострадание поселилось в его глазах перед моим отъездом? Я не ведала. И предположений не было и вовсе. Меня определили в специальный отряд коммандос, в 42-е подразделение, куда собрали всех неплохо подготовленных добровольцев, как из Англии, так и других стран. Изначально нас было 220 человек, мужчины и женщины. Во времена Второй Мировой я слышала о таких подразделениях, они были намного больше и собирали в себе абсолютного каждого, кто хотел к ним присоединиться, обучая и преобразовывая крестьянина в военного. Бóльшая часть таких подразделений распалась после победы, но вот я попала в то отделение, которое сохранилось и по сей день. Здесь были в основном профессионалы своего дела и ветераны. Мы перешли под независимое командование одного подполковника, Майкла Джонсона, который нёс за нас единоличную ответственность. Знаете, что это означало? Что мы не подчинялись никому. Он не обязан был советоваться с вышестоящим штабом для любого шага или наступления. А ещё это означало, что мы были одни, со своей «гражданской» одеждой и оружием, которое Америка даже в то время пыталась продавать каждой стране. Британцам и другим моим сослуживцам, которые не являлись американцами, было сложно привыкнуть к технике США, но выбора, скажу вам, нам не оставалось. Описывая нас, я могу сказать проще: представьте себе группу людей, которые похожи на партизан: скудный выбор оружия, не всегда военная форма и действующие, как правило, тихо и скрытно. Сначала нас отправили в Бикли, что рядом с Лондоном, там была точка сбора военных и, как предполагалось, обучающая школа коммандос. Именно здесь проходили подготовку все подразделения во Вторую Мировую Войну, а сейчас же, это был просто пункт сбора всех военных подразделений, которые после определения отправились бы туда, куда им был заказан путь. Именно здесь я встретила того, кого совсем не ожидала увидеть. — Сáндберг, ты ли это? Мэттью Смит. Тот самый сослуживец с «Герцога Йоркского». Тот самый друг, который сумел проникнуть мне в душу. Тот самый человек, с которым мы прошли довольно долгий путь. Я была так рада его видеть, что мне хотелось кинуться ему на шею и попросить больше не отходить от меня, но пытаясь сдержать этот порыв, я лишь приобняла его и громко похлопала по плечу. Когда мы отошли друг от друга, я всё-таки схватила его за руку, пожимая и не отпуская, ведь он был мой ангел-хранитель, который появился в самый нужный момент. — Вот уж не ожидал увидеть тебя в пехоте! Он тоже был рад видеть меня, ведь его светлые глаза были отражением моих. — Кто бы говорил! Как ты попал сюда? Почему не флот? — Я могу задать тебе тот же вопрос, — он улыбнулся. Именно его присутствие в дальнейшем успокаивало меня и давало надежду на лучшее, даже в таких ситуациях, когда этой же надежде не было места. — У нас теперь будет достаточно времени всё обсудить, верно? — я всё не отпускала его руку, боясь, что он исчезнет. Думаете, я слаба, раз вот так вот готова была расплакаться на его груди? Нет, вы просто не представляете, насколько мне было страшно знать, что я иду не просто на смерть, но ещё и убивать. В академии меня готовили к этому. Готовили к тому, что враг не есть человек, а лишь объект и цель. У нас были психологические подготовки, где нам почти что промывали мозги на эту тему, но выйти и убить живое существо? Я понимала, что это правильно для самообороны, но, чёрт возьми, разве от знания когда-то становилось легче? Когда я служила на линкоре, я знала, что нашими действиями умирают тысячи, но когда ты грузишь снаряды для своего корабля, не ты жмёшь кнопку пуска, понимаете меня? Ты делаешь всё, чтобы не потопили твоё убежище, но пока ты грузишь снаряды, бегаешь вокруг лифтов, ты всё ещё не жмёшь спусковой курок, нацеленный на живое существо! Это как подать патрон снайперу и никогда не выстрелить. Но сейчас я была тем самым снайпером и патроны подавала я сама себе же. И я говорю вам буквально. Ещё одна причина моего страха заключалось в том, что мне, действительно, выдали снайперскую винтовку, что означало только одно: убивать я буду целенаправленно. С того дня я и Мэттью практически не разлучались. — Вест-Пойнт тебе не Сандхёрст, но там тоже было довольно сложно, — говорил он мне. Мы сидели на корточках в длинной очереди на очередной медицинский осмотр и пытались узнать те новости, которые упустили друг о друге. — До сих пор не могу понять, почему именно Америка. Ты ведь мог пойти со мной. — Я понимаю принципы, которым следует каждая академия в Англии, а моя душа требовала чего-то нового, понимаешь? Другое обучение, другая техника, даже другой подход к самой жизни! Я не могла этому возразить, так как совсем недавно узнала, что мне выделят винтовку М14, о которой я слышала, но никогда не держала в руках. Британское вооружение было на то и британским, что им пользовались и им учили пользоваться в любой академии Англии. Не подумайте, мы не настолько ограничены, ведь мы изучали и вооружение врага, конечно же. Но все секреты для меня были открыты только в патриотичной винтовке Ли-Энфилд, ведь именно с таким оружием я проучилась большую часть в Сандхёрсте. А вот Мэттью, благодаря обучению в США, легко справился с новым оружием. — Зачем вернулся? Тебе же нравилось там, насколько я могла судить по тем письмам, что ты иногда писал мне. — Я, считай, не вернулся. Я ведь тут как военный из США, понимаешь? — Очередная миротворческая операция? — А ты говоришь так, словно приехала сюда не из альтруистический побуждений. Я промолчала. Очередь не двигалась. Затылком я начала биться об облупившуюся стену, так как сидели мы тут уже пару часов и всё предвещало, что просидим и того больше. — Как ты попала сюда? — прямо спросил он меня и всё-таки съехал на холодный пол, который с виду был грязный, но запах хлорки, исходящий от него, доказывал обратное. Я же осталась сидеть на корточках, так как дул сквозняк и я знала, если бы я присела на ледяной пол, меня бы никто тут не лечил. — Понимаешь ли, — я прекратила биться о стену и вздохнула, не зная как всё рассказать, — я совершила поступок, недостойный принцессе. — Перебила короля во время торжественной речи? — Стала любовницей жены будущего короля Норвегии, — тихо ответила я так, чтобы никто из галдящих людей вокруг не услышал моё позорное признание. С минуту он молчал и пытался разобрать моё предложение, составляя логическую цепочку. — Ну даёшь, Сáндберг! — воскликнул он и многие рядом стоящие и сидящие обернулись на нас. Я шлёпнула его плечо и встала, не желая продолжать разговор, так как ушей для него теперь было предостаточно. После всех проверок и подготовок наступил сентябрь, а там нас перекинули в Японию, где выдали тёплую зимнюю военную одежду и ещё больше оружия, которое было, к моему сожалению, абсолютно всё американское. Наше количество росло. По пути к нам присоединялись новые люди, но знаете, легче мне от этого не становилось, ведь уже в октябре нас погрузили на два крейсера и вскоре мы уже совершили целую серию рейдов на побережье Вонсана с целью нарушить работу транспортных объектов Северной Кореи. Не знаю как остальные, но я чувствовала себя партизаном, ведь то, чем занимались коммандос, являлось деятельностью почти идентичной. Мы закладывали взрывчатки на железнодорожных путях и быстро отступали назад, пока враг нас не видел. Мы ломали их технику и всё что её касается. Проще говоря, мы работали как теневой отряд, который гадит и убегает, но до убийств тогда ещё не доходило. Вот только адреналин плескался в крови просто из-за знания, что мы на чужой территории и если допустить малейшую ошибку, то завяжется бой. Но действовали мы слаженно, как механизм надёжных часов. Когда всё складывалось так удачно и нас не замечали, я даже радовалась. Иногда я сидела и думала, что в принципе, я ведь и желала для себя такой жизни. Если всё сложится хорошо, то я вернусь героем. Количество медалей на моей груди возрастёт и я докажу всем, что я не мягкотелая принцесса, а достойный чести ветеран. — Ты пригласишь меня в свой вычурный дворец? — Мэттью усмехнулся. Мы сидели в одной из маленьких палаток на побережье. Я чистила свою винтовку, а он издевался надо мной. — Я не живу в вычурном дворце, Смит. — Вычурном зáмке? — Вычурной палатке. — Она полюбила тебя за твоё отменное чувство юмора? Так и проходили наши серые будни, насыщенные частым адреналином. Мы продвигались всё дальше, по побережью, и когда была очередная остановка, я любила сидеть в палатке и смотреть на неспокойные воды Японского моря. Теребя в руках Кентерберийский крестик, я читала по одному письму за одну остановку. Ничего нового там не раскрывалось, лишь описание её серых будней, наполненных переживаниями за мою жизнь и здравие. Я безумно скучала как по ней самой, так и по физическому контакту с ней. Когда ты находишься в постоянной грязи, холоде и даже иногда голоде, то воспоминания о тепле, уюте и заботе могут перенести твоё сознание в тот прекрасный уголок счастья, но лишь ненадолго. Читая её письма, я будто чувствовала её присутствие рядом с собою, чем и спасалась в эти трудные дни. Всё это могло продолжаться долго и прекрасно, но в последнем рейде, как раз где мы должны были пробраться на очередную железнодорожную станцию, случилось нечто непоправимое. То, что не даёт мне спать до сих пор. Вы думаете то, что я так нагло предала своего брата это мерзко и ужасно? Вы не знаете и капли о том, какой на самом деле я человек. Нет, не человек. Долгое последующее время я не считала себя человеком после того, что произошло. Всё шло хорошо. Пока сапёры закладывали снаряды по внутренним стенам рельс, я и Мэттью следили за рядом расположенной деревней. Птичка напела нам, что именно здесь, возможно, сидит северокорейское войско и ни в коем случае мы не должны были подпустить их к нашим работающим на рельсах сослуживцам. — Ты видишь их? — Мэттью постарался вжать голову в плечи, прижимая к себе бинокль, — Вот, вот, смотри! Я всмотрелась в указанном направлении через прицел винтовки, чтобы увидеть двух тёмных фигур. Они были довольно далеко, но спешно надвигались в сторону наших ребят. — Это не наши, — прошептал он и был прав. Наших тут не было. Совершая рейды мы разгруппировались и теперь каждая группа была в своих отдалённых от нас точках. Единственные наши — это сапёры на рельсах. Я смотрела на людей (как же я старалась убедить себя, что это всего лишь цели), пытаясь рассмотреть их лицо и снаряжение, но было темно и они были слишком далеко. — Это могут быть гражданские, — ответила я. — Не вижу у них оружия. — Ты же знаешь, — Мэттью опустил бинокль и тревожно посмотрел на меня, — если они узнают о бомбах на рельсах, то это подставит под удар всё, что мы делаем! Нам приказали убрать всех, даже мирских, но не допустить провала миссии. Я знала это, но через прицел увидела, как наши сапёры покидают рельсы и ретируются в сторону леса. — Всё, — вздохнула я облегчённо. — Идут к рельсам, Эмма! Эти бомбы предназначены для поезда со снаряжением, а не для них! Нужно убрать их! По всей видимости, слухи о взорванных поездах и машинах достигли и эту деревню, раз эти двое решили проверить рельсы. Поезд должен был прибыть через двадцать минут и если бы они нашли заложенные бомбы раньше, то, возможно, смогли бы успеть их разминировать, либо же вообще нарвались бы на них. Я прицелилась, выдохнула, но на курок нажать не смогла. Я всё целилась, пока эти двое шли к рельсам. Прошло минут десять, двое уже были почти были у железной дороги, как Мэттью произнёс: — Сáндберг, если мы не выстрелим, нас отдадут под трибунал, — он и сам лежал с винтовкой, пытаясь не дрожать, — мой слева. Прошло ещё пару минут, мои руки охладели, а дыхание застревало в горле, вырываясь толчками, что было очень плохо в данной ситуации. Лишь когда эти двое стали осматривать рельсы, мы выстрелили. Сначала Мэттью, затем я. Попадание было исключительно в голову, отчего два объекта свалились мигом. Выстрел прозвенел на всю округу. Вот-вот должен был приехать поезд, поэтому было уже всё равно, выбежит ли кто-то проверить что случилось. Главное было то, что разминировать наши бомбы никто не успел. Я окаменела и не могла сдвинуться с места, отчего Мэттью пришлось меня практически тащить на себе. Миссию мы выполнили. Я не спала три дня. Стоило мне закрыть глаза, как я видела их тела. Стоило в тишине упасть ложке, я слышала свой выстрел. Вы думаете это всё? Что ничего такого тут нет и я просто выполняла задание, ведь на войне другого не бывает? Все мы герои, потому что чётко следовали приказу? Через эти адские три дня я узнала, что это было двое мирных жителей. Двое юных парнишек. Видите ли, у ребят в то время развлечений было немного, вот они и клали монеты на рельсы, чтобы после того как поезд их переедет, искать то, что осталось от них. Вот они и решили в ту ночь положить на рельсы эти медяки, ведь поезд должен был вот-вот прибыть. Кто я для вас сейчас? Для себя я умерла в тот же день. Больше не было никакой Эммы Сáндберг с медалями на груди и гордым взглядом. Была лишь я, хладнокровный убийца и монстр с постоянно мучившей его бессонницей. Меня воротило от себя всё последующее время, отчего сосредоточиться на заданиях было проблематично. — Тебя это съедает, Эмма — как-то раз сказал мне Мэттью. — Но если сейчас давать этим мыслям волю, думать какой ты монстр и что ты могла бы сделать иначе, то в один момент ты допустишь ошибку и убьют уже тебя. Так он пытался вернуть и себя в реальность, ведь страдали мы оба. Я понимала, что необходимость закрыть эту часть воспоминаний в своём сознании жизненно необходима, но это было сложно. Я пыталась, честно, и то, что я выжила, по всей видимости, показатель того, что в то время у меня получилось. — Если не ради себя, то ради Изабель, — говорил мне он. После этих слов мои размышления ушли в сторону Томаса и Ирэн. Я вспомнила, как страдала моя подруга и как трагично она покончила с собой. « Мы должны быть храбрыми, Эмма» — сказала она мне и сама же не последовала своему совету. Эта фраза крутилась в моей голове и я прикладывала все усилия, чтобы она вытеснила мои другие плохие мысли, которые стали теперь часто посещать меня. — Разве я нужна ей такая? — спросила я у Мэттью. — Ты не нужна ей мёртвая, вот что я могу сказать наверняка. Он был прав. Я не могла терпеть и мысли о том, что она может закончить как и Ирэн. Это давало мне сил продолжать существовать дальше. Спустя время наш отряд объединился с американскими ребятами, которые охраняли военнопленных. Я не думала, что в один прекрасный день смогу пасть ниже, чем уже упала в своих же глазах. Но именно так и случилось. Мне и ещё двум моим сослуживцам приказали помочь нескольким ребятам охранять десяток корейцев, работающих над прокладкой железных путей. Я не предполагала, что здесь будут какие-либо сложности для меня и попросила Мэттью принести и мне чего-нибудь пожевать, так как он собирался пойти и встать в очередь на обед. Ничего не предвещало беды: корейцы корпели над дорогой, а мы же просто стояли и смотрели на них. Было до ужаса душно, солнце припекало, отчего моя голова под каской вспотела. Я отвлеклась буквально на секунду, вытерла пот ладонью, как один пленный вскочил и прыгнул на меня. Среагировала я быстро, одним ударом приклада снесла ему несколько зубов, а он, и без того истощенный и уставший, упал и пальцами вцепился в землю, что-то мыча. Я продолжила твёрдо стоять на земле и решила не реагировать на это, как один из охранников произнёс: — Ты это так и оставишь? — в его глазах было то, что я называю предвкушением насилия. Именно с таким выражением люди смотрят кровавые бои, делая ставки. Я знала, что если я и страдаю от того, кем стала, то многие же принимают в себе эту сущность и наслаждаются ею. Вот и он был из таких. — Не лезь, — сквозь сжатые зубы произнесла я. Меня не пугала эта бравада и даже его взгляд, жаждущий веселья, не производил впечатления. Меня пугал только один человек: тот, которым стала я. — Ты его защищаешь? — мужчина сплюнул, закурил и подошёл ко мне впритык, угрожая своим высоким ростом. Я лишь поморщилась от едкого дыма, сжала винтовку, но не отступила. Если бы я боялась таких мужланов, то меня бы убили ещё в самом начале. Он осмотрел меня и протянул руку, которую я сразу же отбросила и оттолкнула его. Он рассмеялся, обернулся к своим друзьям, которым было так же весело, и снова потянулся ко мне. Я же увидела красный и молниеносно ударила его прикладом, как меня и учили в Сандхёрсте. С разворота, в самый нос, с хрустом ломая перегородку. Он согнулся напополам, пытаясь остановить фонтанирующую кровь, но мне было так всё равно, что я накинулась на него, снова ударяя прикладом, в этот раз по спине. Он упал мне в ноги и казалось бы, этого было достаточно, вот только я всё била его и била. Удар за ударом. Удар за ударом. Меня никто не останавливал, либо же я не помню этого. Всё что я помню это красная пелена перед глазами. В какой-то момент мне даже показалось, что там, на земле, лежу я сама. Я настолько ненавидела себя тогда, что мои удары стали сильнее от этого видения. Мэттью оттащил меня и окунул в бочку с водой. Когда я пришла в себя, снимая намокшую каску и отбрасывая винтовку, я оглянулась и ужаснулась. Я не убила его. Он всё корчился, мычал и не мог произнести ни слова. Лишь позже я узнала, что сделала его инвалидом. Да, он был плохим человеком и я говорю это не потому что просто увидела это в его бездушных глазах, нет. То, что меня не остановили другие от такого зверства, позже мне объяснилось тем, что никто не хотел, чтобы такая падаль как он выжил и вернулся домой. — Ты избавила мир от плохого человека, Эмма, — сказал мне Мэттью на следующий день, — Ребята рассказали, что он чёртов псих. Я даже описывать не буду то, что услышал от них. Стало ли мне легче после этих слов, как думаете? Нет, я лишь поняла, что становлюсь таким же психопатом. Стоит ли говорить, что я сходила с ума от того, что со мной творилось? Какая к чёрту военная слава, доблесть и героизм?! Мне хотелось никогда в жизни не притрагиваться к оружию и никогда более не носить военной формы! Всё то, чем я когда-то гордилась, стало мне разом ненавистным. Осточертевшим. Всё что мне с юности внушал отец, о героях войны и гордых ветеранах, всё это было ложью. Мой мир рухнул в тот период. Я хотела стать героем, но стала монстром. Никогда, слышите? Никогда не романтизируйте войну. Я знаю, что многие юноши идут добровольцами на участие в каком-либо конфликте (их предостаточно и всегда было так). Они думают, что вернутся героями, что их будут почитать. Верно, так и будет, но кем они вернутся и вернутся ли — вот о чём они не думают. А это важнее всего, ведь именно здесь я потеряла человечность. И нужно ли мне было возвращаться домой с такой искалеченной душой? Я не могла смотреть на себя в зеркало, что уж говорить о том, что я не желала, чтобы меня видели такой родные. Родные, которые бы смотрели на меня с гордостью, но не видели бы истины. Через пару недель мы попали в засаду. Наш отряд ехал колонной по узкой дороге. Я думала, что смогу отдохнуть в дороге, ведь жара истощала запасы сил, да и вечные физические нагрузки тоже. Я и Мэттью расположились в открытом кузове грузовика, вместе с остальными ребятам. Я сняла каску и положила голову на плечо своего друга. — Скоро это закончится, — сказал он. — Жара? — Война. — Она никогда не закончится. Стоило мне произнести эти слова, как впереди нас прозвучал оглушающий взрыв. Следом за этим звуком, в воздух полетели наши сослуживцы, которые ехали перед нами. Полетело то, что от них осталось. Их небольшая машина нарвалась на мину. Я не буду описывать то, что я видела. Но запомнила я это на всю оставшуюся жизнь. И знаете, каску я сняла зря, так как рядом не было ни душа, ни ванной, чтобы отмыть то, что упало мне на голову. Я не могу это забыть. В дальнейшем я пугалась всех звуков и даже неожиданных криков птиц. В ноябре нас отправили в то место, которое я считаю личным адом и скотобойней, уж простите за это выражение. Конечно, то, что я осталась жива, вы и так понимаете, но вы даже представить не можете и никто никогда не сможет (кроме побывавших там людей), что мы прошли. И знаете, я могу сказать, что многие из нас легко отделались и я в том числе, так как именно в этой Корейской войне было довольно много военнопленных, с которыми обращались не лучше чем в тех же концлагерях. Конечно же, я не преуменьшаю то, что происходило в лагерях смерти фашистской Германии и не только. Я лишь пытаюсь вам сказать, что иногда люди совсем не могут вынести смысл из всего того плохого, что было в нашей истории, совершая ещё больше ошибок, порой даже более кровавых. Битва при Чосинском водохранилище вам о чём-нибудь говорит? Поворотная точка в Корейской войне. Мы все, не только наше подразделение, но и остальные отряды, в размере более тридцати тысяч человек, были глупцами и думали, что победа не за горами (почти что в буквальном смысле). Мы одерживали победы и почти разгромили вражескую армию, вот только никто из нас и догадаться не мог, что больше ста тысяч китайцев за один день окружат нас в горах. Шестнадцать дней нас держали в окружении и если вы думаете, что мы просто отсиживались там, в горах, то почитайте подробнее, что же там было. Собачий холод, минус сорок градусов по Цельсию, гора мёрзлых трупов, которые умирали, как и от неожиданных атак китайцев, так и от обморожения. До сих пор помню, как я и Мэттью сидели на промёрзлой земле и делили банку тушенки, которая служила нам и завтраком, и обедом, и ужином. — Думаешь, мы так и умрём? — спросил он, облизывая обмороженные пальцы. Да, именно так я и думала. Каждый раз китайцы нападали внезапно и вместе с их приходом, наши уходили туда, откуда не возвращаются. Я помню, как я доедала последний кусочек тушёного говяжьего жира и смотрела на гору обмороженных трупов. Это были тела наших ребят, которые мы скидывали в одну кучу. — Байрон пропал, — Мэттью выкинул пустую банку и я как сейчас вижу, как она отлетела на небольшое расстояние, поближе к той горе замороженных тел, останавливаясь рядом с замороженными пальцами. — Куда они могут деваться? Неужели в горы лезут, как эти козлы? Как их там называют... У нас пропало более пяти тысяч человек в то время, и я до сих пор не знаю, что произошло с ними. Возможно, действительно, они лезли в горы и там умирали, ведь никто не хотел оказаться в этой кучи тел, которая, довольно неплохо психологически давила одним своим видом, будто призывала тебя к побегу, подальше от войны и китайцев. А, возможно, их просто брали в плен. На тот самый шестнадцатый день, мы совершили прорыв (кто-то приписал это нам как геройство, но я так не считаю) и вырвались из этого кольца. То, что осталось от нашего многочисленного войска, вырвалось из этого ледяного ада, созданного китайцами, и мы быстро отступили к порту Хыннам, где нас ожидали корабли для эвакуации. Я получила обморожение второй степени на стопах и руках, что было лёгким «ранением», так сказать, вот только госпиталя поблизости не нашлось. Корабли шли несколько дней и даже туда, где они причалили, полевых госпиталей не было, отчего тяжело раненых по воздуху доставляли в ближайшие и не очень больницы. Моя следующая остановка стала в Японии, где, кстати говоря, наш отряд и переформировали, но теперь двери на фронт для меня были закрыты навсегда. Пока нас доставляли в больницы, моё обморожение со второй степени плавно перекочевало в третью. Думаю, вы понимаете, что произошло дальше. В Японии мне ампутировали левую стопу, после чего отправили в госпиталь Левангер, что в Норвегии. Я не помню дороги, так как большую часть времени провела, что называется, «в отключке». Знаю, что когда меня определили в отдельную палату и когда узнали кто я, я сразу же дала распоряжение, чтобы даже и больничная крыса не смела рассказывать обо мне никому, тем более королевской семье. Я не хотела, чтобы мои родители узнали о том, что их дочь, убийца и преступник, так близко к дому. Меня послушались, отчего я сделала вывод, раз это произошло, значит, от меня ещё не отреклись. Я пролежала в госпитале месяц, чувствуя постоянную боль в ноге, руках и находясь большую часть времени под обезболивающими. Я даже мучилась фантомными болями, как мне описал это доктор. Мне казалось, что у меня болели пальцы на той ноге, которой уже не было. Я не могла смотреть на то, что там осталось. Лишь только один раз я приподнялась на локтях, осмотрела икру ноги, которая заканчивалась ничем и мне хватило этого надолго. Здесь работала одна медсестра. Мэрит. Нет, здесь было полно персонала, но за мной ухаживала именно Мэрит. Очень добрая и отзывчивая девушка, которой я обязана многим. Именно она стала моей опорой и второй ступней, ведь первое время мне было не просто сложно, но и невыносимо больно. Моя вторая ступня, как и руки, всё ещё отходила от обморожения и процесс этот был недолгий, а справлять нужду в судно я не желала, отчего Мэрит помогала мне передвигаться. Я доставила ей немало хлопот своим упрямством, поверьте. Именно она помогла мне выяснить, куда попал Мэттью и всё ли с ним хорошо. Прощание с ним я почти что не помнила. Когда мы эвакуировались, у меня уже была высокая температура и лихорадка. Мэрит узнала, что Мэттью был жив, здоров и сейчас, вроде бы, вернулся в США. Тогда мест в вертолётах было мало, отчего загружали лишь раненых и именно поэтому он не смог со мной отправиться. Но поверьте, мы встретились позже, ведь он был мой лучший друг. Он был единственным, кто знал, через что я прошла и не просто знал, но и шёл со мной бок о бок весь этот нелёгкий путь. Мэрит была прекрасной девушкой. Такой светлой и невинной, что при виде неё мне становилось хорошо и дурно одновременно. Я тянулась к этой непорочности и безгрешности, как мотылёк на свет. Но при этом я не могла даже смотреть ей в глаза, ведь я была полной противоположностью ей. Я была чудовищем и зверем. Я была недостойна даже просто находиться с ней рядом, в одной комнате. Она была молода, красива и так доброжелательна, что в какой-то день, мне даже захотелось остаться там навсегда, но это было лишь мимолётное желание. И то, возникло оно от того, что она просто напоминала мне Изабель. Если король и решил, что именно фронт отвернёт меня от его младшей дочери, то он глубоко ошибался. Конечно, у меня бывали времена, когда самоанализ приводил меня не в просто отвращение к себе, но и к ней. Я думала, что откажи ей тогда в комнате, перед свадьбой, ничего бы этого не случилось. Я бы не убила тех парней, мне бы не ампутировали стопу и, возможно, я бы познакомилась с этой очаровательной медсестрой и всё было бы по-другому. Но всегда, слышите? Всегда эти мысли заканчивались тем, что я бы не смогла ей отказать. Просто не смогла бы, ведь это было выше моих сил. Теперь я не знала как посмотреть в её глаза и вообще хочу ли я это делать. Я любила её до сих пор, но то, что случилось со мной, было настолько непоправимым, что перечеркнуло многое в моей жизни. Я больше не была тем человеком, цель которого была защитить семью и любимую. Я была настолько истерзана изнутри своими же мыслями, что уже не понимала кем я являюсь. Всё чего я хотела, это больше никогда не видеть оружие в своих руках. Никогда больше не надеть военную форму. И навсегда забыть ту себя, которая восхищалась героизмом и отвагой солдат. Я изменилась. Разве мне хотелось, чтобы она видела меня такой? Честно сказать, да. Я хотела снова почувствовать себя любимой. Хотела снова окунуться в её объятия, вдохнуть запах сирени и забыть тот гнилой запах, который до сих пор стоял в моих ноздрях. Мне так хотелось забыться на её груди. Беззащитно свернуться калачиком рядом с ней. Но я ненавидела себя и считала, что недостойна этого. Я более не была достойна её любви, понимаете? Я будто навсегда потеряла честь и достоинство. В скором времени, когда этот месяц стал подходить к концу, ко мне приехал мой брат. - Ваше высочество... - Прошу, Мэрит! Я ведь столько раз говорила! - я взмахнула перебинтованной рукой и поморщилась. - Но разве я могу иначе? - возмутилась она и это было так похоже на ту, которую я до сих пор любила, что у меня защемило в груди, - Вы, наверняка, уже знаете, что сюда едет Его Высочество! Пресса скоро будет тут и все будут слушать! Неужели я могу на всю страну назвать вас по имени и остаться безнаказанной? - Кто сказал ему? - я так разволновалась, что приподнялась на локтях и это послало неприятный болевой импульс в обмороженные кончики пальцев, но мне было всё равно. Áрне, возможно, думал что я умру, но вот я здесь, жива и почти что здорова. Я страшилась того, что он скажет мне, ведь слова порой ранят намного больнее, чем действия. - Кто-то из госпиталя проболтался газетчикам! - она расстроено взмахнула руками, - Думаю, это была та новенькая, Сара! Она просто не замолкает! Постоянно сплетничает и перемыла косточки уже всей больнице! Даже про нас с вами стала распускать слухи, представляете? А если узнает король? Меня четвертуют! - И я всё равно благодарен ей. В палату вошёл Áрне и знаете, мы не виделись всего лишь почти что год, но он изменился. Не мне решать в лучшую ли сторону, так как он был и остаётся моим братом, и всегда будет для меня молодым и красивым, но его меняла не внешность, а взгляд. Он смотрел на меня так мудро и проницательно, что мне казалось, будто он знает кто я такая на самом деле. - Почему о таком я узнаю из газет? - он присел рядом со мной и пробежался по мне взглядом, отчего я поёжилась. Я вспомнила, как стояла перед ним в парадной одежде со сверкающими медалями, гордой улыбкой и держала свой меч, которым меня наградили в Сандхёрсте. Всё это было словно в другой, более безмятежной жизни, ведь сейчас он видел не гордящегося собой человека, а побитого и сломленного. Я промолчала, не хотела обидеть его тем, что ожидала, что заяви им о своём присутствии, как меня сразу же отправят куда-нибудь ещё. - Прости меня, - произнёс он, отчего я впала в ступор. Разве не я должна просить у него прощение? Я крутила романы с его женой за его спиной! - За что? - Это всё не стоило того, - он положил руку на моё плечо и я увидела застывшие слёзы в его глазах, - Я никогда не хотел этого, Эмма. - Это моя вина, - прохрипела я, пытаясь сглотнуть тяжёлый ком в горле, - это всё моя вина, последствия моих обдуманных и подлых действий. - Я ведь знал, понимаешь. Знал это всегда. Разве так сложно было не заметить те искры, летавшие между вами? - Почему ты... - я не понимала, если он знал, то почему не выгнал меня раньше? Почему тогда мы продолжали играть все эти роли, если каждый знал о том, что чувствует другой? - Ты ведь не знаешь её такой, какой знаю я, - начал он и я похолодела, - Не знаешь те секреты, что она скрывала. Но при этом, даже несмотря на то, что она открывалась именно мне, Изабель всегда любила только тебя. - Что она скрывает? - я спросила дрожащим голосом, чувствуя, как мой мир снова рушится. Право, я думала, что знаю о ней всё. - Не мне это рассказывать. Я не знала что ответить. Мы с ней любили друг друга, несмотря ни на что. И это чувство не выдворишь из своего сердца просто по желанию. Только вот к чему это привело. Я лежала в госпитале, страдая не только от боли потерянной конечности, но и ещё от того, кем я стала. Вы, быть может, думаете, что вот оно! Вот тот ад, который я пережила и к которому привели наши с Изабель запретные отношения. Да, это был, действительно ад. Но именно последующие годы стали ещё более переломными, чем сама война.