The White Crown

Бал дебютанток. Как скучно для девятилетней девочки, не правда ли? Разве можно было винить меня, когда я нашла себе развлечение в виде суровой принцессы Сáндберг? Я лишь хотела немного развлечься и поиграть. У меня вовсе не было желания дружить с ней, ведь она выглядела такой хмурой и надутой от важности, что могла бы лопнуть прямо там! Право, помилуйте! Мне ведь было достаточно Шарлотты и её вечных замечаний, поправок и всего того, что, как правило, говорила она и мои родственники в придачу. Я хотела быть как эти девушки, окружавшие меня: танцевать, смеяться и не думать ни о чём. Не думать, что накануне бала Шарлотта снова высказала мне о моей ветрености. Что мама в очередной раз наказала меня за то, чего я не делала. Не думать, что моему отцу было наплевать на их действия и на меня в целом. Я смотрела на принцессу Норвегии, окружённую любовью брата, и не понимала, отчего же она имеет такой важный и надутый вид. Она казалась мне самовлюблённой и надменной, так как смотрела на всех с таким выражением лица, будто они все не стоили её ногтя. Каждый день я имела дело с Шарлоттой и её высокомерием ко мне, с бездушием матери и равнодушием отца, стараясь быть весёлой и жизнерадостной. Не впадать в эту яму ненависти к родным и всем людям вокруг. А у этой Сáндберг был такой вид, что всё плохое происходило исключительно с ней! Именно желание выбить из неё хоть какие-то эмоции и сподвигли меня на знакомство с ней. Я отвела её, почти что насильно, в кабинет отца, зная, что он пустует. Пока мы разговаривали, и пока я пыталась выдавить из неё хоть какие-то редкие улыбки, моя недолгая, но уже на тот момент тоскливая жизнь, наполнилась хоть чем-то интересным. Я посчитала её неким вызовом для себя, ведь какие развлечения мне оставались? Мама наказывала меня практически за всё, что я делала. Даже если делала я что-то значимое и правильное, то всё равно наказывалась и была обязана «исправиться». Мне запрещалось много общаться с прислугой вне наказаний и людьми, которые не входили в категорию знатных, отчего эта Сáндберг стала моим спасением. Она не просто не состояла в низшей касте, но и являлась принцессой Норвегии, отчего мне не то чтобы «не позволялось», а обязано было общаться с ней. Именно поэтому, когда норвежская семья уехала, мне был дан приказ держать с ней связь и всегда отвечать на её письма. И знаете, мне казалось это слишком скучным делом, ведь мы общались почти что ни о чём. Она писала о своей жизни, об обычаях норвежской семьи, о том, как проходят её дни. Я воспринимала это как очередное наказание от мамы, ведь она ввязала меня в эту скучнейшую переписку! Первое время я писала что угодно, только не личное. Таких друзей, слишком уж гордых и много о себе думающих, заводить не хотелось. Я не могла ей раскрыться, как, впрочем, и кому-либо другому, ведь благодаря родителям, я всегда полагала, что в ответ получу лишь равнодушие. Уже тогда я не доверяла людям и полагала, что ими можно только лишь манипулировать. Скажите мне в то время, что кто-то будет любить меня и предпочитать беседы со мной, я бы рассмеялась. Я выросла в целом замке полном гостей, прислуги, родственников дальних и не очень и знаете что? Ни один из них никогда не проявлял ко мне и минимума заботы и участия. Полагаете, я верила, что интересна какой-то там принцессе из Скандинавии? Вздор и только! Но в конце каждого письма мы не прощались, а задавали вопросы друг другу, отчего переписка никак не могла окончиться. С каждым годом она раскрывалась мне всё больше, да и я, поневоле, открывалась ей в ответ, но без личных подробностей о тягостях своей жизни. Я узнавала её как человека довольно серьёзного, чего совсем не ждёшь от маленькой девочки, которая уже тогда была хорошо образована и уже строго относилась к тому, чем она занимается. Меня отталкивало это, ведь она так напоминала мне Шарлотту, что у меня скрипели зубы, когда я бралась за ручку с очередным ответом на её письмо. Быть может, вы думаете, что я завидовала своей сестре, раз пишу о ней в таком негативном ключе? Постоянные высокопарные речи, излияния о том, какая же я невежа и моё любимое закатывание глаз на все мои речи — это всё лишь малая часть того мира, в котором я жила. — Не понимаю, отчего же она всегда отвечает тебе, — Шарлотта стояла над моей душой, пока я пыталась сочинить ответ для Сáндберг. — Разве её не раздражает твоя неусидчивость и неумение формировать мысли в нормальные людские предложения? — Отойди! — Напомни-ка, что вчера сказал мистер Ричардсон? Что ты рисуешь так, словно слон, который машет хоботом по холсту? Или он сравнил тебя и кисточку с обезьянкой и бананом? Не могу вспомнить, право! — Перестань! Мне не хотелось снова воспроизводить это в своей голове, ведь мой учитель по рисованию, действительно, унизил мой «талант» художника. Его наняли, чтобы он помог мне открыться и развить свои способности, а он лишь закопал их глубже и сверху поставил крест. — Что ты всё пишешь? О чём вы можете общаться? Она склонилась надо мной, а я же попыталась оттолкнуть её и закрыла ладонью бумагу. От резкого движения чернила пролились на стол, заливая и моё нежно-розовое платье. Я вскочила и в удивлении уставилась на образовавшееся чёрное пятно. — Мама! — Шарлотта тут же убежала искать нашу мать, пока я стояла и пыталась не заплакать, ведь уже было ясно, чем всё закончится. Меня не просто отругали за испорченное платье, а заставили его отстирывать. Вы наверняка думаете, что это довольно простое занятие, ведь прислуга делает это каждый божий день, причём не с одним платьем. Всё верно, это было бы легко, если бы эта же прислуга не издевалась надо мной каждый раз, когда мне приходилось проводить у них очередное наказание. Прачка всегда придумывала уникальные методы отстирывания той или иной вещи. В тот раз я выводила чернильное пятно с помощью лимонного сока и мочи. Конечно, платье пришлось выкинуть, но на этом всё не закончилось, ведь до моей матери дошли искажённые слухи, будто я сделала это специально. Как всегда это и бывало, она, не разобравшись в ситуации, поверила в эти гадкие сплетни и отправила на новое наказание. Так происходило день за днём. Нам прислуживала очень высокая и грузная женщина средних лет, Барбара Льюис. Она заведовала нашей кухней. Можете называть её как хотите, кухарка, повариха, стряпуха, всё одно. Но вот для меня она была и остаётся моим ночным кошмаром во плоти! Именно к ней меня отправляли на суровые наказания и именно она могла даже выпороть принцессу Великобритании, смеете себе это представить? Моему отцу было настолько всё равно, а мать настолько не желала меня даже трогать, что порой меня порола обычная прислуга! Всё это было ей разрешено и позволялось лишь до того момента, когда я повзрослела и смогла дать отпор. И не физический, как вы это себе, возможно, представили, а королевский. Когда мне исполнилось четырнадцать, с моими желаниями пришлось считаться не только моей семье, но и осточертевшей мне прислуге. Я выгнала Барбару после того, как она снова ошпарила мои ладони о горячую плиту. Я приказала, чтобы ей, буквально, дали пинок под зад и Тобиасу, моему личному камердинеру, ничего не оставалось, кроме как исполнить пожелание принцессы Баррингтон. Конечно, я не могла выгнать так всех из сего дворца, но одним злом в тот день стало меньше, поверьте. Все эти годы унижений, весь этот личный позор рассказать своей новой знакомой, Сáндберг, я так и не смогла. В дальнейшем, при личных встречах, да и в письмах тоже, она пыталась воззвать меня к совести и быть более благосклонной к людям из низших слоёв, но, думаю, вы понимаете сами, что побороть ненависть к челяди мне было не под силу. Как и не под силу было рассказать ей что-то слишком уж личное, ведь когда я всё-таки прониклась к ней, я боялась её отпугнуть. Единственное, что утешало меня в то время, была верховая езда. О, как же я лелеяла те моменты, когда в наказание меня отправляли в конюшню! Даже убирать навоз из стойл было более приятным занятием, нежели проводить вечера с моей семьёй. Я всегда старалась принимать самую обидную мину и возмущаться более страстно, когда после очередного проступка мама решала, что мне самое место с «вонючими животными». Лошади стали моей свободой и отдушиной. Я любила ухаживать за ними, чистить и кормить, даже более чем ездить верхом, ведь эти занятия были, чуть ли не единственными, кои я делала по собственному желанию. Всё моё детство мне указывали как себя вести, а ведь я была вторая на престол. Моя судьба не была связана с правлением королевства и всё же от меня требовали, чуть ли не более, чем от Шарлотты. Вот кто поистине был желанным ребёнком и девочкой, достойной короны в глазах наших родителей. Так я думала, но правду никогда так и не узнала. Я лишь знала, что такое особое отношение ко мне было только потому, что родись я мальчиком, то заняла бы престол и у отца был бы достойный наследник. Но родилась девочка, которая стала позором семьи. Любили ли меня? Зная то немалое, что я вам рассказала, сможете ли вы мне сами ответить на этот вопрос? Ведь спустя много времени, я сама до сих пор затрудняюсь. Обмен писем с Сáндберг изначально был обузой, но никто не мог предвидеть, что по итогу мы станем так близки. Когда моя мама приносила мне очередное письмо от моей норвежки и заставляла сию же минуту садиться и писать ответ, она и предположить не могла, во что же это обернётся. В крепкую дружбу? В великую любовь? В, почти что, смертельный крах наших жизней? Не всё так просто и не всё так, как вам кажется, поверьте. Вы, возможно, думаете, что уже знаете нашу историю. Но вы знаете её из уст лишь Эммы, а я же хочу поведать вам то, как всё это видела я сама. Первые её письма, как я уже много раз повторила выше, были скучны и не особо содержательны, впрочем, как и мои для неё. Но скука в моей жизни сыграла немаловажную роль, ведь мой мир был ограничен вечными наказаниями, а Сáндберг, со временем, стала открывать мне врата в новый мир, более интересный. Спустя год, я уже, почти что, радовалась её письмам. Читая её строки, я будто читала книгу о сложном замкнутом персонаже, который со временем стал мне открываться. Открывать свои скрытые черты, даже не зная этого. Открывать свою душу и даже, иногда, свои секреты. Вы заметили, что когда человек откровенен с тобою, то ты пытаешься быть таким же в ответ? Это некий психологический приём манипулятора, но не думаю, моя дорогая, что ты пыталась использовать его против меня! Спустя несколько лет, я не просто радовалась очередному конверту, а почти что прыгала от счастья. Но не потому, что я скучала по ней, а потому что мне просто было скучно. Не думайте, что я прониклась к ней так, что теперь не могла без неё жить. Совершенно нет. Только сейчас я понимаю, что тогда относилась к ней проще, чем она ко мне. Она являлась просто подругой, которой я могла сказать что душе угодно и она бы постаралась понять меня. Конечно, мне бы сделалось больно, если бы она перестала мне писать или если бы что-то, не дай Господь, случилось с ней, но я смогла бы двигаться дальше, поверьте. Тогда я даже не догадывалась, что она знала меня от и до, и не потому что я сама рассказывала ей о своих секретах, нет. Она просто чувствовала меня и всегда понимала мои недомолвки. В один прекрасный день, когда мне было уже целых пятнадцать лет, Тобиас принёс мне два конверта. Первый от моей норвежки, а вот второй же был от её старшего брата. Именно так и завязалась моя тайная дружба с принцем Норвегии, о которой никто не знал. Он написал мне сам, без принуждения матери или отца. Не знаю даже, для чего он это сделал, ведь когда мы виделись с ним в последний раз, мне было девять лет. Возможно, конечно, он увидел моё повзрослевшее фото в газетах и я пришлась ему по душе, право, я не знаю! Сам же на это он всегда отвечал одно: «Я просто чувствовал, что мне нужно тебе написать!». Его письма отличались от его сестры. Менее сдержанные строки и более раскрепощённые мысли привлекли меня гораздо больше, нежели скромность и вечное чувственное понимание Эммы. В нём была искра, которая зажгла меня, ведь он был такой забавный и нелепый, в отличие от всегда собранной младшей сестры. Он также был красив: высокий, стройный, с красиво посаженными голубыми глазами и всегда идеально-подстриженной бородой. Его сестра была ему под стать, поверьте. Её собранность и щепетильность в вопросах внешности всегда поражала меня. Знаете, если бы она стала самым неряшливым человеком на земле, она бы не утратила свою красоту и элегантность. Голубые глаза, точёные скулы, высокая, с превосходным телосложением, она была идеалом не только по норвежским стандартам, но и по английским. А если спросите меня, то во всё мире вы бы не нашли такого изящного и привлекательного человека. Но в письмах и общении, в то время, я отдавала предпочтение Áрне, ведь мне были по душе его извечные шутки и легкомысленность. Понимаете, мне хотелось избежать мира, где все погрязли в серьёзности, философии и занудстве, отчего я писала ему всё чаще, надеясь получить скорый ответ, который бы унёс меня в беспечность. Он и сам был рад, что нашёл такого собеседника как я. Мало того, что у нас было много общего, так ещё я была красива, обеспечена и под стать самому принцу, так отчего же ему было не влюбиться в меня? Хотите правду? Я и сама делала всё, чтобы он влюбился меня! Изначально у меня не было такого плана, но как только он стал флиртовать в своих письмах, я задумалась. Он не был мне противен, хоть и не вызвал «бабочек в животе». Смешон и забавен, а самое главное, из-за чего такие мысли вообще полезли в мою не совсем невинную голову, он являлся будущим королём Норвегии! Вы следуете за мной в моих мыслях? Понимаете, к чему я веду? Благодаря свадьбе с ним, я бы могла уехать из ненавистного мне дома! И он был лучший вариант для этого, ведь остальные мужчины, в дальнейшем, казались мне отвратительными недоумками! Áрне же был милый, приятный и такой влюблённый в меня! Уже тогда я начала строить планы на свою будущую жизнь, перенося на бумагу кокетливые слова для него. Вот только жизнь не всегда идёт по тому пути, который мы выбираем для себя, заметили это? Письма с Эммой также приняли более частый характер, но и это не продлилось долго, ведь как только она поступила в свою морскую академию, я поступила в Кембридж, на факультет гуманитарных наук. Это было по своему прекрасное время, ведь именно там я осознала, что не все в мире люди хотят причинить тебе зло. Ко мне относились просто, не называя титула, а лишь имя. Я являлась одной из многих студентов, которые выбрали себе направление в истории искусств и архитектуре. Здесь со мной обращались на равных и если изначально это было непривычно, ведь меня коробило каждый раз, когда кто-то громко произносил «Изабель!», то в дальнейшем мне приносило это большое удовольствие. Молодые люди были искренни в своём желании вести беседы со мной, равно как и не общаться вовсе. Кому-то я нравилась, кто-то меня ненавидел, кому-то было всё равно. Всё это было прекрасно и доставляло мне радость, поскольку я выбралась из своего ненавистного дома и теперь наслаждалась свободой. Именно в тот период жизни, когда я почувствовала независимость и привилегию быть вдали от семьи, я приняла твёрдое решение: вырваться оттуда, чего бы мне это не стоило. Выйти замуж за Áрне не по любви? Пользоваться и обманывать его до конца жизни? А почему бы и нет? Разве кто-то бы пострадал от этого? Думаете, он? Но ведь я была бы ему верна, а он бы любил меня. Разве не все были бы счастливы? Оказалось, что для счастья мне всё же не хватало писем от Эммы. Я не ожидала этого, но поневоле начала скучать. Даже та группа людей, с которыми я теперь ходила на пары и на обеды, не могли заменить её. Странно, не находите? Я не испытывала к ней слишком много чувств, ведь мы общались лишь на бумаге и даже ни разу не встретились после того бала! Но, отчего-то, заменить её кем-то другим являлось невозможным. Я также переживала за неё, конечно, ведь и Áрне писал, что теперь, когда редко видел её, она похудела и выглядела более бледно, чем обычно. Думаю, во всех военных академиях морят голодом и эта не стала исключением! Я пыталась образумить её в своих письмах и даже просила Арне о том же, но Эмма всегда была упёрта и непреклонна. Если же она задумала что-то, то делала до конца. Шли месяцы, я всё училась и старалась не думать слишком много о своих норвежских друзьях, ведь они и без этого занимали все мои мысли и сны. Я настолько прониклась мечтой о побеге с Áрне, что теперь пыталась вернуть себя обратно на землю, постоянно щипая себя за руку, чтобы не витать в облаках. С одной стороны, моё нахождение тут было прекрасным времяпровождением, а с другой же, заставляло унывать и тревожиться. Я переживала, что не настолько интересна людям вокруг. Девушки здесь заботились о своей внешности так, что это казалось просто неприличным, а парни же обращали внимание лишь на это. Всё это заставляло меня сомневаться в себе и в моих способностях завоевать Áрне. Помню как-то раз один молодой человек из моей группы, с которым я никогда не вела бесед, подошёл ко мне и произнёс что-то в духе «А ты гораздо красивей, чем на фото!». Мы проучились вместе почти что два года, чтобы в один день из его наглого рта вылетело это признание. Признание, которое я восприняла не так, как он надеялся. Что же это значило? Что на фото я выгляжу ужасно? На каникулах я попросила Тобиаса сфотографировать меня, когда мы в очередной раз выбрались верхом, затем я вложила фото в конверт и отправила Эмме. Почему не Áрне? Право, мне ведь уже хватило и одного «комплимента» от мужчины! Я не знала чего ожидать от принца, уж поверьте! Эмма же, как всегда, почувствовала что во всём этом действии крылся подвох и спросила меня об этом. Я не ответила, ведь казалось это позорным. Я так переживала по поводу своей внешности, что заморочилась словами того юноши, который просто не мог сформулировать любезность так, чтобы она не звучала как оскорбление. Эмма, не зная ситуации, не смогла разубедить меня в уже сложившемся впечатлении, что я не нравлюсь окружающим. Поймите, это был переходный возраст и сейчас я это понимаю, а тогда же у меня случалась истерика даже от одного прыщика на лбу. Вскоре поползли слухи о том, что в мире назревает что-то плохое. Гитлер и его планы на всю, казалось бы, планету, не включали «мира во всём мире». — Ты, как всегда, несёшь вздор, — как-то раз сказала мне Шарлотта надменным (а разве был другой?) тоном, — это всё бредни газетчиков, а ты настолько легковерна, что прониклась этой нелепицей! Перед третьим курсом я снова вернулась домой на каникулы. Всей семьей мы сидели на обеде и я, по своей глупости, решила высказать свои опасения. Шарлотта нарезала свинину и на секунду у меня появилось желание, чтобы она вонзила этот нож в свою руку. — Несмотря на её глупость, здесь она права, — «похвалил» меня отец, — премьер-министр вчера встретился со мной и выразил своё предположение о том, что будет дальше. Отец снова зашёлся в монологе о политике, единственной теме, которая его интересовала, и забыл о том, что я высказала ранее. Я, чёрт возьми, сообщила ему то же самое, что и его министр, а он снова назвал меня глупой! Конечно, мне хотелось срочно, сию же минуту, выйти замуж за Áрне и покинуть этот злосчастный дворец с его гнусными жителями. Как хозяевами, так и прислугой. Когда Англия вступила в этот масштабный военный конфликт, наш дворец подвергся нескольким обстрелам. И как вы думаете, какие ощущения у меня были по этому поводу? Я лишь радовалась, что это место уничтожают, и расстраивалась, что эти снаряды так никого не задели! Но как же я начала переживать о своей, уже на тот момент, близкой подруге и Áрне! Всё наше общение началось как шутка, но столько лет постоянной переписки, как я уже прониклась и приняла её строгость и сдержанность, как и его несерьёзность и мечтательность, отчего переживать за них стало обычным делом. На самом деле, в дальнейшем я постоянно терзалась о здравии Эммы, ведь она выбрала достаточно опасный путь по жизни, хоть и не всегда этот выбор был её и, думаю, вы знаете о чём именно я говорю. За Áрне, конечно же, я тоже беспокоилась, но так как он был прямым наследником короля, то его берегли как зеницу ока. Мы продолжили с ним переписываться, хоть и реже, но, тем не менее, новости друг друга мы узнавали стабильно. Именно через него я узнавала жива ли Эмма, ведь она продолжила своё обучение. А я же не смогла окончить Кембридж и снова стала заложницей королевского дворца. Я пыталась продолжить обучение на дому и не с репетиторами и учителями, а с книгами и с собственными силами. Не сказать, что меня всегда тянуло к архитектуре, но вот к искусству моя душа была расположена. В тот период, когда из замка было не выйти, я проводила своё время в галереях, изучая каждую картину досконально. Я брала биографию художника, изучение которого у меня стояло по планам в этот день, и шла к его произведениям. Рисовать я не умела, но вот определять глубинный смысл картин было мне под силу. Ведь если знать, какой именно период жизни автора попадал на написание именно этой картины, если уметь сопоставлять известные факты со слухами, то можно понять, отчего же на холсте изображено то, что изображено. Как по мне, это просто была психология художника, которая вкупе с его талантом, воспроизводила на холсте то, что у него было на душе. Так и проходили мои дни. Когда же я узнала, что Сáндберги, наконец-то, приедут к нам, то не смогла нормально спать и постоянно дежурила у окна. Всю их поездку, всё это время, я спала буквально пару часов и, просыпаясь, снова бежала к окну. И в одну прекрасную ночь, вся моя бессонница оправдалась, ведь я, наконец-то, увидела свет фар на подъездной дорожке. Сейчас я задаюсь себе вопросом: когда я, не раздумывая, ринулась в комнату Эммы, а не Áрне, знало ли моё сердце уже тогда, что это означало? «Я просто переживала за свою подругу!» — таков бы был мой ответ и я бы не соврала. Но сейчас мне интересно, отчего же, когда я так любила переписываться с Áрне, я не побежала к нему в ту ночь? Я не боялась его, не страшилась его действий и была уверенна в его порядочности, если вам нужно это знать. Но я, не раздумывая, выбрала её. Когда мы сидели комнате, я всё рассматривала её и старалась слишком не задерживаться взглядом. Она была такая красивая, статная и прекрасная в своём сдержанном поведении, что мне делалось неловко. Мне казалось, что я прожигаю в ней дыры, хотя я постоянно отводила глаза. Не знаю, ожидала ли я другого, но она поразила меня тем, какой стала. Поразила так, что когда я вернулась в свою комнату, то не могла заснуть ещё долгое время, думая о ней. — Эти фотографы совсем неумелые, — прошептал мне Арне, когда на следующий день мы сидели и завтракали одной большой «сплочённой» семьёй. Я села рядом с ним, так как мой план по завоеванию его сердца, наконец-то, мог воплотиться в реальность в ближайшее время. Да и шансов теперь у меня больше, ведь отныне мы общались лицом к лицу, а не через бумагу. Взгляды, тон голоса и движения, это всё, чего порой так не хватает, когда читаешь письма от дорогих людей. — От чего же? — не поняла я. — Сколь бы фотографий они не сделали, твою красоту передать так и не удалось! Вот он был поистине прекрасный комплимент! Я зашлась в смехе и брякнула по тарелке вилкой, отчего мои родители разом посмотрели на меня, а Шарлотта же снисходительно хмыкнула. Мне было всё равно, так как делать замечания на людях не пристало королеве и, тем более, принцессе, а вот королю же, как всегда, было безразлично. Он зашёлся в политической беседе с нашими старшими гостями, оставляя без внимания своих и чужих детей. — А ты возмужал, — в игривый тон ответила я. — Это неизменный процесс взросления, который я бы хотел когда-нибудь остановить. Я всё улыбалась его шуткам, не потому что хотела показать, что он забавен, а потому что он, действительно, вызывал во мне смешинки. Он развеял мои сомнения, когда я переживала, что и его любезность может быть странной, как у того юноши в Кембридже. Понимаете, в письмах он был галантен, просто потому что мог обдумать эти строчки десять раз и столько же их переписать. А вот так сходу произнести похвалу без всяких подтекстов означало, что это было искренне и от души. Когда я уловила взгляд Эммы, мне стало не по себе и веселье будто сняло рукой. Она выглядела, как всегда сдержанно, но так нахмуренно, что образовалась морщинка между бровей. Она смотрела в свою тарелку и задумчиво перемешивала вилкой всю еду так, что эту солянку было бы невозможно есть. К слову, она и не ела. Последующие дни я много проводила времени с Áрне, хотя и пыталась несколько раз поговорить с Эммой, но, казалось, что наши беседы приходили в тупик. То ли мы были слишком разные и я ожидала другого, то ли она сама не хотела идти на контакт. А, возможно, мне всё это просто придумалось? Может быть, я смотрела поверхностно, не замечая её внутренних терзаний по поводу отсутствия нашего общения, ведь я старалась больше времени проводить с Áрне, боясь, что если они скоро уедут, то я упущу свой шанс уехать вместе с ними. За эту неделю, пока я шутила и вела лёгкие беседы с ним, я осознала, как же мне не хватает серьёзности от неё. Всё познается в сравнении, верно же? Вот и я узнала, что нелепые письма от Áрне всегда компенсировались глубокими от Эммы и сейчас, когда его лёгкость окружила меня, но её рассудительность не разбавляла это, я поняла, как же мне её не хватало. Я присоединилась к ней рядом с одиноким каштаном и когда мы всё-таки пришли к некому примирению, я положила голову на её плечо, отчего мне сделалось так уютно и хорошо, как никогда ни с кем не было. Конечно, я часто брала под локоть Áрне и он, даже приобнимал меня, но никогда я не чувствовала себя такой защищённой и спокойной, нежели с ней. Её надёжность и желание быть моей опорой всегда отзывалось чем-то светлым внутри меня, было ли это в письмах или нет. — Изволишь думать, что я не знаю, какую игру ты затеяла? — как-то раз спросила у меня Шарлотта. Она стояла в моей комнате и смотрела в окно, высокомерно подняв подбородок. Выставить её за дверь я не могла, хотя и очень хотелось, ведь тогда бы она побежала сетовать маме на то, что я снова заперлась и готовлю какую-нибудь пакость против неё. Я промолчала. Был ли смысл вести с ней беседы, как вы думаете? Был ли мне смысл вообще общаться с кем-то в этом дворце, кроме новоприбывших гостей? Лишь с лошадьми и только, ведь они меня слушали и никогда не смели использовать мои слова против меня же. — Вертишь своим хвостом перед принцем, — она резко повернулась ко мне, — думаешь, украсть его внимание? — Украсть? — право, я не понимала, у кого же я его краду. — Неужто у тебя? Вероятно, вы с ним так близки, что именно поэтому тебя заботит моё тесное общение с ним? В её серых холодных глазах заиграла ненависть и я вздрогнула. Я задела её за живое, ведь Áрне как-то раз мне сообщил, что его письма с Шарлоттой сошли на нет из-за её замкнутости и нежелания вести с ним беседу. Я гадала, действительно ли она настолько не смогла преодолеть свою нелюдимость, что не открылась ему в письмах или же это он за скудными строками не хотел увидеть её настоящую, как я смогла увидеть Эмму? Только сейчас, смотря в её глаза, я понимала, что дело было всё-таки больше в его нежелании, чем в её незаинтересованности. — Ты завидуешь мне? — в удивлении я вытаращила на неё глаза. — Ещё чего! — она прошлась по комнате и остановилась перед моим комодом. Я вскочила, ведь сегодня Áрне дал мне письмо, которое написал для меня когда-то, но так и не отправил. Я положила его на комод, намереваясь открыть вечером, но так и забыла о нём, а теперь же этот нераскрытый конверт расположился в нахальных руках моей старшей сестры. — Отдай! Она была выше меня и ей ничего не стоило поднять руки вверх, чтобы я не достала до письма. — Он тебе писал? — она возмущённо оттолкнула меня ладонью, я наступила на подол своего платья и с глухим звуком упала на ковёр. — Я знаю его почерк! Ах ты мерзкая... Да, чтобы вы понимали, никто не знал об этой переписке, кроме меня, Áрне и Тобиаса. Тайны я хранить умела, поверьте. Не знаю только причину этого: либо же я просто была верной хранительницей секретов, либо же равнодушие моих родителей сыграло роль, отчего теперь я не могла полностью быть честной с дорогими мне людьми. Сейчас я говорю и про Эмму, конечно же. Ведь даже в дальнейшем я могла бы рассказать ей, что хотела воспользоваться её братом с самого начала. Что к прислуге относилась плохо не просто так, а по определённой причине. Что отношения с моей семьёй были настолько плохи, что я кидалась на Сáндбергов, как на спасательный круг в штормящем океане, не чувствуя к ним безумной любви. Не договорив, она вскрыла конверт и принялась читать то, что предназначалось лично мне и только. Пока её глаза быстро бегали по тексту и приобретали всё более выраженную ненависть, я встала и отступила. Резкая усталость накатила на меня, в локтях заныло от боли, я потёрла их и села на кровать, опустив голову. Тогда я предполагала, что это конец и все мои планы по замужеству и скорому уезду из ненавистного мне гнёздышка канули в Лету. Шарлотта могла бы побежать к маме и рассказать ей всё, вот только.. и что с того? С принцем мне бы никто не запретил общаться, даже более того, я бы сыграла довольно хорошую роль, выйдя замуж за него и скрепив наши семьи кровными узами. Только Шарлотта сделалась бы обиженной, но если Áрне никогда не проявлял к ней интерес, то какой был выход? Ведь моя мама не могла заставить его насильно полюбить её, да и зачем, если он уже почти что был влюблён в другую её дочь. Цель всего была лишь одна: скрепить союз между нашими странами и если бы меня заставили забыть принца и больше не вести с ним беседы, то он бы также благополучно забыл Шарлотту и уехал бы в свою Норвегию. И никто бы не выиграл с этой ситуации, ни Англия, ни Норвегия. Понимаете, к чему я веду? В тот момент это поняла как я, так и Шарлотта. Вот только понять и принять — совершенно разные вещи. Она скомкала бумагу и кинула ею в меня, как кидают тухлые помидоры в человека, стоящего у позорного столба. Враждебность по отношению ко мне была не просто очевидна, а плескалась из её пор, обливая меня своей желчью. — Сколько же в тебе гнили! — почти что закричала она. — Ненавижу! Ты омерзительная дрянь! Я вздохнула, боясь лишь одного, что нас услышат наши новоприбывшие гости. Шарлотта подлетела ко мне и ударила по щеке так сильно, что моя голова повернулась, а шея хрустнула. Это был не первый раз, когда она делала со мной подобное, вот только теперь, когда Áрне и Эмма вошли в мою жизнь, привнося что-то новое, я не захотела больше подставлять другую щёку. Я вскочила и схватила её за руку, которая уже поднялась для второго удара. — Хватит! Прекрати! — я зашептала с такой яростью, что из моего рта вылетели не только слова, но и слюни. — Ты не посмеешь больше и пальцем меня тронуть, слышишь?! Со всей своей силы, коей у меня было немного, я отпихнула её. Она снова накинулась на меня и завязалась потасовка. Я хватала её за одежду, пока она цеплялась за мои волосы. Вскоре в мою комнату вошла мама и, увидев эту картину, которая, к слову, не была для неё чем-то новым, она снова наказала меня, отправив на кухню. И вот, на восемьдесят ступень ниже первого этажа, я стояла в таком ненавистном мне помещении. — Привет, Самюэль, — я поздоровалась со стражей, не поверите, кладовой. В маленьком чулане, который охранял этот статный мужчина, хранилась особая посуда из чистого золота. После каждого званого ужина её пересчитывали и заново начищали, в чём, собственно, сегодня и заключалось моё наказание. — Ваше Высочество! — он наклонил голову. — Можешь идти и вернись через пару часов. Он знал больше, чем спорить со мной. Да и Самюэль был расположен ко мне более благожелательно из всех тех, кто охранял эту кладовую. Ещё раз склонив свою голову, он развернулся и ушёл. Я вздохнула и открыла дверь в хранилище. Начав пересчёт с кубков, я ушла в себя. Я всё обдумывала свои отношения с обоими Сáндбергами и не услышала, как кто-то вошёл сюда, отчего испуганно подпрыгнула, когда сзади раздалось: — Полагаешь, мы воры? Мы, конечно, довольно бедны, но не настолько, чтобы воровать столовые приборы и посуду. Эмма выдала свою кривую улыбку, которая означала, что она шутит и не знает как ей это удаётся и удаётся ли вообще. — Господь! Ты напугала меня! — я легонько стукнула её плечо. — Нет, просто такова традиция, после каждого большого ужина, мы обязаны пересчитать нашу посуду. — Почему это делаешь ты? — она подпёрла косяк и засунула голову в это маленькое помещение, осматривая многочисленные полки. — Так бывает, — право, я не знала что ответить, — иногда мама просит делать это меня или Шарлотту. Чего не сделаешь ради её успокоения, верно же? Наши родители не должны тревожиться по пустякам. — Отец подарил нашей матери чёрную орхидею, семена которой посадили так, чтобы когда она взошла, то мамá могла видеть её из окна своей комнаты, — в глазах Эммы отражалось нежное чувство, показывая, насколько же она любила своих родителей. — В один день она срочно вызвала меня к себе, переполошила всех слуг и знатно напугала меня. Я думала, что-то случилось с её здравием, ведь когда вошла в комнату, она всё хваталась за сердце и не могла толком ничего сказать. Потом оказалось, что когда выпустили собак, те забрались в наш сад и истоптали её любимые орхидеи. Помню, как после спасала эти цветы и долгое время не подпускала к ним даже садовника, ведь я всегда придерживалась принципа: если хочешь что-то сделать наверняка, сделай это сам. И всё это было лишь для того, чтобы моя мамá была спокойна. Знаете то чувство, когда всегда немногословный человек рассказывает вам какую-нибудь, даже не обязательно интересную, историю? Ты начинаешь чувствовать себя особенным лишь потому, что он показывает тебе другую часть себя. Он открывается тебе и, наконец-то, ты слышишь не ответы лишь на свои вопросы, не односложные предложения, которые он, почти что выдавливает из себя, а что-то важное и значительное для него. Она заставляла чувствовать меня особенной лишь потому, что сама открывалась мне, понимаете? То, как менялась она со мной, делало особенной именно меня. Я должна была чувствовать себя исключительной только благодаря комплиментам и флирту от Áрне, только вот всё это было поверхностным, хоть и довольно искренним. Видя, как Эмма преображается рядом со мной, производило на меня бо́льший эффект, нежели вознесение меня на пьедестал от Áрне. — Мне так нравится, когда ты рассказываешь что-то личное, — я подошла к ней впритык, ведь каморка была на то и каморкой, совсем небольшой и тесной, и, почти что, прижалась к ней. Мне вдруг захотелось её обнять, но я сдержала свой порыв, отчего-то посчитав его неуместным. — Лишь с тобой я могу вести такие длительные беседы, поверь. И я всегда верила ей.