The White Crown

После моего совершенно позорного, как я считаю, флирта с Эммой, в той беседке, которую немцы разнесли немного позже, мы перебрались в замок Аддерли. Это место я любила больше лишь потому, что территория здесь была обширней. Здесь раскинулся не только сад, но ещё, дальше, поля и лес, куда я любила выбираться верхом, а в дальнейшем и не только я. Здесь же наказания матушки всегда были связаны с конюшней и уборкой навоза и именно здесь, конюх вёл себя отвратительно по отношению как к лошадям, так и ко мне. — Надменность тебе не к лицу, дорогая, — как-то раз сказала мне Эмма. Я рассказывала ей про замок, его историю и архитектуру, но она толком и не слушала, обращая внимание лишь на моё высокомерие к прислуге. Когда завязалась перепалка, у меня возникло желание поведать ей, отчего же я такая презрительная к людям низших слоёв, но мне казалось это унизительным, понимаете? Я была принцессой Британии, но прислуга имела надо мной бóльшую власть, чем я имела в стране! Тогда, в юности, мне не хотелось показаться слабой перед таким сильным человеком как она и я, в дальнейшем, стала бороться со своей внутренней ненавистью к челяди. Получалось слабо, но она замечала каждую маленькую победу, каждый небольшой шаг к исправлению и всегда поддерживала меня в этом и подбадривала, отчего мне хотелось делать это снова и снова. Я не могла обижаться на неё в тот вечер, ведь она была в неведении моей ситуации и исходила из лучших побуждений. За ужином я присела рядом с ней. В последнее время я, почти что, уговаривала себя уделять больше внимание Áрне, чем Эмме, но если бы я поступила так, то пошла бы против желания своей души, которая тянулась именно к ней. Но тот вечер всё изменил, ведь после моего комплимента о том, что ей идёт парадная форма, она ответила мне, что я всегда выгляжу прекрасно и никакая плохая одежда не исправила бы это. Это был первый комплимент от неё, который прозвучал как флирт. И знаете, моя реакция на это была совершенно другой, нежели когда меня нахваливал Áрне. Моё сердце ускорило темп так, что я стала слышать его стук в своих ушах, а лицо же раскраснелось само по себе! Я должна была так реагировать на кокетство Áрне, а не на смущённо брошенную фразу Эммы! Это отрезвило меня и последующие недели я старалась больше времени проводить с принцем, почти что избегая принцессу. Она пыталась завладеть моим вниманием, и я также жаждала её компании, но мой план нужно было воплощать в реальность, а она лишь мешала этому. Я разрывалась между своей близкой подругой и человеком, который должен был стать моим мужем. С ней я не просто любила проводить время, но и искренне этого хотела, а с ним же мне это было необходимо. Но уже даже тогда, когда между нами не было ничего слишком личного и романтичного, мне казалось кощунством, когда мы гуляли втроём. Как-то раз я одарила комплиментом Áрне, не желая задевать чувства Эммы, но так получилось, что я не просто «задела» их, а по-настоящему заставила её чувствовать себя не комфортно, отчего корила себя потом несколько дней. Знаете, отчего же я так мало говорю про Áрне и всё больше углубляюсь в размышления о своих отношениях с Эммой? Думаю, вы уже догадываетесь, только вот я не догадывалась во что же ввязала саму себя, до одного не совсем прекрасного дня. — Я должен кое в чём тебе признаться. Áрне стоял на входе в мою комнату, в одежде, которая была измазана грязью и пахла чем-то омерзительным. Он был ужасно взбудоражен, ведь его глаза всё бегали по комнате, не сосредотачиваясь на чём-то одном, а дыхание было таким частым, что грудь вздымалась и опускалась, словно у собаки, пробежавшей несколько километров. — Что это? — я поморщилась, зажимая нос. — Мы ходили на охоту. Господь, прости, я и не подумал переодеться! — он разочарованно взмахнул рукой и вроде как собрался уходить, но мой интерес, пободавшись с моей опрятностью, выиграл, и я пригласила его пройти дальше. — Только не на ковёр! — попросила я, смотря на его мощные ботинки с огромными кусками грязи на подошве. Он смотрел на меня так, словно видел впервые и я, кажется, тогда уже поняла, в чём же он хотел мне признаться. И знаете что? Именно в тот момент, момент который я ждала так долго, которого добивалась и к которому стремилась, я стушевалась. Перед моими глазами отчего-то возникло разочарованное лицо Эммы и я не смогла развеять это видение даже тогда, когда Арне произнёс: — Я бы хотел жениться на тебе. Как долго я шла к этому! Как часто я лежала в кровати и представляла этот момент! Я посматривала на Шарлотту и представляла, как же она удавится на моей свадьбе с ним! И всё это, все мои желания и надежды, всё начало сбываться, вот только радости я не почувствовала. И я не знала почему, чёрт его возьми, я так и не смогла ничего ответить ему в тот вечер. Я промолчала, представляете? Всю ночь я пролежала с открытыми глазами, пытаясь упорядочить свои мысли на верхней стенке кровати. Он нравился мне. Весёлый и открытый, статный красавец и принц, всё в нём было идеально. Да даже не это меня волновало, право! Я лишь хотела выбраться из Англии, чтобы меня забыли мои родственники. Уехать и оставить всё то, что мне так осточертело. То, что он был безупречен, являлось лишь приятным дополнением, так почему же я промолчала? Отчего же я проглотила язык, когда он почти что сделал мне предложение? Благо, он не задал вопрос, но и предложение было построено так, что всё было предельно ясным. Достигнув своей цели, я струсила и отступила, даже не зная причины, отчего же так произошло. Возможно, тогда я просто испугалась? Как будто я всего лишь хотела навредить моей семье своим отъездом, но не подумала о себе. Какая жизнь меня там ждёт? Áрне был похож на человека, который бы носил меня на руках, но отдаваясь ему означало забыть о любви. Не подумайте, конечно, я уверена, что он бы любил меня всегда, вот только о моей любви можно было бы и не мечтать. Если бы я вышла за него замуж, то мне пришлось бы навсегда закрыть своё сердце и не надеяться, что когда-нибудь я встречу человека, которого смогу полюбить всей душой. Ведь на тот момент слово «верность» для меня не являлось пустым звуком. Но лишь на тот момент, поверьте. На следующий день я попросила Эмму прокатиться со мной в поле. Благо, в седле она сидела уверенно. Когда наши кони разогнались до невероятной скорости, я обернулась на неё. Наконец-то, я почувствовала свободу и отпустила все свои нелёгкие размышления, вот только моя норвежка, отчего-то нахмурилась, а затем так пришпорила коня, что он чуть ли не вылетел из-под неё. Догнать её я не смогла, как и докричаться тоже. По приезду назад мне лишь оставалось гадать, что же я такого сделала, отчего же она бросила меня в поле одну. Это было так не похоже на неё, что мои мысли об Áрне быстро переметнулись на размышления о её странном поведении. Я ждала весь вечер и когда она вернулась, мне пришлось отвести её в первое попавшееся уединённое место и расспросить что же произошло. Вы когда-нибудь чувствовали себя одновременно и предателем, и жертвой обмана? Когда Эмма накрыла мои губы, я почувствовала всё и сразу. Я ощутила себя такой же грязной, как подошва ботинок Áрне накануне и такой же блаженной, как после молитв в часовне. Она целовала меня так нежно, словно мои губы были лепестками хрупкого цветка. Я окаменела от удивления, и, как в предыдущий день, не смогла сказать и слова, хотя и сегодня вопрос не был задан. В тот вечер я думала лишь об одном: эти Сáндберги сводили меня с ума. Этим поцелуем она не просто поставила под сомнение все мои мысли и чувства, но ещё и открыла мне глаза на то, кто я есть. Вот только, понимаете, это случилось не сразу. Не в тот день и даже не в последующую неделю. Первое время я чувствовала себя отвратительно по двум причинам. Первая: она была девушкой и я не была извращенкой! Вторая: меня тошнило от того что я знала, поцелуй она меня ещё раз, я бы ответила. И именно вторая причина всегда возвращала меня к первой, где я была уверена, что традиционных взглядов на жизнь и на отношения. Вторую ночь я не спала из-за Сáндбергов. Достигнув пика в своих суматошных мыслях, которые всё не желали приводится в порядок, я закусила край ладони и заплакала. Слёзы скатывались по моим щекам, заливаясь в уши и приглушая для меня мои же тихие стоны. Господь, я была такой жалкой и несчастной, что сейчас бы дала той себе пощёчину, поверьте! В меня были влюблены два потрясающих человека, а я хотела обмануть одного и никогда не знать другую! У людей бывают поворотные моменты в жизни, после которых они меняются или меняют свои принципы. Вот так и каждый в нашей троице на этой неделе достиг той точки, когда ты уже не можешь плыть по течению, ведь оно сменило свой курс. Нам всем пришлось несладко. Эмма уехала на следующий день на свою чёртову службу, Áрне замкнулся в себе, а я же пыталась понять кто я и чего теперь жаждет моя душа. День ото дня я всё гадала, был ли этот поцелуй для меня прекрасен лишь потому, что он был первый и единственный в моей жизни? Возможно, поцелуй с Áрне произвёл бы на меня большее впечатление? В один день я даже решилась исправить наши с ним отношения, которые дали трещину. Я подкараулила его, когда он вышел в сад и остался один, без прислуги и других людей. — Я устала от твоего избегания меня! Он вздрогнул и обернулся. — Ничем подобным я не занимаюсь. Я видела в его глазах то, что теперь, казалось, было и в глазах Эммы в тот роковой вечер. Смирение и затаённая боль. Мне сделалось дурно и я поспешила что-то сказать, лишь бы снова не вдаваться в саморазрушительные рассуждения. — В последний раз мы общались ещё перед отъездом Эммы, - мой голос дрогнул на её имени. — Прости меня, — он вздохнул и постыдно опустил голову, — мне нелегко. Мало того, что я оттолкнул тебя, так ещё и Эмма... А если она погибнет? Он со страхом посмотрел на меня и я сама, казалось, лишь в тот момент осознала, насколько опрометчиво она поступила. Я не успела попрощаться с ней. Когда я увидела её всю замерзшую на подъездной дорожке, согревающую свои пальцы дыханием, я желала лишь спуститься и залепить ей пощечину! Она поцеловала меня, перевернула мою жизнь с ног на голову, заставила сомневаться в собственной ориентации, порушила все мои планы и посмотрите-ка на неё! Она уезжает! Первое время я злилась и думала, что если придёт письмо с фронта, то я сожгу его, даже не открыв конверт. Но время шло, размышления всё рыли мою голову каждый день и ночь. И вот теперь же я пришла лишь к одному, мне нужно было понять, что именно я чувствую к Áрне. Влечёт ли меня к нему или же я всё-таки являюсь «извращенкой». Но даже смотря на него, я не чувствовала и доли того, что ощущала, когда стояла рядом с Эммой. Я желала, чтобы она вернулась ко мне и я смогла бы всё-таки влепить ей пощёчину за это! Но стоило Áрне сказать о её предполагаемой гибели, как с меня сразу сбили спесь. Я и не думала, что там она может умереть. Конечно, я не глупая, я знаю, что такое война, но у меня не было и мысли, что она, возможно, не вернётся. Я уже не могла представить свою жизнь без неё и благодаря страху, который нагнал на меня Áрне, я написала ей письмо в тот же вечер. Я не знала о чём писать, ведь я всё ещё злилась на неё, отчего письмо вышло скомканным и сжатым. С Áрне же мы, так сказать, пришли к примирению. В том саду я осмелилась поцеловать его в заросшую щетиной щёку и попросить прощение за то, что так и не дала тогда ему ответ. — Быть может, я поторопился? Мы решили пройтись с ним дальше в сад, чтобы проветрить голову, выпустить все ужасные мысли на волю и набрать внутрь как побольше свежего воздуха, так и побольше надежды на лучшее, ведь думать о гибели Эммы не хотелось никому. — Зачем разрушать то, что у нас уже есть? — Чтобы построить что-то новое? Если раньше я только и думала, как же хочу услышать эти слова из его уст, то сейчас я бы не хотела слышать от него что-то подобное. — В любом случае, пока не вернётся Эмма, никаких празднований, — заключила я, откладывая этот разговор, а никак не ставя на нём крест. Я не могла поставить точку в наших с ним отношениях, которые могли бы перерасти во что-то большее лишь по щелчку моих пальцев. Мой план о лучшей жизни в Норвегии всё ещё теплился в моей голове, вот только сердце останавливало от этого поступка. И не потому, что мне было жаль Áрне, который пострадает (уже страдал) от моего отвратительного двуличия. А потому что я поняла, что, возможно, я не смогу жить с ним в браке без любви. Все последующие месяцы во мне сидела тревога, что я больше не увижу Эмму. Я писала ей и получала в ответ заветные конверты, подписанные её идеальным почерком, но этого было так мало! Знаете, когда именно мои размышления по поводу неоднозначности наших с ней отношений, наконец-то, улеглись? Когда я вскрыла конверт и увидела её фотографию. Как всегда изящная и стройная Эмма стояла в идеально выглаженной белой форме и даже её туфли были белее, чем обратная сторона фотографии, поверьте. Она не смотрела в камеру, как и рядом стоящая девушка, которая что-то показывала моей дорогой подруге, указывая пальцем куда-то вдаль. Эмма, с улыбкой на лице, смотрела в том же направлении. Из письма я узнала, что её сослуживцы, Ирэн и Томас, просили её сделать фото, развлечения ради, но она отказывалась (конечно, развлечения всегда были не для тебя, моя дорогая). Тогда Ирэн отвлекла её и Томас успел заснять этот момент. До её не совсем скорого приезда я всегда носила эту фотографию с собой и даже когда я спала, то обязательно клала её себе под подушку, предварительно насмотревшись на неё. Шарлотта, наконец-то, дала мне отдых от вечных придирок и унижений. Она видела, что со мной и без её участия творилось что-то странное и плохое. Я, практически, не спала, мало ела и значительно меньше улыбалась шуточкам Áрне, что заметили все. Наконец-то, меня оставили в покое и дали спокойно разобраться в себе. Лишь Áрне проводил со мной время как друг и верный компаньон, который всегда старался развеселить меня. Как-то раз он смекнул, что меня интересуют лишь те истории, в которых принимала участие Эмма и теперь, почти каждый день, он рассказывал какое-нибудь воспоминание из детства. Вы знали, что какое-то время её молочные зубы не хотели выпадать? Áрне смеялся и говорил, что в то время Эмма старалась не улыбаться и, по всей видимости, это вошло у неё в привычку. Он рассказывал, как она ненавидела учиться танцам и один раз не пришла на занятие, отчего родителям впервые пришлось её наказать. «Что в этом такого?» спросила я, на что Áрне ответил, этого преподавателя оплачивали их родители, а так как они были не богаты, даже эти занятия били им по карману. В наказание Эмме пришлось вальсировать почти что весь вечер. Я улыбалась, слушая эти истории, а моё сердце обливалось кровью. В скором времени письма перестали приходить и я, постепенно, переставала надеяться на лучшее. Хоть про её корабль пару раз и говорили по телевизору, как он одерживает победы и какая же это великая разработка, ведь такие корабли были редкостью, я всё больше унывала. Из-за того, что это был уникальный корабль, он так же участвовал в уникальных масштабных сражениях. Я прониклась дружбой с Áрне в этот нелёгкий для нас период. Будто наша печаль нас объединила и теперь мы были неразлучны. В один день я решилась поведать ему о нашей бывшей кухарке. Это вышло спонтанно, но знаете, стоило того. Ведь после этого нелёгкого для меня разговора, когда я открывала ему свои секреты один за другим, я, наконец-то, почувствовала себя свободнее. Я нашла понимание в его глазах, что даже в один момент подумала: выйдя за него, я смогу его полюбить. — Силь-те-лабб, — произнёс Áрне по слогам, — это самое солёное блюдо, которое ты могла бы съесть, поверь мне! Благо, моя семья отказалась от этого! Помню только одно Рождество, когда я откусил кусочек этой засоленной свиной ножки и знаешь что? Я думал, что умру прямо за тем столом! Мы сидели в беседке, за шахматным столиком, но не играя, а кушая. В очередной печальный для меня день, Áрне вытащил меня из комнаты и повёл сюда, дабы перекусить на свежем воздухе. Он захватил с собой хлеб, сыр и кусочки вяленой свинины. Он признался, что сам сходил на кухню и сам взял эти продукты. Ему было неловко и чувство, что он ворует, заставило его взять не деликатесы, а именно этот скудный набор. Но он не хотел, чтобы кто-то знал, что принц Норвегии так печётся о младшей принцессе сего замка, а просить еду для себя ему казалось смущающим, ведь обед был совсем недавно. Я улыбнулась и в ответ на его откровением, из моего рта ненароком вылетел: — Понимаю тебя. Я помню, как меня заставили съесть целую столовую ложку соли. — Что? — он нахмурился. — Кто в здравом уме придумает такое? Мне захотелось зарядить себя по лбу. Я не желала откровенничать, но раз тема была начата, то я не могла отказать ему в её продолжении. Он был со мной, действительно, добр всё это время. Так отчего же мне было не открыться ему? В тот день я и поведала всю свою историю с прислугой. Я не спешила рассказывать, что и Шарлотта относилась ко мне не лучше, но про родителей упомянула. Он был так сердит и так зол на этих людей, что какое-то время не отвечал на приветствия челяди. В его глазах пылал огонь, когда он смотрел на моих родителей. Праведный огонь, если спросите меня, ведь я считала, что они заслужили его ненависть. После того дня я стала чувствовать к нему будто бы что-то большее, чем дружба. Это был единственный человек в замке, кто не просто относился ко мне учтиво и доброжелательно, а, действительно, как к принцессе из сказок. Чувствуя его заботу и обходительность, мне показалось, что я начала чувствовать и свою любовь к нему, отчего в один момент в каком-то неожиданном порыве, припала к его губам. И знаете, что было дальше? Я ощутила колкость его бороды, шершавость губ и ничего более. Я не взлетела на седьмое небо от счастья. Моё сердце не зашлось в ускоренном темпе. Отстранившись, я только почувствовала себя грязной. Я водила за нос такого прекрасного человека. Вертела им как желала того моя не определившаяся сущность, не думая о его чувствах. Не думая, что от этого поцелуя он мог потерять голову и влюбиться в меня ещё больше. В ту ночь я снова плакала, думая об Эмме. Теперь я будто бы стала предателем для двоих дорогих мне людей. На следующий день я обставила всё так, чтобы в ближайшее время он не смог сделать мне предложение, но не исключая этого. Я сослалась на переживания об Эмме и попросила его остаться друзьями, хотя бы на время. Он и сам переживал о её здравии и согласился на это. На самом деле, он соглашался на всё, что я ему предлагала. Впрочем, как и моя Эмма. Я манипулировала Сáндбергами, сознательно или нет, но вы и так уже это поняли. Снова, день за днём я думала об Эмме и отсутствии писем от неё. Помню, как-то раз моя тревога достигла пика и я прорыдала всю ночь, заливая слезами подушку и простынь. Я кусала ладонь, вставала, ходила по комнате, садилась на ковёр и тряслась от сквозняка, но ничто не приводило меня в чувство. Незнание что с ней и жива ли она, убивало меня. Я будто чувствовала споры сомнения под своей кожей, которые отравляли меня изнутри. На следующий день я была похожа на призрака. Такой я и осталась, пока снова не увидела её. Я отправилась помогать людям после того, как несколько снарядов почти что уничтожили рядом стоящую деревню. В тот день я увидела трупы и то, что даже не назовёшь мертвецами. Шок такой силы тогда парализовал меня, что возвращаясь домой, всё что было перед моими глазами это растерзанное тело Эммы в её чёртовой белой форме. В тот момент я поняла, что люблю её и не смогу жить, если она погибнет. Идя по коридору, я и не думала, что она стояла там, в тени. Когда я увидела её, то подумала, что, наконец, сошла с ума. Что мой недосып, голод и тревога довели меня до ручки и теперь я смотрела на того, кого уже, возможно, не было в живых. Но она стояла там, в чёрной форме с множественными наградами на груди. Я увидела, как её руки в белых перчатках сжимаются в кулаки и снова разжимаются и именно это приземлило меня. Это был человек, настоящий человек. Там стояла Эмма. Моя живая и любимая Эмма. С визгом я бросилась на неё, заливая слезами белый воротник. Я впивалась в неё пальцами так сильно, что думаю, на следующий день у неё расцвели синяки в тех местах. Я потащила её в свою комнату и мы прободрствовали все восемь часов до завтрака. Надо ли говорить, что половину этого времени я заливала её китель своими слезами, пока она гладила меня по голове и спине? — Скажи что-нибудь, — прошептала я, — пожалуйста, скажи мне что угодно! В какой-то момент мне снова показалось, что это был призрак, ведь с самого начала встречи она не проронила ни слова. — Что ты хочешь услышать? — так же прошептала она. — Что ты настоящая! Я схватилась пальцами за её руки и стянула белые перчатки. Я хотела почувствовать теплоту её кожи, хотела почувствовать живой пульс, отчего я нервно начала сжимать её ладони и запястья, ища ту точку, которая доказала бы мне, что она живая. — Ты дрожишь. Сказать, что я дрожала, означало ничего не сказать. Меня колотило так, будто меня выставили голой на мороз. Когда она начала рассказывать мне истории про свою службу, про то, как её научили играть в карты, про обязанности, вахты и всё тому подобное, только тогда меня начало отпускать. Я начала приходить в себя, но её руки так и не отпустила. Когда мы прибыли на завтрак, я села рядом с ней и одной рукой держала её колено. Это было похоже на то, как будто я боялась, что она исчезнет. И честно скажу вам, так и было. Первые сутки я не отходила от неё, постоянно требуя физического контакта и она, казалось, хотела того же. Лишь позже я узнала, почему собственно её вообще отправили в этот отпуск. Когда она рассказывала про гибель Томаса и про то, как спаслась сама, я не знала, кого благодарить больше: её саму или Господа. — Не могу перестать думать о том, что ты могла погибнуть, — я сжала её колено, ведь теперь мне практически постоянно требовался контакт с ней. — Что мне делать, когда ты снова уедешь? — Я так же переживаю и о тебе, — её тон был понимающий, но мне казалось, что она совсем ничего не понимает, ведь то как я страдала эти месяцы, я бы не пожелала такого даже и Шарлотте. — Когда в один миг умирает так много человек, тебе ничего не остаётся как думать, гадать, а живы ли те, кто тебе дорог? Или же они так же погибли где-то там в одну секунду? Мне хватало и моей последующей бессонницы, вот только Ирэн добавляла в мои мысли всё больше сомнений и убивала надежду на лучшее. Я смотрела на неё и думала, неужели такая боль существует? А если бы на её месте была я? Если бы ты... Последнее было сказано так тихо, но благо я услышала, и это дало мне веру в то, что между нами ещё не всё потеряно. Прошло уже много времени и мы изменились. Я уже не являлась той беззаботной девушкой, которая ей нравилась, да и в её глазах теперь плескалось то, что я бы назвала мудростью. Я боялась, что так же изменились и наши чувства, понимаете? Я страшилась, что как только я осознала мою влюблённость, она перестала чувствовать свою. — Áрне сказал, что сделал тебе предложение? — спросила она меня, резко переводя тему, а я же покраснела, ведь разговор не стал легче. — Да. Я отказала ему. Я, быть может, надеялась, что она поймёт отчего же я отвернулась от протянутой руки и преклоненного колена её брата. — Но почему? Вы так хорошо ладили, разве нет? — Я не уверена, что он тот самый человек. — Это странно, не находишь? С ним ты счастлива и у вас есть понимание. Разве для брака нужно что-то ещё? — Может быть, любовь? — я положила подбородок на её плечо, сверля взглядом такой красивый профиль. Её всегда ухоженные брови, прямой нос и полные губы, к которым так отчаянно хотелось припасть. Она была идеальной, а я такой глупой, что не могла сразу понять веления своего сердца! Если бы до нашего поцелуя я уже знала о себе ту самую страшную тайну, то она бы, возможно, не отправилась в это чёртово море! Я винила себя и её одновременно, поверьте. Когда я уже была готова потянуться вперёд и поцеловать её щёку, она резко встала и заходила туда-сюда. Она переживала и я подумала, неужели это конец? Неужели, она разлюбила меня? Возможно, она пришла в чувства, пока находилась в море? Мне захотелось повеситься на этом же дубе, как только такие вопросы стали всплывать в сознании. — Он тебя любит, я знаю это, — сказала она и почти что разбила мне сердце. Мы сложили еду, корзинки и плед, сели на коней и двинулись домой. Я была уверена, что теперь шанс упущен и я буду вариться в своей неразделённой любви, как грешники варятся в котле. — Я думаю, что моё сердце принадлежит не ему, — в тот день это было последнее, что я сказала ей, хоть и было всего лишь предобеденное время. На сам обед я не пришла, сославшись на головную боль, а сама же просидела в своей комнате до самого утра следующего дня, коря себя. Как за то, что я так бесполезно провожу время одна, когда могла бы проводить его с Эммой, так и за то, что струсила, когда она целовала меня. Оставшиеся две недели мы пытались провести вместе, без лишних глаз и ушей, хотя и не делали ничего слишком личного. Она всегда была замкнута, поэтому с её стороны такое поведение было привычно, а я же стала её отражением, отчего Áрне частенько непонимающе смотрел на меня. Он всё пытался прогуляться с нами, провести время как с ней, так и со мной, но я старалась отвадить его, ведь мне хотелось внимания моей дорогой Эммы только себе. Я уже думала смириться и любить её тихо, исподтишка, ведь сердцу нельзя было приказать запретить биться чаще в её присутствии, отчего мне оставалось лишь смириться. Так я думала до одного дня. Это был последний день её отпуска. Мы гуляли по саду, потерявшему все свои краски из-за войны и поздней осени. Я обеими руками вцепилась в её локоть, боясь отпускать даже на минуту. Не знаю, было ли ей удобно или нет, это меня волновало меньше всего. Мы обсуждали её службу и все её тягости, когда к нам снова попытался присоединиться Áрне. Я понимала, что ему тоже было необходимо провести с ней немного времени, ведь вечерний отъезд маячил на горизонте. Время было раннее, я знала, что после завтрака мы так же отправимся к нашему излюбленному дубу. Я хотела было оставить их наедине, но Эмма переплела свои пальцы с моими, останавливая меня. Мои щёки раскраснелись, сердце зашлось в ускоренном темпе, ведь это был довольно интимный жест. Я сглотнула, когда она начала поглаживать мою кожу большим пальцем, и посмотрела на неё. Она выглядела задумчиво, будто и вовсе не осознавая своих сокровенных действий. Áрне всё спрашивал её о чём-то, что касалось военной техники и оружия. Меня же такие темы всегда оставляли равнодушной, отчего я полностью сосредоточилась на жестах и эмоциях Эммы. Я впитывала её образ в себя, стараясь запомнить каждую мелочь, родинку и изъян на коже. Áрне что-то сказал и она улыбнулась. Морщинок вокруг её губ не было совсем, доказывая, что она не растрачивается на глупое веселье и несерьёзное вещи. Я замерла, когда они оба обернулись ко мне и знаете что? Знаете, отчего же немного позже я всё-таки призналась ей в своих чувствах? Выражение их глаз, Эммы и Áрне, было идентично. Они оба смотрели на меня с любовью, разбавленной тоской. Она всё ещё держала мою руку и, не смея сказать ни слова, я лишь немного сжала её ладонь, будто желая донести, что я всё понимаю и чувствую то же самое. Под нашим дубом мы сидели долго. К еде так никто и не притронулся, и я разочарованно посмотрела на подсохшую корочку свежего шоколадного кекса. Я не могла поверить, что снова прощаюсь с ней. Не могла поверить, что она снова оставляет меня. Я всё страшилась рассказать ей о своих чувствах, но всё-таки решилась. — Ты поцеловала меня тогда, — дрожащим голосом начала я и уже не смогла остановиться. Она стояла как каменное изваяние и это пугало меня, заставляя говорить и открываться всё больше. Когда же она поцеловала меня, Господь, я думала, что умру от счастья и печали одновременно! Всё последующее время я терзала себя вопросом, отчего же я не призналась ей раньше? Почему боязнь получить отказ имело на меня такое воздействие? Когда она уехала — я умерла. Мы только обрели некое шаткое счастье, не давая друг другу никаких обещаний, но уже зная о схожести чувств друг к другу, как сразу пришлось расстаться. Несколько недель я не выходила из своей комнаты. Благослови Господь Áрне, если бы не он, я бы умерла не только морально, но и физически, ведь он постоянно приносил мне еду и следил, чтобы я съедала хотя бы половину. Вплоть до конца войны, этой треклятой ненавистной мне войны, мы почти что не переписывались с Эммой. Она постоянно была в зоне боевых действий, отчего на моей голове уже в столь юном возрасте появилось пару седых волос. Первый год я страдала. Я мучилась, ревела навзрыд, отказывалась от еды и от редких солнечных лучей. Позже, когда такое тревожное состояние вошло в привычку, я начала строить планы на жизнь, которая обязательно должна была включать присутствие Эммы. Знаете, я пыталась спасти себя тем, что просто убеждала себя, что с ней всё будет в порядке и когда она вернётся, у меня должен был быть план, как нам быть вместе. И в один момент я всё-таки осознала, что без замужества с Áрне мне никогда не быть счастливой. Он был нашим спасением, понимаете? Вы осознаёте, насколько сильно я погрязла в своей любви к ней, что готова была воспользоваться человеком, который постоянно был рядом, поддерживал и вытаскивал меня из петли? Насколько я была омерзительна сама себе, никто не сможет представить! Но я снова начала отвечать на его внимание, сквозь сжатые зубы (фигурально выражаясь, ведь после своего решения я старалась лишь открыто улыбаться ему) и даже сама начала активничать. Если бы был другой выход, поверьте, я бы хотела его знать и воспользоваться им. Но его не было! Шарлотта никогда бы не связала себя узами брака с Арне, так отчего же норвежской семье было не оставить эту идею и не уехать обратно к себе в Скандинавию? Под каким предлогом Эмма смогла бы остаться со мной? Служба короне Великобритании от кого, принцессы Норвегии? Извольте, я, конечно, не слишком сведуща в политике, но не полная же дура! Насколько меня не любила моя семья, уехать просто так к Сáндбергам, да и просто переехать куда-то без весомой на то причины, мне не было позволено. Мама и Шарлотта хотели, чтобы меня и вовсе не было на этом свете, что уж говорить о переезде. Но всё это являлось лишь их прихотями, а ведь даже королевской семье часто приходится ограничивать себя в своих желаниях и причудах. Знаете что, мои дорогие, если вы сейчас видите выход из этой ситуации, который не включает моё замужество с принцем Норвегии, то прошу известить меня о нём в письме! Адрес же мой знает как вся Англия, так и вся Норвегия, так что будьте любезны, расскажите мне о своём плане по выходу из сложившей ситуации. Хочу лишь вам сказать, что иного пути я никогда так и не увидела. Прости меня, Эмма, если читаешь это, но разве мы бы не были там, где мы сейчас, не решись я на этот тяжёлый шаг?