The White Crown

Все последующие дни были наполнены трудностями, которые мы с Áрне пытались, если не искоренить, то смягчить. Теперь в жилых комнатах нашего поместья шторы были завешены так, чтобы лишь только полоска света пробивалась сквозь них. Двери были почти что везде открыты и замки специально сломаны, дабы Эмма была уверена, что если что, она сможет без проблем ретироваться из этого здания. Мы долго шли к такому подходу, но каждый раз смотря, как она садится в самый тёмный угол, на который не выходили окна, и постоянно поглядывает на дверь, сошлись на том, что это было разумным решением. — Почему Áрне не злится на меня? — как-то раз спросила она, снова сидя в дальнем углу и тревожно дёргая ногой. — Потому что он тебя любит, — ответила я и опустилась на колени подле неё. Я положила ладонь на неспокойное колено, но она даже не посмотрела на меня, всё прожигая дверь взглядом. Её челюсть напрягалась от того, как она сжимала зубы. Теперь моя любовь была раздражительна бóльшую часть времени. — Он сказал, что ты что-то скрываешь от меня, — она вонзила в меня свой взгляд, пригвоздив к месту, — Что именно? — Ты уверена, что хочешь обсудить это сейчас? — Можем дождаться, когда меня снова отправят на фронт. Этого ты хочешь? Я опустила свои уже влажные глаза и прислонилась лбом к её колену, не в силах больше смотреть на её ненависть ко мне. Слёзы пропитывали ткань брюк, пока я беззвучно открывала и закрывала рот. Вдруг её пальцы опустились на мою голову и стали перебирать мои волосы. Право, я думала, что она схватится за них и отбросит меня, настолько напряжены были наши отношения. — Я ненавижу прислугу, потому всё детство они издевались надо мной. Барбара, кухарка, любила прижигать мои ладони об горячую плиту или чайник. Любила наступать на мои замёрзлые пальцы, когда я мыла пол ледяной водой. Конюх мог пнуть меня так, что лицом я летела в конский навоз. Один раз он специально не затянул подпругу, отчего я свалилась с лошади, когда та неслась на всех порах. Будто мои родители приказали им избавиться от меня и замаскировать под случайность. Я всё говорила это в ткань её брюк, пряча своё лицо, а она утешающее гладила меня по голове. — В самом начале я хотела выйти замуж за Áрне, чтобы покинуть свою ненавистную семью. Я делала всё, чтобы привлечь его внимание. Я хотела сбежать оттуда. Моя сестра могла в любое время зайти в мою комнату и наброситься на меня. Я терпела пощёчины от своей матери, равно как и терпела равнодушие отца. А когда тебя отправили на фронт, я стала злоупотреблять алкоголем. Я не могу избавиться от этого и пью почти что каждый день. — Почему ты не рассказывала мне этого раньше? — Мне не хотелось тратить наше время на обсуждение моих родственников, которые и так испортили мне жизнь. Ты так редко бывала рядом со мной, что растрачиваться на это не имело для меня смысла. С тобой я будто попадала в тот мир, где их нет, понимаешь? — Да, — она приподняла мой подбородок, — с тобой я всегда чувствовала мир и спокойствие. — Но не сейчас, — я не спрашивала. — Сейчас ты настолько изменилась, что я просто боюсь, как бы я не потеряла тебя навсегда, Эмма. — Я прошла ад, вернулась к тебе, чтобы услышать, что ты меня потеряла? — она начала медленно раздражаться. — Чёрт, я убью эту Барбару! И привяжу конюха к лошади, которую прижгу раскалённым ломом, чтобы она понесла так сильно, что от него ничего не останется! Она резко встала и, забывая про ногу, покачнулась и снова села. Секунда и вот уже сжатый кулак с силой опускается на подлокотник. Я, испугавшись, подрываюсь с пригретого места подле её ног. Видя, что она пытается с собой совладать, я тихо произнесла: — Пожалуйста, Эмма. Я могу выслушать тебя. — Ты не поймёшь, — эти слова разбивали моё сердце снова и снова. В другие же дни она могла резко вспомнить что-то плохое. И это происходило так неожиданно, что я чуть ли сама не заикалась от страха. Мы вышли с ней на каменистый берег и первое время всё было хорошо. Затем стоило над нами крикнуть чайке, как она резко выкинула свой костыль и закричала «Нет!». Я никогда не спрашивала, что же она видела. Да и в самом начале я думала, это обычные гневные вспышки, но если присмотреться, то можно было заметить эту пелену на её глазах и последующий опустошённый взгляд. Она вспоминала что-то и это всегда было неожиданно, поверьте. Один раз она напугала Áрне так, что он выбежал из комнаты. Я шла в свои покои, как вдруг он возник передо мной, взъерошенный и напуганный. Оказалось, что Эмма стала пятиться от одного угла с таким видом, будто увидела там привидение. Мозг Áрне, решив, что в этом углу, действительно, обитает что-то страшное, решил послать ему сигнал быстро покинуть помещение. Это было бы смешно, если бы не так грустно. Со временем мы стали уставать от этого. Áрне стал больше запираться в своём кабинете, но всё равно продолжал проверять её несколько раз на день. Я же старалась не выходить из своей комнаты, приказывая Тобиасу иногда приносить мне чего-то крепкого, дабы успокоить нервы. Я теряла мою любимую Эмму. Спустя несколько месяцев она стала такой замкнутой, что за весь день из неё можно было вытащить лишь пару слов. И, как правило, они были наполнены агрессией и не всегда к окружающим. Изначально я думала, что мне казалось, но через месяц я была уверена, что Эмма не могла смотреть на себя в зеркало. Ещё через какое-то время я наблюдала, как она могла себя калечить какими-то малейшими способами, будь-то сильные пощипывания или же даже пощёчины. Будто она пыталась привести себя в порядок такими действиями. Будто пыталась вернуться в действительность. Но она никогда не рассказывала мне ничего, что пережила. В один день мне просто осточертело всё это. Я не знала, но была уверена, что страдания Эммы были не просто обычным расстройством, а самой настоящей болезнью. А что делают с болезнями? Лечат. И желательно в больницах. Не предупредив ни Эмму, ни Áрне, ни Кристину и даже не Тобиаса, я самостоятельно вызвала своего водителя и мы помчались в госпиталь Левангер. Именно оттуда Áрне забрал мою искалеченную Эмму. Я специально оделась невзрачно, добавив к тёмному пальто платок на голову и чёрные очки. Стоило медсестре за стойкой узнать кто я, как она сразу же исполнила моё желание и вызывала девушку, некую Мэрит, которая ухаживала за Эммой. Мы уединились с ней в небольшой комнате персонала, где стоял тёмный шкаф, стол, диван и всё это озарялось тусклой настольной лампой, ведь тут даже не было окна. Я сняла очки, а Мэрит же не знала куда себя деть, всё садясь на стул и вставая обратно. — Пожалуйста, — прошептала я, — не до этого вовсе. Присядьте и успокойтесь! Она послушалась меня. — С Эммой... мисс Сандберг, всё в порядке? — Эммой? — нахмурилась я. — У вас совсем нет уважения? — Она просила так называть её! Право, простите! Мне не понравилось это. Эта Мэрит напоминала мне нашу невинную Кристину, отчего я снова стала чувствовать себя неуверенно и грязно. Я сделала столько подлых вещей в своей жизни, что такие добропорядочные люди, как эти две девушки, заслуживали всего самого лучшего, а не мою неоправданную ненависть. Но я была здесь по другому поводу, нежели выяснения отношений с медсестрой, к которой я, признаюсь, уже начинала ревновать. — Вы лечили её сколько? Месяц? — Всё верно, Ваше Высочество! Месяц! — Не долечили. Она стала раздражительной, постоянно уходит в себя и даже не помнит этих моментов! С каждым днём становится всё хуже, ведь теперь она почти что не разговаривает со мной! Что мне делать? Помогите мне, ну же! Я так нервничала, так переживала что здесь не получу помощи, что даже не осознавала как же отчаянно выгляжу. Поверьте, я не знала что мне делать и куда идти, отчего пошла к единственному человеку, который лечил мою норвежку. Внутри я знала, что это была сомнительная идея и никто мне здесь не поможет, так как увечье было лишь психологическое, а не физическое. Но мне помогли. — Такое часто бывает у людей, вернувшихся с войны, — Мэрит всё кусала свои губы и бегала взглядом по комнате, боясь посмотреть в мои глаза. — Их психика не справляется и это нормальная реакция. Ведь когда человек видит ужасы войны и остаётся с незамутнённым рассудком, это не есть здраво, понимаете? Таким людям можно помочь лишь разговорами. Я знала группу ребят, которые страдали те же чем и Эмма... — Её Высочество, — не выдержала я. — Простите! — Что мне сделать? Просто скажите мне, что мне сделать, право! — Эти ребята делились тем, что пережили и знаете, им становилось легче! Знать, что ты не один такой, что... Мистер Смит! Вот кто ей нужен, ведь они были там вместе! Меня покоробило, что я не знала даже этого, но ухватилась за возможность. Я поблагодарила её и быстро удалилась из больницы, торопясь поскорее приехать домой и написать письмо этому Смиту, о котором моя Эмма часто рассказывала после Второй Мировой. Когда-то она говорила, что якобы он был превосходным парнем, верным другом и человеком, преданным своим идеалам. И вот, спустя достаточное количество постоянных агрессивных вспышек, ночных криков и опустошённых взглядов, я сделала первый шаг, который ознаменовал для нас большие перемены к лучшему. Я отослала Кристину, зашедшую ко мне с лафитником в руках и села писать письмо. Я описала всё, что с ней происходило и попросила его либо же дать совет, либо же приехать и попробовать поговорить с ней. Обижало ли меня, что она не открывалась мне, хотя я и была самым близким человеком для неё? Изначально, да. Я обижалась, плакала, тревожилась, но в дальнейшем она сказала мне одну фразу, которая поселилась в моей голове и дала надежду, что она всё-таки может излить свою душу, хоть и не мне. — Я не могу причинить тебе более боли, чем причинила уже. Я всё старалась заверить её, что мне самой станет легче, если она будет откровенна со мной, если выговорится, поделиться теми страхами, что съедают её изнутри, но она была непреклонна. Но знаете, я и сама многое скрывала от неё, что же мне было злиться по этому поводу. Мистер Смит оказался довольно приятным мужчиной. Своей собранностью и щепетильностью он напомнил мне ту прошлую Эмму. Несмотря на то, что воевали они вместе, он, казалось, всё это переживал в более лёгкой форме. Как и сказала Мэрит, у каждого человека своя психика. Его оказалась более устойчива, ведь хоть он и вздрагивал на громких звуках, это было, чуть ли не единственным, что выдавало в нём ветерана. Áрне, я и мистер Смит расположились в кабинете. — Что вы прошли? — спросила я его. — Многое то, что не хотелось бы вспоминать, — отвечал он с какой-то до жути спокойной улыбкой. — Да и нужно ли это? — Хочу понять, — Áрне сложил руки на столе, — если я пойму, то смогу помочь. — При всём уважении, но понять такое не сможет никто из вас. Он не лебезил перед нами и мне понравилось это. От него исходила аура спокойствия и она успокаивала меня, словно говоря, что он точно сможет помочь Эмме. — Могу описать то, что с ней происходит сейчас. Я и сам проходил через это, отчего не мог, и даже не хотел, приезжать сюда к ней. Хотя и беспокоился о её здравии. Когда мы эвакуировались, она всё теряла сознание и я постоянно носил её на руках, потому что не хватало носилок, а я не смог бы её оставить. Но пришлось, так как меня просто выгнали из вертолёта. Это был последний раз, когда я её видел. Я переживал, конечно, но… Я дёрнулась и схватила его руку. Я держала её всё то время, что он говорил дальше. — В дальнейшем мы обменялись парой писем, но дальше общение не продолжилось. Я стал страдать тем же, чем и она сейчас. В этом состоянии хочется закрыться в себе, огородить себя от общества, но при этом, глубоко внутри, ты всё ждёшь помощи. Но не об этом речь. Что с ней происходит, вот что вам интересно. Мы затаили дыхание. — Она всё ещё там, на побережье Вонсана. Она всё ещё держит винтовку в руках и до сих пор, каждый день, она видит в прицеле тех, кого убила. Она видит погибших товарищей в той самой горе замёрзших трупов. Она слышит выстрелы как свои, так и врага. Она не здесь, понимаете? Если это состояние запустить, то это может закончиться плачевно. И я не знаю для кого больше: для вас или для неё. Видите ли, я записался в группу, где помогали оправиться от всего этого. С тобой вели беседы, давали высказаться, изложить всё как есть и все свои, даже самые тёмные и мрачные, мысли. Некая терапия, которая очень хорошо помогала. Вот только один парень обратился слишком поздно. Спустя два дня его лечения, он не пришёл. После мы узнали, что в порыве гнева он убил свою невесту, а затем повесился. Виню ли я его? Я знаю, что его там не было, он просто так и остался на войне. Я зажала рот рукой и подошла к окну. Я не могла это слушать. Не могла поверить, что моя Эмма проходила через это. Мне стало так больно от мысли, что я не могу ей помочь, что хотелось кричать, выть и проломить это стекло напротив в порыве ярости к этому миру. — Что нам делать? — голос Áрне был такой же отчаянный, как и всё моё существо. — Я рад, что вы мне написали, Ваше Высочество, — просто произнёс он и улыбнулся. — Прошу вас, без этого! Не до титулов! — я повернулась и взмахнула руками. — Я не могу представить, что она чувствует всё это! Всё из-за меня! Если бы я не любила её так эгоистично... Я осеклась. Признаться в этом чужому означало лишь то, что донеси он это кому нужно, Эмму бы ждало очередное путешествие в один конец. — Изабель, — Áрне в шоке уставился на меня, — нам что, теперь нужно его убить? — Поверьте мне, — в глазах Мэттью плескались смешинки, — как-то раз, в 1944 году, когда мы служили на «Герцоге Йоркском», Сáндберг ввязалась в драку лишь затем, чтобы защитить честь её Высочества. Ей чуть не сломали челюсть и не выбили лопатку, но вот выбить любовь к принцессе так и не смогли. После этих слов мне захотелось обнять мою Эмму. Захотелось поцеловать её, погладить по щеке и сказать, что всё будет хорошо. Дать ей надежду и делать всё, чтобы это желание, эта вера в лучшее, оправдало себя. Повинуясь своему желанию, я встала и, извинившись, ушла. Мой путь лежал в её тёмную прохладную комнату. Тихо постучав, я заглянула во внутрь и увидела, как всегда, темноту. Благодаря лишь полоске света из коридора и проблеску светлого луча из тоненькой щели между шторами, я увидела её очертания на кровати. — Эмма? — Я не сплю. Я подошла к ней и прилегла рядом. Теперь мы редко находились вместе, ведь она избегала меня. Я дотронулась до её плеча, покрытое тканью рубашки и немного сжала его. Я пыталась применить к ней тот подход, который применяют к новорождённому жеребёнку: не напугать резкими движениями и громким голосом. — Я люблю тебя, — прошептала я, пытаясь проглотить ком в горле, ведь я так любила её, что мне хотелось продать душу дьяволу, лишь бы она излечилась и перестала быть такой. Я почувствовала, как она перевернулась на бок, ко мне лицом, ощутила струйку воздуха на своей щеке, а затем, наконец-то, ощутила её губы на своих. Она просто прижалась ко мне, отчего поцелуй вышел таким невинным и нежным, будто в тот самый первый раз. Слёзы брызнули из моих глаз, когда она отстранилась. Она почувствовала это и ладонью стала утирать их. Спустя долгую минуту я наигранно весело прошептала: — Так ты ввязалась в драку из-за меня? — Что? — Мистер Смит сказал, что ты защищала мою честь и достоинство. — Мистер... как ты узнала? — она приподнялась на локте. — Прости меня, — я подумала, что она снова разозлилась и моё тело непроизвольно съёжилось, хотя она никогда даже не замахивалась на меня. — Я подумала, что тебе будет комфортней в его компании, ведь он был там с тобой. Думала, он поймёт тебя. Господь, прости, Эмма, я и не думала... Она снова поцеловала меня, только теперь в этот поцелуй было вложено что-то, что было в моей прежней прекрасной и страстной Эмме. Тогда-то я и поняла, что не прогадала. А в дальнейшем я и вовсе гордилась собой, ведь именно приезд Мэттью исправил многое плохое, что теперь витало в этом поместье. А что же я, спросите вы? Стоило мне услышать как за дверьми в комнате Эммы стали слышны голоса, на радостях я приказала Тобиасу открыть бутыль лучшего вина, снова окуная себя в то, из чего мне так сложно было выбраться. Спустя пару часов, я взяла вторую бутылку вина и вышла на улицу. Чтобы достичь пустоты в голове, мне было необходимо больше алкоголя, чем было в начале моего нетрезвого пути. Я сняла свои туфельки, отбросила их и по каменным ступеням спустилась ближе к водной глади прекрасного фьорда. Насыщенная синяя поверхность отражала солнце, которое стояло высоко в окружавших нас горах. Вид был настолько захватывающий, что я села на камень и, открыв рот, с минуту завораживающее осматривалась. Я была здесь много раз и все эти разы я поражалась этой красоте, поверьте. Как я не могла? После душного серого Лондона, ощутить свободу в этом восхитительном заливе было тем, за что я благодарила Господа. Я сделала большой глоток прямиком из бутылки и счастливо вздохнула. Сейчас я задаюсь вопросом, что тогда радовало меня больше: то, что я помогла Эмме или то, что алкоголь снова согревал меня? Вдруг, рядом со мной появилась тень, а перед лицом возникла довольно увесистая книга синего цвета с золотой надписью «Анонимные алкоголики». Я фыркнула и отвернулась. — Очень зря, мне пришлось потрудиться, чтобы достать её незаметно, — Áрне присел рядом со мной. — Если кто-то узнает, что такой том хранится в моей библиотеке, то поползут слухи. — Так не искал бы, — я снова сделала глоток вина. — Ты всё пытаешься помочь Эмме, но кто поможет тебе? Разве ты не думала, что именно она увидит, когда, наконец-то, посмотрит на тебя осознанным и ясным взглядом? Он был прав. Господь, я ведь и без него всё это прекрасно знала! Но было так сложно отказаться от наслаждения, которое дарило мне пустоту в голове и отпускало все негативные эмоции. Я уже пыталась не пить пару дней, но ощутила лишь удвоенную тревожность, постоянное дрожание тела и бессонницу. Я должна была быть сильной и храброй ради Эммы, а алкоголь давал мне это. Я осознавала, что таким способом лишь разрушаю своё здоровье, но могла жить только так и никак иначе. — Изабель, — Áрне повернулся ко мне, — прошу, просто начни делать хоть что-то. Я буду рядом, буду тебя поддерживать и помогать во всём, лишь начни этот путь. Подумай о той жизни, которую всегда желала. — Я желала лишь обманывать тебя и втащила в это Эмму! — я вскочила. — Я разрушила твою и её жизнь! Если бы на том чёртовом балу мне бы не стало скучно, то я бы не подошла к ней и, возможно, сейчас она была бы счастлива и не больна! И ты не был бы мной обманут! Ты бы женился по любви и не терпел рядом с собой изменщицу и разрушительницу твоей судьбы! Я испортила всё! Я ненавижу себя ту, которой стала! Более того, я ненавижу себя даже ту, которая была до встречи с вами! Слабая, трусливая, легкомысленная и всегда идущая на поводу своим желаниям, которые разрушают чужие жизни! С размаху я кинула бутыль в воду и закрыла лицо руками. Мне захотелось утонуть, как только что утонула бутылка моей запретной слабости. Áрне поднялся и попробовал обнять меня. Я отбрыкивалась, не желая чувствовать то, что не заслужила. Я достигла той точки, когда мне показалось, что мой мир разрушен. Что уже ничего не станет лучше. Что Эмма останется такой навсегда, а даже если ей и станет лучше, то поймёт, что я приношу лишь зло в её судьбу. Что Áрне будет жалеть меня и любить, когда я этого не заслуживаю, ведь право, лучше бы он дал мне пощёчину и сказал, какой я отвратительный человек, чем проявил доброту к моей омерзительной сущности. Я закричала и мой крик эхом отразился в горах. Крик, наполненный болью и отвращением к себе. Мне хотелось топать ногами, кусать руки и биться головой о землю, лишь бы это чувство безысходности ушло. Я хваталась за голову и рвала на себе волосы, а Áрне, почувствовав, что говорить и делать что-то бессмысленно, отошёл от меня. Через пару мгновений к нам спустился Мэттью. Он был встревожен и перепрыгивал ступени, чтобы побыстрее добраться до нас. Я опешила, ведь в своём приступе гнева к себе и забыла, что у нас были гости. Подняв взгляд, я увидела не менее тревожную Эмму, которая пыталась на костылях преуспеть за своим другом. — Что случилось? — он быстро подошёл к Áрне и осмотрел меня. Думаю, я выглядела как жертва насилия: красные расцарапанные щёки, взъерошенные волосы и дикий взгляд. Áрне открыл было рот ответить, как Мэттью повалил его на землю, выбивая весь воздух из его лёгких. — Нет! Отпусти его! — закричала я, накидываясь на Смита и колотя его по спине. — Отпусти его! Что ты себе позволяешь! Через пару минут Áрне сидел на камне и пытался отдышаться, а Мэттью прожигал его подозрительным взглядом. — Господь, Изабель, — Áрне с улыбкой посмотрел на меня, — когда-нибудь ты меня убьёшь. После моей вспышки эта шутка должна была покоробить меня, но я фыркнула и засмеялась. Смех стал толчками вырываться из меня, не повинуясь моему желанию остановиться. На нервах, и будучи подшофе, я опёрлась об колени и зашлась в заливистом хохоте, не замечая удивлённого Мэттью и, наконец, спустившуюся встревоженную Эмму. Пока я пыталась успокоиться, она подошла ко мне и, отбросив костыль, обняла меня, а я позволила ей это сделать и прижалась к желанному телу в ответ. — Ты ненавидишь меня, — пробормотала я в её шею. С самого её приезда я старалась отогнать эту мысль подальше, но, право, как же мне было не думать о таком? После всех тех многочисленных споров, которые возникали между нами практически каждый день. Из-за меня она не только стала инвалидом, но ещё и загубила свою психику. — Я люблю тебя, — она всё пыталась пригладить мои торчащие во все стороны волосы. — Ты должна ненавидеть меня. — Но я люблю тебя. Так могло бы продолжаться долго, но я сдалась, ведь внутри осталось лишь опустошение. Мы предложили Мэттью остаться и пожить с нами столько времени, сколько потребовалось бы. И, хвала Господу, он согласился без всяких сомнений. Все знали, что Эмме нужна поддержка и все думали, что только он мог её оказать. Но как оказалось, ей нужны были и мы тоже. Первое время, когда она и Мэттью общались в комнате по несколько часов, а затем выходили, она сразу целовала меня в щёку и обнимала Áрне. Это стало неким ритуалом и не знаю, спонтанно ли это получилось или же это было каким-то заданием от Мэттью. Где бы я не была, она находила меня и без слов целовала. Затем, также без слов, она направлялась искать Áрне. Мэттью же мы видели лишь по вечерам, когда ужинали все вместе. Он не раскидывался на слова с нами, лишь односложно отвечал на вопросы. То, что он рассказал нам в первый день, так и осталось самой длинной речью в нашу сторону. С Эммой же они вели длительные беседы и я не знаю о чём. Подслушивать я не желала, так как боялась услышать что-то совсем ужасное и не подходящее для моей хрупкой психики. Возможно, все его силы уходили на неё и он просто не мог ещё и растрачиваться на нас. Спустя неделю наступил день, который и меня поставил на путь исправления. В очередной раз я пригубила вина перед ужином и в очередной раз вышла Эмма, которая приблизила своё лицо для поцелуя, но его так и не произошло. — Ты пахнешь... — она принюхалась. — Снова, Изабель? — Не понимаю о чём ты! — Не строй из себя невинность. Видимо, мне не стоило открывать рот в такой непосредственной близости с ней, так как она поморщилась и отошла от меня. Сим действием она пристыдила меня. Это был мой не первый и даже не второй бокал, и я говорю вам это, чтобы вы поняли, отчего же я сказала то, что сказала: — Отчего же не строить, если оказывается, что тебе нравится такое? — О чём ты? — О той медсестре, с которой ты подружилась и которая произносит твоё имя с придыханием и покрасневшими щеками! — Мэрит? — Да хоть бы Мэрит! Мне всё равно! Я никогда более не стану невинной девственницей с потупленным взглядом, но тебе, видимо, лишь это и надо! Мой язык стал заплетаться, вываливая все эти мысли, которые крутились у меня на корочке подсознания. Конечно, я не забыла ту фамильярность Мэрит и она задела меня до глубины души. Я никогда не могла допустить и мысли, что моя Эмма может оказаться не моей, ведь мы прошли с ней столько трудностей, связав наши судьбы. Но вылетевшее дрожащее «Эмма» из уст красивенькой молоденькой девушки просто выбило почву из под моих ног. По трезвости я старалась не думать о таких глупостях, ибо они были глупостями и только. Но вот спустя много хмельных бокалов, как оказалось, мне никогда не было всё равно. Вы понимаете, что я играла со львом? Своими словами я выманивала наружу её внутреннего зверя, и не могла остановиться. Когда ты в состоянии алкогольного опьянения, то чувствуешь, будто весь мир должен тебя понять. Ты создаёшь драму и играешь свою роль так, будто твоя жизнь зависит от этого спектакля, чувствуя себя при этом неуязвимым. — Это плохая шутка, Изабель, — Эмма даже побледнела, сжимая и разжимая ручки костылей. — Как ты можешь это говорить? — Нет, Эмма, — я ткнула её в плечо. — Как ты так можешь поступать? После всего того, что мы пережили! Ты прошла ад из-за меня, чтобы броситься в объятия какой-то там медсестры? — Я прошла ад! — она почти что закричала. — А ты смеешь такое мне говорить?! Ты хоть представляешь, что я пережила?! — Нет! Потому что ты делишься этим лишь с Мэттью и этой Мэрит, но не со мной! Я стала никем для тебя! — Ты всегда была всем для меня!!! — её лицо исказилось в гневе и она стала наступать на меня. Даже та алкогольная смелость во мне быстро сошла на нет, стоило лишь моей спине прижаться к стене. Отступать было некуда и я вспомнила рассказ Мэттью о парне, который убил свою невесту и покончил с собой. Я проглотила слюну и во рту стало сухо. — Именно поэтому я ничего не рассказывала тебе! Ты никогда не поймёшь, ведь тебя заботят совсем другие вещи, Изабель! Я убила двух школьников! Пытала людей! Побывала в мясорубке, а тебя лишь заботит насколько я близка с медсестрой! — Откуда мне было всё это знать, если ты постоянно молчишь?! — я хотела её оттолкнуть, но побоялась, что она упадёт. — Что тебе говорить, если ты беспробудно пьёшь! Хотите честно? Я была настолько эгоистична, что это последнее сказанное ею, задело меня больше, чем то, что она убила школьников. Мы смотрели друг на друга, казалось, целую вечность. — Вот какого мнения ты обо мне? — А ты разве думаешь обо мне лучше? На этом мы разошлись. Больше суток я провела в постели, рыдая и воя в подушку. Вскоре ко мне зашла Кристина с лафитником в руках, но я выбила его из её рук и попросила принести мне ту синюю книжку про алкоголиков. В тот день я прижала этот большой том к своей груди, как спасательный круг, и в последующие недели не выпускала его из рук.