I still want you

В ту ночь воздух был резким, кусающим, настолько холодным, что каждый вдох жалил и задерживался в лёгких. Улицы внизу были пустынными, пустыми, будто бы сам город затаил дыхание. Но на крыше две фигуры бросили вызов этой тишине. Взгляд Хёнтака метнулся к Сонджэ, когда тот зажег третью сигарету, крошечное пламя на секунду осветило его лицо в темноте. Оранжевое свечение заплясало на его пальцах, отбрасывая тени на острые черты лица. — Ты умрешь, если продолжишь столько курить, — сказал Хёнтак, звуча низко, но дразняще, тихий смешок сорвался с его губ. Сонджэ медленно повернулся, его глаза блестели озорством и чем-то более глубоким, темным. Неторопливая ухмылка изогнула губы, когда он затянулся, а затем выдохнул устойчивую струю дыма прямо в лицо Хёнтака. Хёнтак на мгновение закрыл глаза. — Лучше я, чем ты, верно? — поддразнил он, подходя ближе, расстояние между ними уменьшалось с каждым вздохом. Дым кружился вокруг них, словно хрупкий пузырь, и он позволил себе лёгкую, неохотную улыбку. В эту секунду ничего из хаоса не имело значения — ни драки, вспыхивающие между их друзьями, ни установленные меж ними границы, ни те стороны, на которых они были. Когда они были вместе, ничего из этого не существовало. Не имело значения. Пока это не произошло.

⸻

Воспоминание пронеслось в голове Хёнтака, словно мимолетный ветерок — мягкий, но неуловимый. Это было давно, не так ли? Прошел почти год с тех пор, как он в последний раз видел Сонджэ. И, честно говоря, он не жаловался. Может, так было проще — притворяться, что прошлое не было запутанным клубком из предательства и сожаления, притворяться, что тень Сонджэ всё ещё не скрывалась в уголках его разума, даже если теперь это происходило редко. Он покачал головой, как будто пытаясь скинуть груз, давивший на его грудь, и отвернулся от призраков старых ран. Баку все ещё был там, на потрескавшийся баскетбольной площадке, как всегда выполняя дриблинг. Небо погрузилось в ночь, и звезды начали пробиваться сквозь темноту. Хёнтак видел, как на лбу Баку выступили упорные капельки пота, то, как он отдавался каждому удару, словно это было важнее всего остального. — Баку, может, пока не пойдем домой? — голос Хёнтака был тише, чем он ожидал, в нем мелькали нотки сомнения. — Домой? — Баку не отрывал взгляда от корзины, пока мяч аккуратно пролетал сквозь сетку. — Ни в коем случае. Зачем вообще идти домой? — вопрос на самом деле не был вопросом. Это тяжело повисло между ними. Баку рассмеялся, но это не был легкий, добрый смех, а больше похожий на щит, треснутый и дрожащий. Хёнтак почувствовал укол вины, но оттолкнул его в сторону, копируя смех и не желая открываться для разговора. Домашняя жизнь Баку. Он знал, что Баку никогда не даст ему тех ответов, которых он хотел. Только очередные уклонения, шутки и полуправда. Хёнтак наблюдал за движениями Баку: каждый его удар был четким и обдуманным, словно он пытался опередить само время. Мяч глухо стучал по потрескавшемуся бетону, и этот ровный, одинокий ритм отдавался эхом в груди Хёнтака. Он хотел сказать что-то — что угодно, — но слова ощущались как камни, застрявшие в его горле. Он отвернулся, проглатывая комок в горле. Между ними повисла тишина, но она не была пустой. Баку наконец отбросил мяч и вытер пот со лба. Он встретился глазами с Хёнтаком, и легкая, усталая улыбка тронула уголки его губ. Хёнтак почувствовал, как что-то внутри него слегка расслабилось. — Ладно, — сказал Хёнтак хриплым, но теперь более устойчивым голосом. — Пойдем домой. Хёнтак запихнул мысли о Сонджэ поглубже, словно запирая старую книгу, которую не хотел открывать. Он отказался позволить этому отравить ночь. Он переместил свой вес, подстраиваясь под темп Баку, пока они шли бок о бок по пустой улице. Ночной воздух все еще был холодным, но тяжесть в груди Хёнтака немного смягчалась с каждым шагом. — Итак, — сказал Баку, подталкивая его. — Ты видел ту девушку на вечеринке на прошлой неделе? Ту с кудряшками, такую милую и богатую? Хёнтак чуть не рассмеялся. — Ага, я видел ее. У нее такой вайб «не разговаривай со мной», да? — Точно, — усмехнулся Баку. — Такая загадочная. Не думаешь попробовать подкатить? Хёнтак фыркнул, покачав головой. — Типа, я внезапно стал каким-то Казановой? Реально? — Эм, мы и есть Казановы. О чем ты? — беззаботно спросил Баку. — Просто брось ей «Привет». В худшем случае, она даст тебе пощечину, и у тебя будет хорошая история. Хёнтак ухмыльнулся. — Ты просто пытаешься опозорить меня на следующей вечеринке. — Может быть, но, эй, забавно наблюдать за тем, как ты смущаешься. Они рассмеялись, и их непринужденное общение отбросило тени, которые пытались прокрасться обратно. Баку шел, ведя воображаемый баскетбольный мяч. — Реально, иногда ты бываешь слишком серьезным. Ты никогда не думал о том, чтобы вообще не думать? Как бы, просто жить в моменте? Хёнтак вскинул бровь. — И это говорит парень, помешанный на баскетбольной статистике и мемах? Баку приобнял Хёнтака за плечи. — Именно. Мемы — это жизнь. Хёнтак закатил глаза, но не стал его отталкивать. — Может, я должен взять у тебя уроки. Как быть на чилле и не париться. — У тебя хорошо получается, дружище. Сегодня ты просто профи по чиллу. Хёнтак рассмеялся. Затем улыбнулся и кивнул. Они продолжали идти, болтая о всякой ерунде и смеясь так, словно больше ничего не имело значения. Его дом находился недалеко от того места, где они были, всего в нескольких минутах ходьбы, и, попрощавшись с Баку, Хёнтак почувствовал, как его охватила странная смесь из облегчения и усталости. День выдался тяжелее обычного, но он не был готов идти домой — пока нет. Импульсивно он свернул к небольшому магазину поблизости. Это была привычка, которую он редко себе позволял, крошечный ритуал нормальности в хаосе его жизни. Он вошёл внутрь, над головой мягко гудели мягкие флуоресцентные лампы, а слабый звук холодильника создавал устойчивый фоновый шум. Запах лапши быстрого приготовления, конфет и пластиковой упаковки ощущался странно комфортным — обыденным и предсказуемым. Он медленно проходил по рядам, касаясь пальцами полок с закусками и напитками, прежде чем остановиться на маленькой шоколадке, которая ему нравилась, но он редко позволял ее себе. У кассы он встал в очередь, его мысли уже блуждали, наполовину сфокусированные на сладком вкусе, которым он должен был насладиться. Но тут, в нескольких метрах от него, в тишину пробились голоса, резкие и отчётливые. — Я слышал, что он снова избил того пацана из Ёиль. — Того же, что и в прошлый раз? — Ага, но на этот раз было хуже. Зверски. — Чего ещё можно было ожидать от Сонджэ? Этот парень не знает пощады. Это имя окатило его, как ледяная вода. Сонджэ. Он почувствовал, как в горле перехватило дыхание, а пульс участился. Это было имя, которого он не мог избежать, как бы ни старался. Он хотел притвориться, что ему все равно, но каждый раз, когда слышал его, это было так, словно вспарывали старую рану. Пальцы Хёнтака сжались вокруг шоколадки, ногти впились в обертку. Знакомый укус гнева и чего-то более темного — ненависти — поднялся в нем, горький и острый. Не только из-за репутации Сонджэ или жестокости, о которой он слышал. Но и из-за того, что это имя значило для него. Для них. Воспоминания промелькнули перед глазами: яростные споры, нарушенные обещания, украденные моменты, полные невысказанных слов. То, как Сонджэ смотрел на него раньше — с чем-то похожим на надежду, пока она не рассыпалась во что-то другое. Хёнтак с трудом сглотнул, подавляя внезапное желание убежать, скрыться от тяжести всего этого. Он напомнил себе, что это в прошлом, что между ними все кончено. Что так было лучше. Но правда была в том, что все это не было так просто. Прошлое цеплялось за него, словно тень — холодная и неумолимая. То, что они сделали друг с другом, то, что они наговорили — все это задерживалось в каждом тихом моменте, в каждом ударе сердца. Он все ещё чувствовал жжение от слов Сонджэ, острый край его гнева. А под всем этим — неохотную тоску, от которой ныло в его груди. Кассир позвал его вперед, прорвавшись сквозь туман его мыслей. Хёнтак заставил себя пошевелиться, положив шоколадку на прилавок и достав кошелек. Сделка ощущалась механической, отстраненной, но огонь внутри него не угасал. Снаружи вечерний воздух холодил его разгоряченную кожу. Он поплотнее закутался в куртку и начал идти, пока огни города мерцали вокруг него, будто далекие звезды. Но какое бы расстояние теперь не разделяло его и тот магазин, гнев оставался, тлея прямо под кожей. Это имя — Сонджэ — всегда будет преследовать его. Потому что это было не просто имя. Это была история. Нарушенное обещание. Рана, которая отказывалась заживать. И, может быть, в глубине души — напоминание о чем-то, с чем он был не готов столкнуться снова. На следующий день в Ынчане имени Сонджэ избежать было невозможно — как бы сильно Хёнтак не хотел, чтобы оно исчезло из его мира. Он снова оказался втянутым в ловушку разговоров о нем — на этот раз среди своих же друзей. Вес этих слов оседал тяжестью в его груди. — Я бы не удивился, если бы Сонджэ заявился сюда, чтобы избить кого-нибудь из учеников, — сказал Баку тихим, но серьёзным голосом, его взгляд был острым, пока он говорил. — Разве он уже не сделал этого? — спросил Джунтэ, его лицо было напряженным, почти настороженным. Баку покачал головой, на его губах заиграла ухмылка, словно он гордился своей дерзостью. — Не пока я рядом. Они оба рассмеялись — коротким, резким смехом, эхом разнесшимся по тихой комнате. У Шиына было пустое выражение лица, взгляд отстраненный, как будто он был где-то далеко, погруженный в мысли, которыми не желал делиться. Хёнтак молчал, его плечи были напряженными, и эта тишина казалась громче любых слов. Хёнтак наблюдал за ними всеми, чувствуя себя лишним в своей же компании. Постоянное упоминание Сонджэ было подобно скрежету ногтей по его нервам. Не потому что старые чувства ещё остались — они ушли, уже как год похороненные под гневом и сожалением. Нет, было больно, потому что это имя несло в себе все, что он ненавидел теперь. Он хотел разозлиться на Баку. Как он мог так небрежно говорить о Сонджэ, зная о прошлом между ними? Но даже эта злость угасла, когда Хёнтак вспомнил, под каким давлением находился Баку. Союз становился сильнее с каждым днем, их хватка затягивалась вокруг него, как петля. И теперь, когда Баку вернулся в Ынчан, давление, побуждающее присоединиться к ним, только усилилось. Он ненавидел все это. Союз. Насилие. Власть, которой они размахивали, словно оружием. И больше всего… Он ненавидел Сонджэ. Это слово повторялось в его голове, как горькая мантра, извиваясь и ворочаясь с каждым ударом сердца. Ненавидеть было проще. Потому что надежда, доверие или любовь давно рассыпались в прах. Когда они вчетвером направились к баскетбольной площадке, Баку внезапно остановился. Размеренный ритм их шагов оборвался, и он резко развернулся к ним лицом. Одного его взгляда хватило, чтобы кровь застыла в жилах Хёнтака — что-то было не так. — Эй, Баку, что происходит? — спросил Хёнтак, его голос напрягся от беспокойства. Но Баку не ответил сразу. Вместо этого он достал свой телефон из кармана и уставился на экран, его лицо нахмурилось, одновременно выражая гнев и страх. Тежелый узел скрутился в животе Хёнтака. У него уже было неприятное предчувствие. — Бэкджин… — наконец Баку прошептал имя, его голос был тяжелым от печали и смирения. — Он хочет встретиться со мной. Пульс Хёнтака участился, в груди поднялся жар. — Что? Ты серьезно? — он потребовал ответа, гнев придавал остроту каждому слову. — Бэкджин? Лидер Союза? — голос Джунтэ сорвался и звучал едва выше шепота, дрожа от смеси страха и неверия. Ярость, бурлившая внутри Хёнтака, начала разгораться — неистовая и неконтролируемая. Бэкджин — он был худшим из них всех, ядом в центре всей этой системы. Человек, разрушивший любую надежду Хёнтака на будущее, утянув все во тьму. — Ты ведь несерьезно собираешься идти туда, верно? — голос Хёнтака был тихим, настороженным. Баку все еще не встречался с ними глазами. — Ты ведь сам знаешь, чем это кончится. Он просто попытается заставить тебя вступить в Союз. — Я знаю, Готак, — тихо сказал Баку, убирая телефон обратно в карман. — Именно поэтому я и должен пойти. Среди них воцарилась ошеломленная тишина. — Что… — начал Джунтэ, но Баку прервал его с твёрдой решимостью. — Я собираюсь высказать им все, — сказал Баку, и его взгляд был жестким, непоколебимым. Хёнтак почувствовал тяжесть, стоящую за этими словами. Баку не был просто каким-то ребенком — люди слушали, когда он говорил. Но Бэкджин? Бэкджину было плевать на слова. Всё, что он понимал, — это сила и давление. И Бэкджин… Он сделал бы что угодно, лишь бы втянуть Баку поглубже в тиски Союза. — Это не сработает, ты сам об этом знаешь! — Хёнтак огрызнулся, в нем закипало отчаяние. Он не мог больше вынести мысли о том, что Баку пострадает или окажется ещё глубже в ловушке. Больше всего на свете он хотел, чтобы Союз исчез, испарился из их жизней, как плохой сон. Но под его гневом скрывалась маленькая часть, которая понимала: у Баку не было другого выбора, кроме как попытаться. — Позволь мне пойти с тобой, — сказал Хёнтак тихим, но твердым голосом, его глаза искали в лице Баку хотя бы какие-нибудь признаки сомнения. И он согласился. Сначала они шли молча. Путь к зданию Союза казался дольше, чем должен был быть. Возможно, потому что каждый шаг приближал их к чему-то, с чем ни один из них не хотел столкнуться лицом к лицу. Полуденное солнце отбрасывало на тротуар длинные тени, и Хёнтак даже без слов чувствовал пульсирующее между ними напряжение. Баку засунул руки в карманы своей куртки. Он не выглядел нервным. Но при этом он не был похож на самого себя. — Ты знаешь, я действительно ненавижу это здание, — пробормотал Хёнтак, нарушая тишину. — Оно такое… ну, выглядит вообще не приятно. Понимаешь, о чем я? — саркастично отозвался Баку. — Ага. У него какая-то своя аура, — кивнул Хёнтак, подыгрывая ему. Они вместе рассмеялись. Затем снова воцарилась тишина. Вдалеке послышался шум уличного движения. Где-то над головой защебетала птица, словно не понимая всей серьезности того, куда они направлялись. — Ты правда собираешься это сделать? — наконец спросил Хёнтак, на этот раз голос стал тише. Баку ответил не сразу: — Ага. — Просто войдешь и скажешь Бэкджину идти нахуй? — Таков план. — А есть запасной план на случай, если этот не сработает? Баку посмотрел на него, под его привычным внешним спокойствием глаза были серьёзными. — Нет. Но я решил взять с собой своего самого отбитого друга на случай, если все пойдет наперекосяк. Хёнтак рассмеялся под нос — скорее с горечью, нежели с весельем. — Ого. Я польщен. «Самый отбитый друг». Пошел ты. — Это правда, — убедительно сказал Баку. Затем вновь тишина. — Я не хотел втягивать тебя во все это, — наконец сказал он. — Ты и не втягивал. Это сделал Бэкджин. Они дошли до угла улицы прямо напротив здания Союза. Снаружи оно выглядело обычно: серый бетон, тонированные окна, стальные двери — как и любой другой мутный офис в этом городе. Но Хёнтак знал лучше. Он чувствовал, как все это давит на него тяжестью всех тех ужасов, которые здесь происходили. Он остановился. Баку сделал ещё несколько шагов вперед, прежде чем осознал, что его больше нет рядом с ним. Он растерянно повернулся. — Ты в порядке? — Нет, — признался Хёнтак. — Но я все равно здесь. Баку слабо улыбнулся. — Этого достаточно. Хёнтак провел рукой по волосам и медленно выдохнул. — Я кому-нибудь выбью зубы, если они тебя хоть тронут. — Пожалуйста, не надо. Я с ними разберусь. И к тому же, их там может быть человек пятьдесят. — Оно того стоит. — Не для меня, — голос Баку смягчился. — Ладно, — пробормотал Хёнтак. — Но если я услышу из кабинета Бэкджина что-то, похожее на угрозу, я выбью окно. — Уверен, что они не ожидают от тебя меньшего. Они обменялись взглядами, в которых сочетались отчасти вызов, отчасти страх и нечто невысказанное, скрытое под всем этим. И тогда они вместе перешли улицу, плечом к плечу, направляясь прямиком в логово льва. Когда они вдвоем оказались у здания, набитого безрассудными придурками, он почти пожалел, что пришел. Он не боялся людей снаружи или внутри, но он знал себя. У него был вспыльчивый характер. И если бы кто-нибудь начал к нему приставать… Он мог не суметь сохранить спокойствие. Не с этими людьми. Не с этими преступниками. Они вошли внутрь. Не говоря ни слова, они направились вниз по тусклой лестнице, и эхо их шагов отражалось от бетонных стен. Хёнтак бывал здесь раньше — не один раз, — но никогда по причинам, которые хотел бы вспоминать. Это место имело свойство оставлять след на воспоминаниях. Даже смех здесь звучал как предупреждение. Когда они спустились, их встретила странная тишина. Помещение было почти пустым. Слишком пустым. Фиолетовые и синие неоновые огни слабо пульсировали над дорожками для боулинга, время от времени мерцая и отбрасывая тени, которые плясали над пыльными дорожками. Шары лежали нетронутыми на стойках. Кегли стояли по стойке смирно. Но никто не играл. Никто не смотрел. Звук города наверху исчез. Даже воздух здесь гудел иначе — словно что-то должно было произойти. Хёнтак замедлил шаг, и Баку сделал тоже самое. Они обменялись короткими, тревожными взглядами. Это место никогда не было пустым. А затем— Щелчок. Звук разнесся по комнате. Резкий. Металлический. Хёнтак застыл. Каким бы высоким он не был, не мог понять, откуда доносился этот звук. Щелчок. Снова. Затем раздался низкий скрип — стон старого кресла, прогибающегося под чьим-то весом. В тускло освещенном центре комнаты показалась пара ног, небрежно скрещенных на лодыжках и устроившихся на столе, словно их хозяин ждал здесь целую вечность. Ему не нужно было видеть лицо. Он уже знал. — Давно не виделись, Хёнтак. Этот голос ударил по нему, словно спичка по сухим листьям. И в тот же миг огонь, который он считал давно погасшим, все еще был здесь. Он не умер. Его просто похоронили. Сонджэ вышел из тени, его тело распрямилось с ленивой грацией, словно у волка, потягивающегося после сна. Он ухмыльнулся. Всё та же ухмылка. Та самая, которая когда-то заставляла Хёнтака смеяться без причины. Та самая, которая смягчалась, когда они оставались одни, а мир вокруг затихал. Та самая— Он одернул себя. Сонджэ выглядел также. Те же очки. Те же слегка растрепанные каштановые волосы. Тот же вид человека, которому было плевать на чужое мнение — и который при этом все ещё каким-то образом все знал. И эта ухмылка — она больше не выглядела, как раньше. Теперь она была просто жестокой. — Все еще прихвостень Баку? — насмешливо кинул Сонджэ, его голос был холодным, а взгляд — острым. Баку сразу же шагнул вперед, сжимая кулаки, но Хёнтак бросил руку следом и упёрся ладонью о его грудь, останавливая. Он не сводил взгляда с Сонджэ. — А ты все также шавка Бэкджина? — холодно ответил Хёнтак. — Тебе нравится эта роль, да? — Нравится, — огрызнулся Сонджэ. И его ухмылка дрогнула — едва заметно. Словно трещина в стене. Он говорил так, будто ничего не произошло. Будто год молчания ничего не значил. Будто между ними не осталось никаких ран. Будто он забыл, чем все закончилось. Или, что ещё хуже, — будто ему было все равно. Хёнтак сглотнул ком в горле и отвёл взгляд. Когда-то эти глаза слишком хорошо умели его читать. Теперь они не имели на это права. Он думал, что будет готов к этому. Он не был готов. Увидеть Сонджэ снова — он думал, что это будет ощущаться, как нечто далекое. Размытое. Словно история из чьей-то чужой жизни. Но это не было далеким. Это было мгновенным. Громким. Реальным. Слишком реальным. Затем Сонджэ рассмеялся. Этот смех — некогда теплый, некогда заразительный — теперь пустил ледяную волну по позвоночнику Хёнтака. Его кулаки сжались. Он снова неохотно встретился с ним взглядом. — Что тут смешного? — спросил он сквозь стиснутые зубы. — Забавно, что ты до сих пор не отошел от этого, — сказал Сонджэ. — Я думал, ты избавился от своей хромоты. Ну типа, прошел уже год. Это не должно было его ошеломить. Но ошеломило. Та травма… Та ночь… Она стоила гораздо больше, чем просто хромота. Она стоила ему доверия. Его мечты. Его способности верить, что любовь может что-то значить даже в таком месте, как это. И теперь Сонджэ говорил об этом, как о шутке. Словно это не имело значения. Но оно имело. До сих пор имело. И, что хуже всего, — Сонджэ знал об этом. Баку снова шагнул вперед, его челюсть была напряжена, но Хёнтак во второй раз выставил руку перед ним. Он не хотел, чтобы Баку вступался за него. Не из-за этого. Не сейчас. — Если ты пытаешься меня спровоцировать, — медленно, намеренно сказал Хёнтак, — то у тебя это хреново выходит. Это была ложь. Каждое слово. Он кипел. Закипал изнутри. Но это была не печаль. И уже даже не чистая ярость. Это было предательство. Острое, непростительное предательство, которое так и не зажило. Тот год молчания. Последняя ссора. Все это — все еще свежее под поверхностью. Тишина между ними сгустилась, стала настолько громкой, что ощущалась физически. А Сонджэ стоял там, словно стена — неподвижный, нечитаемый. Если не считать этой чертовой ухмылки, которая говорила обо всем, что он отказывался произнести вслух. За ней скрывалась тысяча воспоминаний. Тысяча вещей, которые они больше никогда не скажут. И наконец голос Сонджэ прорезал тишину. — Бэкджин ждёт тебя, Пак Хумин. Это было намерено. Формально. Почти издевательски. Баку замялся — ровно настолько, чтобы оглянуться. Встретиться взглядом с Хёнтаком. В его глазах было что-то ещё. Поддержка. Тревога. Хёнтак лишь кивнул, без слов говоря: «Я справлюсь». Баку кивнул и ушел — через все помещение в коридор, прямиком в логово льва. Оставив Хёнтака стоять там. Одного. С Сонджэ. Теперь они остались только вдвоем. Дверь в конце коридора с щелчком закрылась за Баку, и тишина осела вокруг, словно дым. Прошли минуты, показавшиеся часами. Хёнтак начал мерить комнату шагами — беспокойный, неуверенный, злящийся на себя за то, что решил прийти сюда. Его походка была неровной, но не из-за старой травмы, а из-за чего-то более глубокого. Может быть, сожаления. Или страха. Ему не стоило приходить. Он понял это в тот момент, как только увидел эту ухмылку. В тот момент, когда почувствовал, что желудок скрутило знакомым образом — когда Сонджэ входил в комнату и слегка смещал равновесие мира. Позади него тишину прорезал щелчок зажигалки. Один раз. Второй. — Ты просто собираешься меня игнорировать? Голос Сонджэ был спокойный, почти насмешливый. Он дрейфовал по пространству, как дым — ленивый и острый одновременно. Хёнтак не обернулся. — Заткнись. — Жестко, — сказал Сонджэ. — Особенно для того, кого я знаю вдоль и поперек. Это заставило его остановиться. Хёнтак повернулся — медленно и обдуманно. Его лицо покраснело, но не от смущения, а от ярости. От всех тех вещей, которые так и не были сказаны. От всего того, что Сонджэ, по его мнению, все еще имел право говорить. — Думаешь, я боюсь тебя? — выплюнул он. — Думаешь, ты меня пугаешь? Сонджэ приподнял бровь. Он снова развалился в кресле, закинув ноги на стол, словно был у себя дома. Словно все это было какой-то игрой. — Я не знаю, — плавно ответил Сонджэ. — Ты мне скажи. — Я ничего не боюсь, — огрызнулся Хёнтак. — Ни тебя, ни твоего жалкого Союза, ни… — Раньше ты боялся потерять меня. Это было сказано почти шепотом. Но ударило, как кулаком по рёбрам. Хёнтак застыл. А Сонджэ поднялся со стула. Медленно. Небрежно. Будто бы у него было всё время мира, чтобы уничтожить его. Он шагнул ближе, держа руки в карманах, та же самая выводящая из себя улыбка тронула его губы. Та же самая, из-за которой раньше у Хёнтака сжималась грудь по совершенно другим причинам. Теперь же от нее просто тошнило. Сонджэ наклонился ближе — слишком близко. Хёнтак чувствовал запах сигарет в его дыхании, знакомый одеколон, который он когда-то украл из ящика Сонджэ, не спросив. — Но ты уже сделал это, — прошептал Сонджэ. У Хёнтака перехватило дыхание. Он инстинктивно отпрянул, словно что-то горячее коснулось его груди. Сердце колотилось. Он ненавидел то, как Сонджэ все еще мог задеть его, прикладывая минимальные усилия. Господи, он ненавидел его. Он ненавидел то, как знакомо звучал его голос. Ненавидел, как близко они стояли. Ненавидел то, как часть его все еще воспринимала каждое слово так, словно оно должно было причинить боль — потому что так и было. Но больше всего он ненавидел то, что Сонджэ выглядел спокойным. Нетронутым. Словно он сам не истекал кровью. — Я думаю, все наоборот, — сказал Хёнтак, его голос был тихим, но дрожащим от тяжести сказанного. — Это ты что-то потерял. Просто не можешь этого признать. Ухмылка Сонджэ дрогнула — всего на секунду. Затем он снова достал зажигалку. Щелчок. Вспышка. Пламя загорелось. Он прикурил сигарету, зажатую между пальцами, и сделал медленную, неторопливую затяжку. Огонек на секунду осветил его лицо, и Хёнтак почти не узнал его. Почти. Затем Сонджэ выдохнул — медленно и жестоко — и выпустил дым ему прямо в лицо. Хёнтак не вздрогнул. Он даже не моргнул. Он просто стоял там, вдыхая дым. Позволил наполнять ему легкие, словно он был частью пламени, все еще тлеющей внутри него. Потому что если бы он вздрогнул, то Сонджэ бы победил. А после всего случившегося он не имел права победить. Не снова. Тишина вернулась, густая и почти интимная. Сонджэ долго смотрел на него. Как будто бы чего-то ждал. Извинения. Драки. Признания. Он не получил ничего из этого. Он сделал ещё одну затяжку, оглядывая Хёнтака, словно тот был чем-то скучным. — Ты все такой же, — наконец сказал он. — Только лаешь. Все еще притворяешься, что крутой. — А ты все такой же жалкий, — ответил Хёнтак. — Все еще притворяешься, что это не так. Сонджэ на это не ответил. Он лишь ухмыльнулся. Той тихой, нечитаемой улыбкой, которая когда-то означала нежность. Теперь же она ощущалась, как захлопывающаяся дверь. И, не сказав больше ни слова, он развернулся и ушел. Его шаги эхом отдавались по пустому полу. Он не обернулся. Он никогда не оборачивался. Хёнтак остался там, застыв на месте, наблюдая за тем, как тени поглощают его фигуру. Остался один. С дымом. С тишиной. Со всем тем, что все еще горело под кожей.