I still want you

Сонджэ шел быстро, слишком быстро, сердце все ещё колотилось о ребра после этой встречи. Он резко свернул за угол и проскользнул в одну из старых боковых комнат здания, захлопнув за собой дверь так, будто это могло отгородить его от всего, что только что произошло. Какого хрена. Какого хрена только что произошло? Он прижался спиной к двери и уставился на противоположную стену, словно та могла дать ответ. Его руки слегка дрожали. Он не ожидал этого. Не так. Встреча с Хёнтаком, конечно, всегда была вероятной — но не сегодня. Не когда он вошел вместе с Баку. Бэкджин сказал ждать Баку. Не его. Не его. Он один раз прошелся по комнате, потом ещё раз, затем повернулся к окну. В стекле отражалась смутная версия его самого — искаженная, бледная, незнакомая. Его челюсть сжалась. Тот момент, та единственная минута, когда они смотрели друг на друга, прокручивалась в голове, как заевшая кинопленка. Целый год прошел с тех пор, когда они в последний раз встречались взглядами, а ощущалось так, словно это было вчера. Или, что ещё хуже, словно ничего не изменилось вовсе. Кроме того, что изменилось все. Он запустил обе руки в волосы и с трудом выдохнул. Горечь подступала к горлу, как желчь. Если бы Хёнтак не был таким чертовски упрямым… Если бы он просто послушал. Если бы не отстранился. Если бы не смотрел на Сонджэ так, будто бы тот был чем-то сломанным. Может, они бы все еще общались. Может— Нет. Не надо об этом думать. Он со всей силы ударил кулаком по стене, всего один раз. Глухой стук эхом раздался в тишине. Хуже всего было не удивление. И не резкий тон или то, что Хёнтак смотрел на него как на незнакомца. Хуже всего было то, что он не вздрогнул. Даже когда Сонджэ подошел ближе. Даже когда он выпустил дым ему в лицо в качестве насмешки — как бы проверяя. Как будто он пытался добиться хоть какой-нибудь реакции. Любой. А Хёнтак… просто смотрел. Ни вспышки злости. Ни тени мягкости. Только холод. Только пустота. Это лицо — когда-то такое легко читаемое — стало непроницаемым. Запертым. Бронированным. Недосягаемым. — Блять, — пробормотал Сонджэ себе под нос. Горькое, жалкое подобие улыбки тронуло уголок его рта. Он не думал, что отреагирует так. Он выдохнул через нос. Медленно. Контролируемо. Достал зажигалку и начал щелкать ею, открывая и закрывая. Щелчок. Щелчок. Щелчок. Он не был потрясен. Его нельзя было потрясти. Не из-за Хёнтака. Больше нет. Целый год. Год тишины. А все ещё ощущалось, как удар ножом в грудь. Он тихо усмехнулся и прислонился к подоконнику, снова щелкая зажигалкой просто ради звука. Хёнтак выглядел также. Это было самым паршивым. Все ещё та же напряженная поза, будто бы он никогда не умел расслабляться. Все еще тот же пустой взгляд, когда он старался ничего не чувствовать. Все еще та тихая маленькая искорка, которая всегда скрывалась за его глазами. Он не вздрогнул, когда Сонджэ подошел ближе. Не моргнул из-за дыма. Не сказал ничего, что могло бы иметь значения. Для него больше ничего не имело значения. Это было очевидно. И от этого должно было стать легче. Но не стало. Сонджэ стиснул зубы. Он думал, что покончил с этим. Убеждал себя, что с этим покончено. Но, возможно, правда была в другом: он ждал этого. Ждал, когда увидит его снова. Может быть, поэтому он прокручивал файлы Бэкджина чаще, чем хотел бы признать. Может быть, поэтому он не раз пролистывал школьный альбом Ынчана. Притворялся, что это ради информации. Но дело было не в этом. Это было из-за лица. Из-за той идиотской фотографии, где Хёнтак улыбался так широко, словно не верил, что ему место перед камерой. Из-за той неловкой ухмылки, которая у него всегда появлялась, когда он не знал, куда деть руки, — той самой, из-за которой раньше Сонджэ его дразнил. Он знал Хёнтака как свои пять пальцев. Каждое движение. Каждое молчание. А теперь не мог прочитать вообще ничего. С тем же успехом он мог бы разговаривать со стеной. Хорошо. Так и должно быть. Он коротко рассмеялся — резко, холодно, без тени веселья. Провел рукой по волосам и позволил им снова упасть на глаза. Значит, теперь так и будет. Он не собирался расклеиваться. Это было не про него. Он был в Союзе. Он был правой рукой Бэкджина. Ему нельзя было скучать по людям. Ему должно было быть все равно. Тем более на того, кто смотрел ему в глаза и вел себя так, будто бы между ними никогда ничего не было. И именно от этой мысли внутренности скручивало узлом. Почему, блять, он все ещё помнит? Он сделал ещё одну затяжку. Позволил дыму заполнить комнату. Хёнтак даже не выглядел печальным. Он выглядел как человек, который уже переписал свое прошлое и полностью вычеркнул из него Сонджэ. Ладно. Раз он этого хочет? Пусть будет так. Сонджэ стряхнул пепел на пол и улыбнулся — но без тепла. Он даст ему причину и дальше оставаться холодным.

⸻

На следующий день Баку не пришел в школу. Хёнтак сидел за последней партой, нога нервно болталась под столом, а ручка отстукивала по краю тетради размеренный беспокойный ритм. Голос учителя слился с фоновым шумом. Слова появлялись и исчезали, но не одно из них не задерживалось в голове. Что-то было не так. Совсем не так. Баку не отвечал на его сообщения со вчерашнего дня. Ни единого ответа. Никакого «Я в норме». Никаких тупых мемов. Ни одной напускной шутки, чтобы показать, что это его не задело. Только тишина. А Баку никогда не молчал. Не с ним. И уж точно не после такой ночи. Он стиснул челюсть и уставился в окно. Небо было чистым, выцветшего голубого цвета. Из-за этого мир казался спокойным. Умиротворенным. Совершенно не похожим на то, как он чувствовал себя в груди — сдавленным, стянутым в узел, полным множества вопросов. Прошлая ночь прошла слишком быстро и была полным провалом. В тот момент, когда они вошли в тот старый, залитый неоном зал для боулинга и увидели Сонджэ с закинутыми ногами на этот гребаный стол, — было похоже на то, словно их насильно перетащили назад во времени. И Баку — он потом почти ничего не сказал. Лишь сухое прощание, когда они возвращались домой. Слабое «Не парься из-за этого», за которым последовал вялый взмах рукой. Что, напротив, заставило нервничать Хёнтака ещё сильнее. Таков и был Баку. Всегда с этим беззаботным тоном. С непринужденным смехом. С этим лёгким пожатием плеч. Словно ничто не могло его задеть. Словно он мог справиться со всем. Даже когда внутри он кровоточил. Даже когда кто-то вроде Бэкджина снова смотрел ему прямо в глаза. И именно это больше всего пугало Хёнтака. Потому что он знал — он знал — такое молчание не означал спокойствие. Это было крушение. Только тишина. Только медленно. Он снова уставился на свой телефон под партой. Все ещё никакого ответа. Даже не было отметки «доставлено». Черт тебя подери, Баку. Он сунул телефон в сумку и откинулся на спинку стула, проводя ладонью по лицу. В классе над головой слабо гудела лампа. В последнее время их всех затянуло во что-то глубокое — настолько, что они едва ли смогли бы выплыть. И Баку… У Баку были свои призраки. У него и Бэкджина была история — такая, о которой люди не говорят вслух. Они были лучшими друзьями детства. И любовниками тоже. Та связь, которая быстро вспыхивает и сгорает, не оставляя после себя ничего, кроме пепла и гордости. Но об этом знал только Хёнтак. Баку редко говорил об этом. В этом не было необходимости. Хёнтак собрал все по кусочкам — по тому, как напрягался голос Баку, когда речь заходила про Бэкджина. По тому, как подергивались его пальцы при упоминании этого имени. По тому, как он отводил взгляд и делал вид, что это не имело значения. Но это имело значение. Возможно, встреча с Бэкджином потрясла его сильнее, чем он показывал. Может, она открыла что-то, на что Баку был не готов взглянуть. «Забавно», — горько подумал Хёнтак. Прошлой ночью они оба были вынуждены столкнуться лицом к лицу со своими ошибками прошлого. Оба встретились с теми, кого были не готовы увидеть снова. А Сонджэ— Воспоминания о Сонджэ все еще цеплялись за него, как дым. Словно впитались под его кожу. Эта ухмылка. Этот запах — знакомый одеколон и сигареты. Этот взгляд. Тот самый, который раньше заставлял его чувствовать себя замеченным. Тот самый, который теперь ощущался как оружие. Хёнтак пустым взглядом уставился на доску, но видел лишь лицо Сонджэ. Тот момент, когда дым ударил Хёнтаку в лицо, скручиваясь в лёгких, и он даже не вздрогнул. Он все еще чувствовал это, будто бы оно сидело в его груди. «Люди не меняются, — подумал он. — Меняется лишь то, как ты их видишь». Он просидел так долго, погруженный в размышления, что даже не заметил, как закончился урок. Даже не заметил, что остался совершенно один — наедине со своими мыслями. — Эй, Готак, — голос Джунтэ прорезал туман мыслей, мягкий и осторожный. — Не хочешь сходить поиграть в баскетбол? Хёнтак моргнул и поднял взгляд. Потребовалось мгновение, чтобы осознать сказанное. Джунтэ выглядел встревоженным, пока спрашивал. Он всегда был таким — будто боялся кого-то побеспокоить Но Хёнтак был рад тому, что его отвлекли. — Да, — сказал он, сумев выдавить усталую улыбку. — Пошли. На улице солнце было тёплым, а площадка — тихой. Лишь они двое и эхо резинового мяча, отскакивающего от асфальта. Это казалось нормальным. Безопасным. Джунтэ неуклюже вел мяч, высунув язык от сосредоточенности, а Хёнтак на мгновение прислонился к столбу, наблюдая. Он плохо умел расслабляться, но с Джунтэ это получалось легко. Джунтэ не умел драться. Он не ходил со старыми синяками на ребрах и со вкусом горечи во рту. Он не носил на себе острые воспоминания или же дым в своих лёгких. Он просто был хорошим. Простым. Невинным. Хёнтак тихо рассмеялся, когда у того в очередной раз мяч отскочил из-за броска прямо из под кольца чуть ли не на два метра, пока Джунтэ замахал руками, пытаясь поймать его. На секунду — всего лишь на одну секунду — на душе стало легче. А потом, также просто, Сонджэ снова вернулся в его мысли. Словно рефлекс. Тень. — Убирайся из моей чертовой головы, — пробормотал он, делая бросок и промахиваясь с большим отрывом. Джунтэ поймал мяч и моргнул. — Ты сегодня устал? Хёнтак пожал плечами: — Плохо спал. На самом деле — вообще не спал. Он пялился в потолок, пока небо за окном не начало синеть. Он не сказал, что это из-за Сонджэ. Джунтэ не нужно было об этом знать. Никому не нужно было об этом знать. Вместо этого он кивнул в сторону скамейки и сел, подставляя лицо солнечным лучам. — Я больше всего переживаю за Баку, — добавил он тише. Джунтэ сел рядом с ним, нахмурившись. — Думаешь, Бэкджин ему что-то сказал? — Наверное, угрозы, — пробормотал Хёнтак. — Или, может… — его голос осекся. Старые воспоминания. Старые связи. Старые раны, все ещё кровоточащие, но о которых ты не подозреваешь, пока кто-нибудь в них не ткнет. Хёнтак больше не хотел об этом думать. Он заставил себя выпрямиться и потянулся, подняв руки над головой. — Пошли. Проверим, как там Шиын, — сказал он, разминая плечи. — От него я тоже ничего не слышал. — Может, он просто устал, — предположил Джунтэ. Хотелось надеяться на это. И когда они уходили с площадки, нечто вроде ужаса снова скрутилось в его животе — тяжелое и беззвучное. Что-то происходило. И дальше все должно было быть только хуже. Он чувствовал это. Они шли по знакомому переулку к дому Шиына. Там было тихо, как всегда. Слишком тихо. Такая тишина не успокаивала — она была напряженной и натянутой. Словно кто-то задержал дыхание на секунду дольше, чем было нужно. Она была той, от которой кожа начинает чесаться, даже если вокруг ничего не двигается. Взгляд Хёнтака сканировал стены, разрисованные граффити, мусорные баки, через которые они с Баку перепрыгивали на слабо в средней школе. Задние двери магазинов, сломанный фонарь, мерцающий над головой. Знакомо. Но небезопасно. Здания казались слишком высокими. Небо над ними — слишком узким. Будто бы переулок сжимался вокруг них. Что-то было не так. Равновесие рушилось. Словно изменилось давление воздуха. Словно буря притаилась где-то рядом, скрываясь от глаз. Джунтэ, казалось, ничего не замечал. Он пнул камешек, глубоко засунув руки в карманы худи. Его плечи были расслаблены. Слишком расслаблены. Хёнтак подошел ближе, понизив голос: — Видишь кого-нибудь подозрительного? Джунтэ моргнул. — В смысле, кого..? Шаги. Быстрые. Тяжелые. Неправильные. Шли позади. Хёнтак резко развернулся, инстинкты сработали быстрее, чем мысли сумели догнать. Одним плавным, отработанным движением он выставил руку, оттолкнув Джунтэ себе за спину. Его тело двигалось так, как делало это бесчисленное количество раз до этого — сначала драться, потом думать. Его рука преградила путь, закрывая грудь младшего парня, как щит. И тогда он увидел это. Эту ухмылку. Эту позу. Самоуверенность того, кто думал, что весь мир принадлежит ему — и готовый поджечь его, если тот не подчинится. Сонджэ. Желудок Хёнтака скрутило так, словно кто-то вогнал в него кулак. Та же темно-красная форма Союза. Чистая. Выглаженная. Заметная. Будто он хотел напомнить всем вокруг, кто он такой. Та же серебряная цепочка на шее — едва видная, но сверкающая при каждом движении. Те же волосы, растрепанные настолько, чтобы выглядеть небрежными — будто бы он не провел этим утром десять минут перед зеркалом. То же проклятое лицо, которое преследовало его во снах. Которое раньше оставляло поцелуи на его ключицах. Которое шептало: «Останься». Он вытеснил из себя это воспоминание, как яд. Ему здесь не место. Больше нет. Взгляд Сонджэ лениво скользил по нему, будто он оценивал что-то сломанное. А после — остановился на Джунтэ. Вот тогда улыбка изменилась. Наклонилась. Скривилась по краям. Стала жестокой. Такая улыбка, что вовсе не была улыбкой — просто оскал, скрытый за контролем. Такая улыбка, которая появлялась у него, когда он хотел заставить кого-то истекать кровью, даже не повышая голос. У Хёнтака свело челюсть. Он знал этот взгляд. Чересчур хорошо. Видел его, направленного на незнакомцев, врагов. На него самого. На Баку. Сонджэ пока не двигался. Ему и не нужно было. Он просто смотрел. А Хёнтак уже чувствовал, как прошлое подступает к горлу, словно желчь — горячее, горькое, удушающее. — Ты не вытерпел участи быть собакой, — сказал Сонджэ голосом, в котором бархатность смешивалась с ядом. — Поэтому завел себе собственную? Его взгляд метнулся к руке Хёнтака, где та вцепилась в худи Джунтэ. — Мило. Видеть, как ты кого-то так защищаешь. — Пошли, Джунтэ. Голос Хёнтака был низким — смертельно серьёзным, — когда он схватил мальчика за плечо и развернул. Его хватка не была нежной. Но впереди них шевельнулись тени. Двое парней выступили вперед, словно дым — один хрустел костяшками пальцев, другой вращал металлическую трубу, как будто это было частью игры. Их глаза были пустыми. Натренированными. Ну, конечно. Сонджэ был не один. — Так скоро уходите? — окликнул их Сонджэ с притворным разочарованием, как хозяин, наблюдающий, как невежливые гости пытаются улизнуть перед десертом. — Это не очень-то вежливо, Хён. Хён. Снова его имя, доносящееся из этого рта. Мерзко. Знакомо. Позади них раздался тихий щелчок. Хёнтак резко обернулся. Сонджэ стоял там, держа большой палец на серебряной зажигалке, пламя которой ожило и замерцало. Оно блеснуло на его цепочке. Подсвечивало его ухмылку снизу. Этот знакомый звук. Знакомое жжение. Следом ударил запах. Дешевый дым и кожа. Жар. Воспоминания. Эта зажигалка зажгла его первую сигарету. Ее сжимали их ладони на крышах. Она светилась в темноте, когда их губы встречались между прерывистыми вздохами и виноватым смехом. Не думай об этом. Не давай ему этого. Но дыхание все равно перехватило в его горле. — Чего ты хочешь? — Хёнтак вытолкнул слова, словно ножи. Его челюсть ныла. Пальцы подергивались. Большой палец Сонджэ с щелчком закрыл зажигалку, но не убрал ее в карман. Ему нравилось держать ее. Также нравилось, как и контролировать все. Он медленно прикурил, оранжевая вспышка лизнула его лицо коротким огненным светом. Он ни на секунду не сводил глаз с Хёнтака. Конечно, он знал, что делает. — Я хочу, чтобы вы пошли с нами, — небрежно сказал он. Словно это был обычный четверг. Словно это не было ловушкой. — Мы можем сделать это лёгким… или трудным путем. Он затянулся. Долго. Медленно. Выдохнул дым между ними, который свернулся как веревка, как поводок. — Но тебе ведь всегда нравился трудный путь, верно? Вот и всё. Что-то внутри сорвалось. Сердце Хёнтака тяжело заколотилось о рёбра. Что-то горячее разлилось в его груди — ярость, стыд, возможно, горе. Он шагнул вперед, его голос был напряженным: — Мы никуда с тобой не пойдём. Сонджэ рассмеялся. Не громко. Не издевательски. Это было хуже — тихо. Почти… ностальгически. Словно он пересматривал фильм, который видел уже сотню раз. Будто ярость Хёнтака для него была чем-то привычным. — Тогда трудным путем. Его ноги сдвинулись по асфальту — ровно настолько, чтобы придать телу импульса. Слишком быстро. — Джунтэ, беги—! — рявкнул Хёнтак. Джунтэ не колебался. Его кроссовки тяжело застучали по земле, дыхание было учащенным и испуганным. Хорошо. Хёнтак не оглядывался. Он верил, что тот убежит. Но сердце все равно пропустило удар, когда он услышал, что двое других парней бросились вслед за Джунтэ. И теперь они остались вдвоем. Наедине. Снова. Поэтому секунду спустя прилетел удар. Хруст. Он пришелся прямо по челюсти, ослепительная боль вспыхнула за глазами. Его зубы клацнули друг о друга. Хёнтак пошатнулся, но не упал. Он не упадет. Его рот уже наполнился кровью. Он сплюнул в сторону. Красное на сером. Сонджэ кружил вокруг него. — Уже сдаешься? — усмехнулся он. — Боишься, что если ударишь меня, то потеряешь контроль? Может быть. Может быть, так и было — он боялся. Хёнтак рванул вперед. Кулак встретился с щекой с тошнотворным хрустом. Костяшки взвыли от боли. Боже, как же это было приятно. На одну восхитительную секунду это ощущалось как справедливость. Но Сонджэ лишь отшатнулся на шаг, кровь выступила на его губе, а улыбка все также оставалась на месте. — Ты все еще бьешь, как в средней школе, — сказал он, тяжело дыша, но с весельем в голосе. Будто ему нравилась боль. Это была та самая извращенная улыбка. Та самая, которую Хёнтак когда-то целовал. Та самая, которую теперь хотелось разбить. Еще один замах — слишком широкий. Плечо Хёнтака напряглось, но он промахнулся. Сонджэ пригнулся. Быстро. Эффективно. Жестоко. А затем — он уже был за спиной Хёнтака. Резкая подсечка выбила из под его ног опору. Спина сильно ударилась о бетон. Жестко. Воздух вышибло из лёгких. Сонджэ мгновенно оседлал его, прижав коленом и вцепившись в воротник толстовки. Горячее дыхание. Сигареты больше не было. Глаза пылали. — Знаешь, ты хорошо смотришься здесь, внизу, — сказал Сонджэ низким голосом, насмешливым, пропитанным воспоминаниями. — Прямо как год назад. Его рот дернулся. Не в улыбке. В чем-то более темном. — Ты всегда был таким податливым, когда лежал подо мной. Эти слова ударили сильнее, чем кулак. Перед глазами Хёнтака все поплыло красным. — Пошел нахер, ублюдок. Он оттолкнул его, каждая мышца горела, каждая частичка тела ревела от ярости. Асфальт ободрал кожу на ладони, но ему было плевать. Он не чувствовал этого. Не чувствовал ничего, кроме ослепляющего гнева и ненависти. Одним плавным, но грубым движением он перевернул их обоих — Сонджэ тяжело рухнул на бетон, издав сдавленный стон. Теперь Хёнтак был сверху. И он не стал колебаться. Удар. Затем ещё. Снова удар. Костяшки пальцев разбиты. Кровь размазалась, как боевой окрас. Он бил, пока губа Сонджэ не раскололась ещё сильнее. Пока его челюсть не оказалась покрытой красными синяками. Пока его смех — этот гребаный смех — не стал влажным от крови. Но Сонджэ все еще смеялся. Тихо. Опьяненно от насилия. Опьяненно от него. — Я скучал по этому, — выдохнул Сонджэ. Он ухмыльнулся ему, словно видел что-то прекрасное. — Скучал по тебе. Его голос был хриплым. Похожим на правду. Похожим на разбитое сердце. Как будто это что-то значило. Хёнтак вцепился в воротник Сонджэ, рывком приподнимая его над землей. — Скучал по чему? — прорычал он, глаза горели, пот капал со лба. — По дракам? По вранью? По тому, как ты манипулировал всем между нами, пока я не перестал понимать, что вообще было реальным? Сонджэ даже не моргнул. — Нет, — сказал он просто. Не защищаясь. Не ухмыляясь. Просто — честно. — Я скучал по тебе. Эти слова ранили больнее любого кулака до этого. Что-то внутри Хёнтака сжалось — будто он услышал собственную надгробную речь, все еще оставаясь живым. Он замер. Всего на секунду. Вдох. Вспышка памяти — их губы, прижатые друг к другу в темноте, шепот у шеи, голос Сонджэ, говорящий: «Пока не уходи». — Заткнись, — прошипел Хёнтак сорванным голосом. — Заткнись нахер. Ты жалкий. Его кулак дрожал у груди Сонджэ. Кровь размазалась по костяшкам. Его? Сонджэ? Он не мог сказать. Не чувствовал ничего, поглощенный адреналином и яростью. Но Сонджэ не останавливался. Все еще улыбался. Все еще смотрел на него стеклянными, неизменившимися глазами. Тем самым взглядом, который заставлял тебя верить, что время не прошло. Что ничего не изменилось. Что все между ними все ещё было где-то живо. — Нет, Хён. Снова это имя. Снова этот голос — теперь тихий. Без насмешки, без огня. Просто лезвие под кожей. — Жалкий здесь ты.