Гроза Акэнэда

Акэнэд в очередной раз засиделся с планами допоздна в своём кабинете. В лапе чёрный некоморф сосредоточенно вертел ручку, периодически делая пометки на листах с планами и разложенной на столе карте. В комнате приятный полумрак, только старинная лампа освещает белый пластик стола, растекаясь по поверхности тёплой лужицей искусственного солнца. Некоморф не стал выбрасывать эту лампу, оставил на память о прошлом, о прошлом хозяине этого кабинета и о безвозвратно ушедшей юности. Тёплый майский ветерок треплет невесомую тюль занавески через открытое окно. Морф мог бы приказать повесить на оконные створки тяжёлые, бронированные жалюзи из углепластика, защитится от мира за окном. Но Акэнэду они слишком напоминают клетку. А он ещё помнит её холодные, гладкие стены, и чёрный ненавидит эти воспоминания всей душой. Но теперь ему и не за чем себя как-либо дополнительно защищать. Никто в здравом уме и не рискнёт теперь бросить вызов первому некоморфу, ни в открытую, ни заговором. Больше не рискнёт. Ветер приносит в комнату прохладу майского вечера и аромат цветущих яблонь за окном. В Ильтинске всегда было много яблоневых садов. И пусть так и остаëтся, морф не будет их трогать. По крайней мере запах яблонь за окном - это одно из немногих хороших его воспоминаний. Акэнэд довольно улыбаться, скаля белоснежные клыки. Всё идет точно по задуманному. Но в полумраке комнаты, яркий свет Акэнэд не любил, (слишком много с ним связано не самых приятных воспоминаний) в сочетании с приглушённым светом и рубиновыми глазами морфа улыбка казалась жуткой. Будто хищник наконец-то загнал свою жертву и теперь довольно скалится, перед тем как нанести последний удар. Лёгким бризом вздымается занавеска, и по белому кафелю пола пробегает тихое эхо шагов. Акэнэд лишь приподнимает кончики ушей. -Чем я обязан твоему визиту, Мун?Слышимые только острому кошачьему слуху шаги приближаются к столу. Она проходит мимо, лишь едва задевая чёрную шерсть задних лап Акэнэда кончиком хвоста, и садится напротив, печально глядя на своего старого, бывшего друга золотым сиянием больших, чуть раскосых глаз. -Совсем не изменилась. Видимо время не властно над тобой также как и надо мной. -Может быть хватит, Акэнэд? -Мун кладёт голову на переплетённые под подбородком пальцы. -Ты отомстил уже всём, кому хотел. Остановись. Нет, всё таки она изменилась: в иссиня чёрной, как зимняя ночь, шерсти появилось ещё больше белых пятнышек - звёзд, а сияние лунного света в золотых глазах стало тусклее. -Нет. -Акэнэд тянется к её шелковистому меху на щеке, хочет дотронуться, как тогда, когда Мун ещё позволяла морфу себя касаться. -Нет. Они ещё живы. -Первому некоморфу хочется рычать и вцепиться в кого-нибудь клыками. -Я не успокоюсь, пока из них не останется никого. Мисси отстраняется и пальцы чёрного охватывает лишь холод пустоты. -Отступись, Акэнэд. Эти люди, они не виноваты в том, что делали с нами, с нами со всеми. Их бросили здесь также как и нас. -Не пытайся их оправдать. Они может ничего нам не сделали, но и никто из них не вмешался. Мун смотрит на Акэнэда долгим, пронзительным взглядом. -Но разве всё люди были такими плохими? М? Ты помнишь Мышкин? Конечно же первый морф его помнит. Помнит маленький городок. Помнит их первую поездку не на научную конференцию в качестве живого экспоната, чтобы потешить своим присутствием высшие круги профессорских элит, а просто маленькое путешествие в тихий, крошечный городок, затерянный посреди огромной страны. *** Акэнэду тогда двенадцать, Мун и её проводнику - человеку, Сириусу по десять. Проводник самого Акэнэда профессор Линкс в очередной раз отослал чёрного морфа куда подальше в одиночестве, сославшись на занятость. "У тебя же, звереныш, есть Мун и Сириус в конце концов, а охрана за тобой присмотрит, если что." Но Акэнэд уже начинает догадываться, что своему человеку он совсем не нравится, но ещё до конца в это не верит. Бронированный автомобиль без окон трясется по ухабистой дороге. "Нельзя было её что ли застелить ровным полотном бетона, как в Ильтинске". Лампа в кузове раскачивается в такт выбоин на дороге. И Акэнэда это качание откровенно раздражает. Ему итак с трудом получается удерживать в подпрыгивающей на каждой кочке машине ровное положение тела, надежно пристегнутого к жёсткому сидению ремнём. Ещё эта лампа качается взад вперёд. А вот Мун наоборот всё очень даже нравится. Она то носится по широкой площадке пола кузова, то прыгает по сидениям, то липнет с обнимашками к охранникам. А четверо здоровых, вооружённых до зубов мужиков улыбаются как дети и треплют морфу по лохматой голове и чешут её за кошачьими ушами. Мун то убегает к самой дальней стене и, просунув голову между прутьями решётки, отделяющий кузов от кабины, бесконечно выспрашивает у водителя, не приехали ли уже они. Но больше всего Акэнэда бесит, то что к Сириусу, долговязому и тощему веснушчатому мальчишке с серыми, словно зимнее небо в Ильтинске глазами и вечно растрепанными пепельно - русыми волосами, Мун тоже бесконечно липнет, буквально висит на нём всё время, или лезет обниматься, или на колени. А ещё чёрный не понимает причины такого поведения. Может быть неко просто чувствует его авторитет. Всё таки Сириус внук профессора Сеченова, руководителя института и создателя их - некоморф. Но всё же она уже не маленький котёнок уже в конце концов и может посидеть спокойно хоть пять минут. На кресле. -Сядь и сиди! -черный прикрывает на первую бету. -Ты в состоянии не крутится хотя бы минуту?! Мун на секунду замирает, а потом показав Акэнэду язык, со смехом легонько тыкает его пальчиком в нос. -Ты слишком серьёзный, Акэ. Тебе не хватает немного безответственности. Машина особенно сильно подскакивает на очередной выбоине, и маленькая неко плюхается на собственный растрепанный хвост. Ещё несколько рывков и автомобиль наконец-то останавливается, широко распахиваются задние двери, яркий, солнечный свет на секунду ослепляет некоморфов, и снаружи раздаётся весёлый голос водителя. -Всё наконец-то приехали. Выходим. И Акэнэда окутывает теплом и ароматом цветущих яблонь. И он понимает, что оказывается ему нравится запах яблоневого цвета. Кажеться время не властно над Мышкиным: городок будто застыл в прошлом, в самом начале двадцать первого века. Здесь нет упирающийся в самое вечно закрытое тяжёлыми облаками смога небо черно - зеркальных высоток. Лишь крошечные деревянные домики с ясными глазами окон, украшенных узорными наличниками. Нет бесконечных линий серых бетонных мостов транспортных развязок и гладко заасфальтированых, широких как полотно и уходящих далеко за горизонт дорог. Лишь слегка покосившиеся мостики через звонко журчащие, чистейшие ручейки и грунтовые, пыльные извилистые тропинки. И, кажется, совсем нет машин. В кустарниках на обочинах, на деревьях в садах мелодично выводят свои трели невидимые глазу птицы. Акэнэд идёт с непроницаемым лицом, но в глубине души он определено рад тому, что видит вокруг. Нет даже не совсем рад, он скорее сейчас даже счастлив. Маленькая процессия неспеша движется по тихим улочкам в сторону местного музея, двое некоморфов, человек - проводник и охрана, чтобы что-то там посмотреть. Правда спокойно идти могут только люди и Акэнэд. Мун, кажется, вообще не в состоянии спокойно и с достоинством, как положено хорошо воспитанной морфе ходить по улицам: под аккомпанемент визгливого попискивания ошейника, сигнализирующего о том, что морфа отошла слишком далеко и обязана сейчас же вернутся к своему проводнику, Мун нарезает вокруг охранников круги, лезет во всё придорожные кусты, обрывая на них листья, ловит лапами бабочек. И ей вообще на писк ошейника всё равно. Акэнэд кривится. Охране похоже тоже, они и не смотрят на выкрутасы неко. Просто глазеют по сторонам и, переговариваясь в пол голоса, наслаждаются покоем тишины маленького городка. -Сири! -Мун повисает на локте своего проводника. -Покатай меня, Сири. -Ладно. -Сириус улыбается, в его серых глазах пляшут весёлые искры. -Забирайся на плечи. Мун звонко смеётся и одним прыжком взлетает проводнику на спину. Мальчишка охает, сгибается, но всё равно через секунду, звонко смеясь, бежит по грунтовой дороге, поднимая клубы пыли. А морфа поднимает передние лапы над головой и раскидывает их по сторонам, будто пытается обнять высокое, чистое и голубое, словно вода в горной реке, небо. Акэнэд кидается за ними. -Мун, хватит! Ты же упадешь! -Нет! У меня крылья есть! -Не выдумывай! -Акэ, ты скучный. Тебе не хватает немного безответственности! И на этих словах Мун Сириус спотыкается, и они оба летят в придорожную траву. Но вместо того, чтобы тут же встать и извиниться перед сопровождающими их людьми за доставленные неудобства они начинают валяться в пыльной траве, поднимая невесомые парашутики семян одуванчиков, пачкая белую и идеально отлаженную форму, выданную институтом. -Мун! Сириус! Ну хватит! Перестаньте! -Иди к нам, Акэ! -Давай, брат! Но морф не двигается. Профессор Линкс уже бы давно схватил бы его за такое за ухо и прошипел бы на него сквозь плотно поджатые губы, что хорошие некоморфы так себя не ведут. -Давай же, Акэнэд, иди к ним. -Один из сопровождающих некоморфов мужчин легонько подталкивает его в спину. -Побудь котёнком хоть немного. И первый морф делает один нерешительный шаг вперёд, а дальше Сириус и Мун хватают его за передние лапы и тянут на себя, роняя в такую приятную и ароматную юную траву. И через секунду Акэнэд уже слышит свой счастливый, звонкий смех. *** В музее Акэнэду не слишком интересно, ему хочется на улицу под теплое и ласковое майское солнце и, быть может, ещё совсем немного хочется поиграть в догонялки с друзьями. Поэтому экскурсию он слушает в пол уха, ладно может быть в его четверть, ушей то у него четыре, а про мышей он и так слышал и видел немало, а ещё он никак не может взять в толк причём здесь всё таки город. Акэнэд всё косится в сторону стоящей в обнимку с Сириусом Мун. Опять она к нему липнет. Удивительно, но ей, кажется, наоборот очень интересно в музее. Ведь иначе и не объяснишь, почему таким восторгом горят её золотые глаза. *** Потом их снова куда то ведут и что-то рассказывают. Мун снова куда-то убегает, а когда возвращается, то приносит с собой какую-то несуразную обувь из сваленной шерсти. -Смотри! Смотри, Акэ - это валенки. Ну посмотри же! И Акэнэд смотрит, как Мун неуклюже одевает на себя сначала один валенок, а потом и другой, делает несколько шагов и обувь слетает у неё с лап. Валенки ей велики, и черному тоже. На кошачьи лапы некоморф ещё не придумали подходящей обуви. -Ой! Слетели! Акэнэд смеётся. Сириус улыбается тоже. Он подбирает обувь с пола и протягивает морфу, чтобы тот смог рассмотреть искусную вышивку на голенище. Некоморфу она очень, по-настоящему нравится: яркая вязь изумрудных листьев и алых ягод клубники так и притягивает взгляд. -Сириус можно я оставлю их себе. -Акэнэд смотрит на друга умоляюще. -Они мне очень понравились, я только боюсь, что профессор Линкс их как только у меня увидит, так тут же отберёт. -Не отберёт. Я деду скажу, что это твой подарок. Дед Линксу запретит их трогать. -Спасибо! И Акэнэд впервые обнимает Сириуса. Тепло. Мун определено права, когда она липнет ко всем с объятиями, в них абсолютно точно, что-то есть. *** Мягко подкрадывается вечер, а Акэнэд, Сириус и Мун сидят на лавочке напротив памятника мыши и едят мороженое. Старенькая продавщица из крошечного ларька на углу улицы дала им его бесплатно и даже назвала их милыми детишками. Даже Акэнэда. Не зверенышем, как Линкс. Не уродцем, как другие работники в институте. Ведь у Акэнэда ведь две пары ушей. И даже не котом, как другие, далёкие от науки люди. А ребёнком. И даже милым. И Акэнэду от этого почему-то так тепло в груди. -Я слышала, что если потереть ей нос и загадать желание, то оно обязательно сбудется. И Мун широкими прыжками несётся тереть мышке нос. Акэнэд и Сириус повторяют за ней. -Я загадала, чтобы мы на всегда остались друзьями. А ты чего, Сири? -Не скажу, а то не сбудется. -Ну ты чего, Сири. Так не интересно. Она тормошит его за рукав, но Сириус упрямо молчит. -Ну скажи! Сири, скажи. Акэнэд тихо смеётся. -Ты же знаешь, Мун, что это бесполезно. Сириус если не захочет, всё равно не скажет. -И то верно. А ты чего загадал, Акэ? -Я. Чтобы я мог идти куда пожелаю, и увидеть побольше таких мест, как это. А ещё взять тебя туда с собой. -А Сири? Мы Сири с собой возьмем? -И Сириуса. Увидим мир втроём. *** -Помню. Яркий свет и тепло майского дня перед внутренним взором тускнеет, точно также, как и потускнели за эти прошедшие более тридцати лет воспоминания самого Акэнэда. Последние их искры рассеивает порыв ветра, забравшегося в комнату сквозь открытое окно. -Но это уже ничего не изменит, Мун. Я сделаю, что должен. Ради всех нас. -Ты делаешь, что делаешь только ради себя. Никто из нас об этом тебя не просил. -Значит. -Акэнэд скалится. -страдания наших собратьев для тебя ничего не значат? -Виновных давно уже нет на этом свете, Акэ. Пора идти дальше. -В золотых глазах Мун и боль и сожаление, и жалость, и вина. -Что же стало с тем некоморфом, что был моим другом столько лет? Через эксперименты прошли всё мы: ты, я, даже Сириуса не обошла эта участь. Но так изменился только ты. -Я просто принял ответственность за наш вид. И тебе советую сделать тоже самое. Мун встаёт и подходит к распахнутому окну. Ветер треплет лёгкую занавеску, и полупрозрачная ткань то скрывает, то вновь обнажает мордочку морфы. Во тьме сияют лишь её золотые глаза. -Я и приняла ее, Акэнэд. Может нам больше и не вернуть былое, но можно хотя бы попытаться собрать осколки. Грызться между собой не выход. И те, кто в тот день пошли со мной, тоже это понимают. -Мун запрыгнула на подоконник. -Но пока я жива, закончить то, что ты начал, я тебе не позволю. Акэнэд даже не оборачивается. Он только спокойно продолжает писать и улыбается. -Ты просто боишься, что однажды я приду за Сириусом и вашим с ним отродьем. Как ты там её назвала? Гинру? Первый некоморф чувствует каждой шерстинкой, как вздрагивает всём телом на подоконнике Мун. Он чует, как распахнулись её золотые глаза, слышит, как шумно заколотилось под её шкурой серце. -Нет. -голос неко звучит глухо и хрипло. -Боишься здесь только ты, Акэнэд. Боишься даже не живых, а призраков из нашего прошлого. И Мун исчезает в ночи за окном. Акэнэд смотрит ей в след и широко улыбаться, скаля белоснежные клыки. Он мог бы прикончить её прямо здесь в этой комнате, а потом спокойно прийти и за Сириусом, и за их с Мун мелкой дочуркой - полукровкой, Гинру. Без лидеров восстание тут же захлебнется. Но просто не стал, в память о старой дружбе. Да и Акэнэд может вернуть Мун назад в любое время, когда только захочет. "Можешь играть в свою маленькую, счастливую семейку сколько хочешь Мун. Это уже ничего не изменит." Да в тот день в Мышкине, Мун была права. Немного безответственности Акэнэду всё таки не помешает.