Match

Конец февраля подкрался незаметно, растворив серые зимние дни в бесконечной больничной рутине. Деннис больше не вздрагивал от каждого шороха, теперь он ждал заветного писка пейджера. После того случая с клубом и завтрака на кухне Робби между ними что-то неуловимо изменилось. Будто они оба поняли, что переступили невидимую черту, заглянули за кулисы жизней друг друга, но теперь понятия не имели, что делать с этим знанием. Деннис крутил в пальцах ручку, глядя на стопку токсикологических справочников. Это «что-то» висело в воздухе плотным туманом. Оно проявлялось в мелочах. В том, как Робби встречал его коротким, почти незаметным кивком, от которого у Денниса теплело в груди. В том, как во время обходов Робби иногда спрашивал мнение Денниса первым, игнорируя старших ординаторов. Но за пределами работы...тишина. Никаких сообщений, никаких приглашений, они словно заключили негласный пакт: «То, что случилось в квартире, остается в квартире». Дверь каморки открылась без стука. В проеме стоял Робби. Кабинет был настолько крошечным, что его широкая фигура, казалось, заняла всё свободное пространство. Деннис рефлекторно выпрямился на стуле.       — Пейджер сломался? — спросил Робби вместо приветствия, прислонившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди.       — Работает, — Деннис коснулся черной коробочки на поясе. — Просто... тихо. Никто не хочет травиться в среду утром.       — Скучаешь? — Робби прошел внутрь и прикрыл дверь. Он подошел к столу Денниса и взял со стопки верхний журнал «Клиническая токсикология», выпуск за 2018 год.       — Немного, — признался Деннис, следя за его руками. — Я привык к беготне. А сидеть здесь и читать про отравление цианидами в теории... это другое. Робби хмыкнул, небрежно перелистывая страницы.       — Наслаждайся тишиной, пока можешь, Уитакер. В марте начнется безумие Match, а в июле, если звезды сойдутся и алгоритм не решит пошутить, ты будешь молить о пяти минутах тишины в кладовке. Деннис поднял глаза на Робби, тот смотрел не в журнал, а на него. В темных глазах была та самая недосказанность. Робби знал, что Деннис поставил Питт первым номером а Деннис знал, что Робби хотел бы видеть его здесь. Но между «хотел бы» и «официальным письмом о зачислении» лежала пропасть бюрократии и правил.       — Завтра последний день, — тихо сказал Деннис. — Моей ротации. Робби замер. Он медленно закрыл журнал и положил его обратно на стопку.       — Я знаю, какой завтра день, Деннис, у меня есть календарь. Он впервые за месяц назвал его по имени в стенах больницы. Не «Уитакер», Деннис. Робби обошел стол и остановился рядом со стулом Денниса. Слишком близко, так близко, что Деннис почувствовал тепло исходящее от тела.       — Ты справился, — сказал Робби низким голосом. — Ты не убил никого в декабре, ты не отравил никого в феврале. И ты даже выжил после моей готовки. Он усмехнулся, но улыбка не коснулась глаз. Они оставались серьезными.       — У тебя есть потенциал стать отличным врачом неотложки. Не «хорошим», а таким, который нужен мне здесь. Деннис перестал дышать, он боялся пошевелиться, боялся спугнуть момент. Робби протянул руку. На секунду Деннису показалось, что он коснется его плеча или волос. Но Робби просто взял со стола ручку, которую Деннис крутил до этого, щелкнул ею и положил обратно. Жест нервный, совсем не в его стиле.       — До марта... официально мы не можем общаться. Правила NRMP жесткие. Он поднял взгляд.       — Но как только ты получишь письмо... как только ты официально станешь резидентом... правила изменятся. Ты понял меня? У Денниса пересохло в горле, смысл слов доходил медленно, пробиваясь сквозь стук сердца. Это было обещание, завуалированное, но обещание.       — Я понял, — прошептал Деннис. — Я буду ждать письма. Робби кивнул, резко, словно ставя точку. Он отстранился, возвращая личное пространство, и снова стал просто доктором Робинавичем.       — Хорошо. А теперь не отвлекайся, последний день не означает халтуру. Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Деннис остался сидеть, глядя на пустой проем. Его руки дрожали, но на губах расцветала улыбка. Конечно. Главное было сказано, ждать марта. Середина марта. Несколько дней до Match Day. Церковь Святого Павла Тишина в соборе была густой и прохладной, резко контрастирующей с шумом города за массивными дубовыми дверями. Здесь пахло ладаном, старым деревом и, как казалось Деннису, осуждением. Деннис Уитакер сидел на одной из задних скамей, сгорбившись и спрятав руки в карманы потертой куртки. Он не был здесь...он не был в церкви давно. Он пришел сюда от безысходности, стены квартиры Тринити давили на него. Её попытки отвлечь его были милыми, но не помогали. Страх перед пятницей, днём, когда решится его судьба, разъедал изнутри. Он поднял глаза на витраж. Свет, проходящий через цветное стекло, падал на каменный пол разноцветными пятнами.       — Я даже не знаю, зачем я здесь, — прошептал он едва слышно, обращаясь к пустоте под высокими сводами. — Наверное, по старой привычке. В голове крутились сценарии. Сценарий А: Он не проходит Match, остается без работы, с долгами, которые не сможет выплатить за три жизни. Ему придется вернуться на ферму, поджать хвост, и слушать «я же говорил» от отца до конца своих дней. Сценарий Б: Он проходит Match, но попадет в другую больницу. Сценарий В: Он остается в Питтсбурге, рядом с Робби. При мысли о Робби Деннис инстинктивно сжал пальцами ткань брюк. Он не видел его уже неделю, ротация закончилась, и у него не было легального повода появиться в отделении. Правила NRMP запрещали контакты, это молчание было пыткой. Деннис вздохнул, его дыхание вырвалось белым облачком пара, отопление в соборе экономили. Он опустил голову на руки, упершись лбом в сложенные кулаки, поза, которая могла сойти за молитву, но была просто позой крайней усталости.       — Просто... просто дай мне знак, что я не совершил ошибку, — пробормотал он, зажмурившись. — Что я не зря всё это затеял, что я не... бракованный. В кармане завибрировал телефон, разрушая сакральность момента. Деннис дернулся, вытаскивая гаджет. На экране светилось имя Трин. И короткое сообщение: «Гарсия притащила текилу. Если ты сейчас же не вернешь свою задницу домой, я выпью твою долю. И хватит шататься по городу, на улице дождь, ты заболеешь перед самым важным днём, идиот». Деннис слабо улыбнулся. Это был не божественный знак, о котором он просил, но, возможно, забота Тринити была тем, что ему сейчас было нужно больше всего. Он убрал телефон и поднялся, колени хрустнули в тишине. Перед уходом он задержался у выхода, глядя на ряд свечей. Он пошарил в кармане, нашел пару смятых долларовых купюр, бросил их в ящик для пожертвований и зажег одну свечу. Не за себя.       — За него, — тихо сказал Деннис, глядя на дрожащее пламя. — Пусть у него всё будет хорошо. Даже если...даже если меня рядом не будет. Пряча назад руки в карманы, Деннис больно зацепился костяшками за холодный металл. Его пальцы сомкнулись на знакомом контуре. Это был серебряный крестик, который он зачем-то достал из коробки со старыми вещами, привезенной из Небраски, и закинул в карман куртки перед тем как пришёл сюда. Выудив его на свет, он медленно провел подушечкой пальца по поверхности. Серебро было гладким, тёплым от его рук, но испещренным сеткой мелких царапин, следов тех лет, когда он не снимал его ни в душе, ни во сне, ни во время работы в поле. Этот металл помнил его кожу лучше, чем кто-либо другой. Сжав крестик в кулаке, Деннис медленно поднял взгляд. Прямо перед ним, на стене, висело большое деревянное распятие. Христос смотрел на него сверху вниз, скорбный, всепрощающий и в то же время невыносимо осуждающий. В тишине собора Деннису показалось, что он снова стал тем испуганным мальчиком из Брокен-Боу, который молится, чтобы Бог исправил в нем то, что исправить невозможно. Деннис помнил день, когда получил этот крестик. Это было на конфирмацию. Мать тогда смотрела на него с той редкой, скупой гордостью, которая заставляла его грудь распирать от желания быть хорошим сыном. Тогда всё было просто, ферма, церковь, семинария, жена, дети. Прямая линия, начерченная на песке Небраски. Сейчас он стоял в огромном соборе за сотни миль от дома, сжимая в руке символ той жизни, которую он предал.       — Ты ведь всё видишь, да? — прошептал Деннис, сжимая крестик так, что острые края впились в ладонь. — Ты знаешь, кто я, знаешь, о чем я думаю по ночам. Знаешь, что я хочу...кого я хочу. В тишине собора ему показалось, что статуя смотрит на него с укоризной. Или, может быть, с жалостью.       — Я не могу вернуться назад, — сказал он распятию, и его голос дрогнул, эхом отразившись от каменных стен. — Я не могу быть тем, кем они хотят меня видеть. Я врач. Я...я люблю его. Признание вслух, в пустоте церкви, прозвучало пугающе громко и не правильно.       — Если это грех... — Деннис сглотнул ком в горле. — Если это грех, то почему это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым? Почему спасение людей в приемном и...и его взгляд это единственное, что имеет смысл? Ответа не последовало, только мерцание свечи, которую он только что зажег. Деннис снова сжал крестик в кулаке, накрыл его второй ладонью и прижался губами к костяшкам пальцев в полузабытом, но таком привычном молитвенном жесте. Он молился, впервые за очень долгое время. Искренне, не подбирая слов. За всех безымянных пациентов, которых видел в палатах, за неугомонную Тринити, за Робби... И, конечно, за то, чтобы бездушная система алгоритмов сложилась в его пользу. Чтобы имя Денниса Уитакера оказалось в одной строке с Медицинским центром травматологии Питтсбурга. От едкого дыма свечей и густого запаха ладана защипало глаза. По крайней мере, именно так объяснил себе это Деннис, резко вскинув голову к потолку, чтобы сморгнуть непрошеную влагу и не дать слезам скатиться по щекам. Он снова опустил взгляд на серебро в своей ладони. Робби носил на шее звезду Давида, хотя, как он сам выразился, «даже не уверен, что верит в Бога». Деннис тоже был не уверен, уже нет. Его детская вера разбилась о реальность давно. Но прямо сейчас он стоял посреди ледяной церкви, как потерянный ребенок, умоляя Господа о том, чтобы хотя бы раз в жизни удача улыбнулась именно ему. Он просил о благословении и возможно, о прощении. За то, какой он есть, и свои чувства. Разведя концы цепочки, он завел руки за голову. Пальцы защелкнули крошечный замок. Крестик занял своё привычное место в ямке между ключицами, там, где он висел годами, пока Деннис не решил, что перерос его. Пусть это будет не знак веры, а просто символ надежды. Деннис в последний раз посмотрел на распятие, выдыхая в стылый воздух церкви густое облако пара, которое тут же растворилось в полумраке. Уитакер развернулся и быстро зашагал к выходу, стараясь не расплескать то хрупкое чувство спокойствия, которое ему удалось поймать за хвост. Когда тяжелая дубовая дверь захлопнулась за его спиной, отсекая запах ладана, Питтсбург обрушился на него всем своим мартовским гостеприимством. Ледяной дождь со снегом хлестнул по лицу, ветер попытался сорвать капюшон. Город шумел, гудел автомобильными клаксонами и жил своей жизнью, которой не было дела до терзаний одного студента-медика. Дрожа от холода, Деннис добрался до автобусной остановки, чувствуя, как крестик под курткой и свитером нагревается от тепла его тела. Дверь распахнулась еще до того, как Деннис успел вставить ключ в замок. На пороге стояла Тринити, в домашних спортивных штанах и футболке с логотипом какой-то рок-группы, скрестив руки на груди.       — Я уже собиралась звонить в морги, — заявила она вместо приветствия, пропуская его внутрь. — Ты время видел? Я написала "текила", а не "приходи через год". Деннис стянул мокрую куртку, чувствуя, как тепло квартиры обволакивает его. Пахло не ладаном, а чем-то острым, мексиканской едой и лаймом.       — Я был... гулял, — пробормотал он, стягивая ботинки. Он не был готов рассказывать про церковь. Не сейчас.       — Гулял он, — фыркнула Тринити, но в её голосе уже не было злости, только привычная ворчливая забота. Она кинула ему сухое полотенце, которое приземлилось прямо на голову Деннису. — Вытирайся, Гекльберри, ты похож на мокрую крысу. Из глубины гостиной, с дивана, помахала рукой Гарсия. Она сидела в позе лотоса, выглядя максимально расслабленной на фоне этой бури эмоций.       — Оставь парня в покое, Трин, — лениво протянула она. — Он выглядит так, будто ему нужно не полотенце, а внутривенное вливание спирта. Привет, Деннис. На кофейном столике действительно стояла бутылка текилы, нарезанный лайм и соль. А рядом, гора коробок с тако. — Привет, — Деннис вытер волосы и прошел в комнату, чувствуя, как напряжение, сковавшее плечи в церкви, начинает медленно отступать. Деннис так и не понял, в какой именно момент Гарсия просочилась в их с Тринити устоявшуюся рутину. Сначала она была просто именем в рассказах соседки, Тринити то упоминала её, убегая куда-то вечером, то возвращалась со смены с горящими глазами, рассказывая, как они с Йоландой «пожирали друг друга взглядами», потом они вместе встретили Рождество и с тех пор Гарсия заходила всё чаще. В стенах больницы Деннис её откровенно побаивался. Гарсия казалась резкой, серьёзной и непробиваемой. Но стоило ей оказаться в домашней обстановке, без скраба и бейджика, как она становилась удивительно...человечной. Правда, этот факт не мешал им с Тринити объединяться в коалицию, главной целью которой была дружеская, но беспощадная прожарка Денниса. К счастью, Тринити свято чтила их пакт. Тайна о его деструктивной, почти мазохистской влюбленности в их общего начальника осталась неприкосновенной. Поэтому дамы оттачивали свое остроумие на более безопасных темах, его гардеробе, любви к винтажному фанку и феноменальной способности краснеть без повода.       — Садись, — скомандовала Тринити, плюхаясь на диван рядом с Гарсией и хлопая ладонью по месту с другой стороны. — План такой, мы пьем, едим эту гадость и смотрим «Анатомию страсти», чтобы орать на телевизор и критиковать их медицинские ляпы. Нам нужно выключить мозги до пятницы, иначе мы свихнемся. Она разлила прозрачную жидкость по стопкам.       — Ну? — Тринити подняла свою стопку, — За что пьем? За то, чтобы алгоритм Мэтча не оказался сукой?       — Да, пожалуй Деннис кивнул, пытаясь перестроить мозг с звенящей церковной тишины на этот домашний, уютный сумбур.       — За алгоритм, чтоб ему пусто было, — провозгласила Тринити и опрокинула стопку. Деннис последовал её примеру. Текила обожгла горло, заставив глаза на секунду увлажниться, уже второй раз за вечер, но теперь по более прозаичной причине, а затем тепло разлилось по желудку, немного притупляя острые углы тревоги. Он поспешно закусил долькой лайма, морщась от кислоты. Йоланда, которая выпила свою порцию, откинулась на спинку дивана и смерила Денниса долгим взглядом.       — Ты выглядишь так, будто только что продал душу дьяволу, но продешевил, фермер, — заметила она, покручивая пустую стопку в пальцах. — Серьезно, Уитакер, расслабь лицо, ты ж не в операционной.       — Он не продавал душу, — фыркнула Тринити, запихивая в рот чипс с гуакамоле. — Он просто драматизирует, это у него профессиональное. Деннис слабо улыбнулся, устраиваясь поудобнее на краю дивана.       — Я просто устал, — сказал он, стараясь звучать убедительно. — И мокрый.       — Ну так ешь, — Тринити пихнула в его сторону коробку с едой. — Жиры и углеводы лучшие антидепрессанты. На экране телевизора заиграла заставка «Анатомии страсти». Тринити тут же схватила пульт, делая громче, но не для того, чтобы слушать диалоги, а чтобы подготовиться к атаке.       — Ставлю десятку, что в первые пять минут они нарушат стерильность, — заявила Гарсия, лениво потягиваясь. — Или кто-то начнет заниматься сексом в комнате для МРТ. В этом была своя прелесть, сидеть здесь, в тепле, слушать перепалку двух самых сильных женщин, которых он знал, и позволять алкоголю размывать границы страха.       — Кстати, — Гарсия вдруг повернулась к Деннису, и ее взгляд стал чуть более цепким. — Слышала, Робби сегодня рвал и метал в отделении. Говорят, отчитал какого-то интерна так, что тот ушел плакать в туалет. Наш папа-медведь тоже на нервах из-за Мэтча? Деннис поперхнулся тако. Упоминание Робби, да еще и в таком контексте, заставило сердце пропустить удар. Тринити напряглась рядом с ним, но промолчала, делая вид, что очень увлечена выуживанием кусочка курицы из коробки.       — Наверное... — неуверенно протянул Деннис, стирая бумажной салфеткой капельку томатного соуса с губы. Он старался не смотреть на девушек, фокусируясь на остывающей корочке в своей руке. — В конце концов, это определяет, чьи лица будут мелькать перед глазами следующие несколько лет ординатуры, это... важно.       — Тоже верно, — согласилась Гарсия, но в её голосе прозвучала нотка задумчивости. Она откусила кусочек лайма, не морщась. — Хотя обычно он работает с тем, что дают. А в этом году... он ходит так, будто лично высиживал эти яйца и теперь боится, что из них вылупятся крокодилы. Она скосила глаза на Денниса.       — Он сегодня трижды спрашивал Эванс, отправлены ли финальные списки. Трижды, Уитакер, хотя откуда ей знать вообще. Я думала, Дана его степлером ударит. Деннис почувствовал, как уши начинают гореть. Он надеялся, что в полумраке гостиной, освещенной только мерцанием телевизора, это не так заметно. Или что это можно списать на текилу. Робби нервничал и проверял списки, эта мысль одновременно грела и пугала до дрожи.       — Ему просто нужен отпуск, — резко вмешалась Тринити, заметив состояние Денниса. Она потянулась за бутылкой, чтобы обновить всем шот, намеренно громко стукнув стеклом о стол. — Он живет в этой больнице. Конечно он сходит с ума, как и мы все. Она кивнула на экран, где разворачивалась очередная медицинская драма.       — О Господи, вы посмотрите на это! — воскликнула она, указывая пальцем на хирурга в сериале. — Он держит скальпель как кухонный нож! Если бы Гарсия так держала инструмент, я бы сбежала из операционной. Йоланда переключила внимание на экран, прищурившись.       — Это позор, — констатировала она. — И почему у них ординаторы спят с заведующими прямо в ординаторской? Там же стены картонные, и запах хлорки. Никакой романтики. Деннис чуть не поперхнулся вторым шотом текилы.       — Вот именно! — подхватила Тринити, пнув Денниса ногой под столом, то ли случайно, то ли предупреждая, чтобы он не подавился окончательно. — В реальности ты мечтаешь не о сексе с боссом, а о том, чтобы тебе дали поспать хотя бы пятнадцать минут на каталке, на которой никто не умирал в последние два часа, да Гекльберри? Она повернулась к нему с широкой, слегка безумной улыбкой, давая ему шанс поддакнуть и закрыть тему.       — Само собой, я вообще не понимаю как у них остаться время думать о чём-то кроме сна и еды, — уверено соврал Деннис, на минуту даже удивившись самому себе. Тринити смерила его удивлённым, но одобрительным взглядом и кивнула. Возможно, текила и правда была лучшим анестетиком для совести. Гарсия хмыкнула, принимая этот ответ за чистую монету, или просто будучи слишком расслабленной, чтобы копать глубже.       — Аминь, фермер, — салютовала она ему стаканом. — Либидо умирает где-то между курсом фармакологии и первой ночной сменой в травматологии. Она бросила быстрый, лукавый взгляд на Тринити, который явно противоречил ее словам, но Тринити лишь закатила глаза и пихнула её плечом.       — Меньше философии, больше алкоголя, — отрезала Сантос, но уголки её губ дрогнули в улыбке. — Нам нужно допить эту бутылку, чтобы завтра проснуться с головной болью, а не с экзистенциальным ужасом. Остаток вечера превратился в размытое пятно из медицинских шуток, критики сценаристов «Анатомии страсти» которые, по мнению Гарсии, должны были быть лишены лицензии на творчество и поедания тако. К полуночи бутылка опустела. Дождь за окном стих, оставив после себя только влажный блеск на стеклах и промозглую тишину улицы.       — Я остаюсь, — заявила Гарсия, поднимаясь с дивана. Она потянулась, хрустнув позвоночником. — Мне лень вызывать такси, а ваш диван выглядит не таким уж плохим вариантом.       — Еще чего, — фыркнула Тринити, собирая пустые коробки. — Иди в спальню. Они обменялись взглядами, в которых было больше интимности, чем в любом поцелуе на экране телевизора. Деннис почувствовал себя третьим лишним, но в хорошем смысле.       — Я пойду к себе, — сказал он, поднимаясь. Ноги были слегка ватными, а в голове приятно шумело. — Спасибо за...терапию.       — Спокойной ночи, фермер, — Гарсия подмигнула ему.       — Спи, Деннис, — мягче добавила Тринити. — Завтра будет новый день. Деннис закрыл дверь своей маленькой гостевой спальни, отсекая свет и голоса девушек. Он рухнул на матрас прямо в одежде, не имея сил переодеться, комната плыла. Ложь, сказанная на кухне, растаяла в темноте. «Не понимаю, как у них остается время думать о чём-то кроме сна...» Деннис достал телефон, экран был тёмным, никаких сообщений. Он перевернулся на спину, нащупывая пальцами крестик под свитером. Конечно, он думал, он думал о Робби каждую свободную секунду. О его руках, о его голосе. Через два дня его жизнь должна была измениться. В лучшую или худшую сторону, решать алгоритму. Но сегодня он был здесь, сытый, пьяный и, вопреки всему, не одинокий.