Долгая дорога

Солнце поднималось над горизонтом, серое и полупрозрачное. Хайвей тянулся по долине между исчезающих друг за другом городов. За стеклами мелькали дорожные знаки, дома и редкие деревья. До Омахи ехать почти пятьсот миль. Если начнется метель, время в дороге может значительно вырасти, и тогда не факт, что они доберутся до Небраски к вечеру. «Ворота на Запад» будут их последней ночью в неведении, последним островком спокойствия, последней остановкой перед финальным рывком. — Ну, врубай свою старперскую музыку, — в попытке скрасить этот в будущем долгий день усмехнулся Робби, скрещивая руки на груди и устраиваясь поудобнее, — порадуй старика. — Знаете, что? — посмеялся Уитакер, включая плейлист пока на минимальную громкость, открывая навигатор и поправляя телефон на подставке, — я пожалуюсь отделу кадров, что вы меня буллите. — Это так теперь молодежь называет? — Хотя тут нужно что-то посерьезнее, — проигнорировал он вопрос, серьезно глядя на дорогу и явно замышляя что-то недоброе: — лучше пожалуюсь Дане. Она найдет на вас управу. Салон наполнил тихий смех Робби, и Уитакеру захотелось выключить музыку, шум ветра за стеклом и собственный пульс, чтобы расслышать его. Он почувствовал, как его сердце радостно сжимается от этого звука, лучшего на свете. Боже, он бы все отдал за его непрекращаемость. Он бы отдал больше, чем всё, чтобы чаще слышать его. Как же он влип. — Да с тобой опасно иметь дело, — Робби повернулся к нему, щурясь. Его глаза еще сохранили отголоски смеха, и его лицо от этого выглядело мягче обычного. И еще более привлекательно. — Просто ну… — и его ладони вспотели от напряжения, — зачем вы себя старите? — Потому что могу, — пожал он плечами, — у меня клинит спину и падает зрение. Еще лет пятнадцать, и можно будет отправлять на списание. Ему давно уже не двадцать, большая часть жизни осталась где-то далеко позади и глубоко в памяти. Важно не забывать это. Важно помнить, кто он такой. — Вас это беспокоит? — Уитакеру зачастую безупречно удавалось читать между строк. К тому же, несмотря на шутливый тон беседы, Робби выглядел немного печальным. — Нет, не очень, — особенно отвечая так. — Это же неизбежно, пора смириться с одиночеством… и всем остальным. По крайней мере, я на этом пути. Уитакеру хотелось обнять его или хотя бы коснуться плеча, ему хотелось вернуть прикосновение и немножко больше. Но он крепко сжимал руль обеими руками, сдерживая свой порыв. Вряд ли его поддержка будет такой же полезной. Кто он ему? Всего лишь студент, один из десятков, проходящих через ординатуру. Это в его сердце Робби останется на всю жизнь как наставник, как хороший человек, как нереализованная очень сильная бесконечная влюбленность. Очень подходящее настроение для того, чтобы послушать легендарный дуэт Фредди и Дэвида. — Нас всех рано или поздно спишут, — выпрямившись, выдохнул он, больше не улыбаясь, — и все мы умрем в одиночестве, — какой быстрый, однако, переход к такой пессимистической мысли, — а до этого не забивайте на себя, иначе смерть наступит раньше, чем вы думаете. Робби громко хмыкнул, по-своему, по-тюленьи. И как этому парню удавалось выдавать такие умозаключения и проводить такие связи? Хорошо, что он выбрался из глубинки, там бы его ум зачах, скукожился как забытый перед морозами стебель тыквы на черном очищенном поле. — Я вот боюсь тридцати, — признался он, — так что еще пару лет, и всё. — Что всё? Только, пожалуйста, не говори, что конец. — Конец, а что еще? Он произнес это с такой уверенной интонацией, безапелляционной, не требующей возражений, что Робби снова искренне посмеялся. — Могу тебя заверить, что после тридцати жизнь не заканчивается, и тут вполне неплохо, — заверил он его, так же искренне, стараясь, чтобы его голос звучал не насмешливо: в его словах не было злого умысла. У него не было цели выставить его глупцом или ничего не смыслящим в жизни ребенком. Это было не так. Он помнил свои тридцать и страх, что жизнь и молодость уходят. Уитакер не был глуп и определенно не был так юн, как могло показаться на первый взгляд. Вон какие мешки под глазами и щетина сереет на щеках, а если присмотреться (а Робби очень любил к нему присматриваться и подмечать новые детали), на лбу можно разглядеть длинные тонкие морщины. И вел он себя порой совершенно вызывающе, даже чересчур, например, сейчас, осматривая его от ушей до, казалось, самых пят с жутко потрясающим нахальным и провокационным выражением лица: — Неплохо? Кто-то только что жаловался на спину и называл себя стариком, — словно сомневаясь в верности его слов, улыбнулся Уитакер. — Определитесь уже. — Смотри лучше на дорогу, — спокойно кивнул он, а руки его так и чесались взять и самостоятельно повернуть его голову, так что пришлось спрятать их в карманах толстовки. Тот угукнул и отвернулся, но не сразу, а задержав взгляд где-то в районе его шеи. — Мы еще поговорим об этом, — кивнул он. — Да? Почему ты так в этом уверен? — Мне бы не хотелось, чтобы вы хоронили себя раньше времени. — Почему? — какое ему вообще дело было до этого? — Потому что вас не хоронить надо, а… — и вовремя остановился, матеря себя за болтливость, — неважно, забейте. Избегая возможных вопросов и затыкая ему рот (фигурально выражаясь, конечно, до буквальной реализации этого самого дела еще далековато), Уитакер сделал музыку громче. Салон и головы заполнились басами, эмоциональными припевами и ощущением неконтролируемого движения. Робби прислонился виском к стеклу и прикрыл глаза, пытаясь расслабиться и не думать о том, как звучали слова этого парня и как сильно они грели его. Ох, он бы вечность просто говорил с ним. А если в это время они будут еще и держаться за руки или обниматься, то это будет лучшее, что произойдет с ним в жизни. Да, вкусы доктора Робби довольно специфичны. Весь вчерашний день и сегодняшнее утро были такими теплыми и полными света, несмотря на шокирующие открытия и неприятности в семье Уитакера. Это было начало их пути. И они не знали, что их ждет на вершине холма, на который взбегал Брайан Молко, чтобы заключить сделку с Богом. Может, у них тоже это получится? Бывает так, что песня слишком идеально совпадает с душевным состоянием и буквально проговаривает чувства. Настолько, что слышать ее становится тяжело. И как только нестерпимо быстрый ритм хай хэтов перекрыл меланхоличный голос, поющий об ожидании, Уитакер скрутил громкость почти до нуля и не с первой попытки переключил трек. Очень вовремя и очень спасибо – Робби пришлось бы заткнуть уши, чтобы не начать подпевать, или притвориться спящим, чтобы не смотреть в этот момент на него. Может быть, он тоже ждал его целую вечность. Долгая дорога была полна сюрпризов. Никогда не знаешь, что ждет тебя за поворотом: вопросы без ответов, сомнения или воспоминания. Или внезапно начавшийся снегопад. Они стояли на заправке в небольшом городе, когда на асфальт стали плавно опускаться пушистые хлопья снега размером с монету. Уитакер закрутил крышку бензобака и, прежде чем сесть за руль, остановился, наблюдая за тем, как мир засыпает этим белым пухом. Робби, вышедший из магазинчика с термокружкой в одной руке и стаканом горячего кофе в другой, даже замер от неожиданности. — Я победил, — гордо улыбнулся ему Уитакер, опираясь рукой о дверь машины. Тот покачал головой и, поставив стакан на крышу, посмотрел на часы: — Уже десять тридцать. — Десять двадцать шесть, — поправил он. — Да ладно тебе! — поморщился Робби и осторожно, на вытянутых руках, перелил в кружку кофе, — почти ничья. Если бы снег пошел на пять минут позже, выигрыш был бы его. Природа явно была не на его стороне. — Не считается. Тяжело вздыхая и с трудом принимая поражение, мужчина смотрел в его глаза, и его рука медленно и очень тщательно закручивала крышку, будто вместо нее была шея Уитакера. Даже если так, тот был бы не против оказаться на ее месте. Да, он был не против, чтобы этот человек вертел им, как ему заблагорассудится. Желательно в определенной плоскости. — Ну и? — поторопил его Робби, — какое твое желание? — Я подумаю, — усмехнулся он, садясь за руль и предвкушая все прелести выбора. Смяв и выкинув стакан в урну у двери магазина, тот сел в машину: — Только давай не что-нибудь глупое или… — и замолчал вдруг, не закончив предложение. Очень на него не похоже. Обычно Уитакер был мастером недоговаривать. — Или? — и он очень внимательно посмотрел на него, стараясь в его лице увидеть ответ. И он был. — Не важно, — буркнул тот, отпивая кофе и машинально облизывая губы. Он был, потому что Робби самую малость и очень очаровательно покраснел. И вряд ли причина была в холоде. — Вы хотели сказать – пошлое? — догадался он. — Вызывающее, — и, поставив термокружку в подставку между ними, мужчина так же вызывающе посмотрел на него, — я хотел сказать, — за подобные глубокие и откровенные взгляды нужно отплачивать поцелуями, такими же горячими, как кофе. — Например? — стараясь не смотреть на его губы, спросил он. — О нет, я не буду подавать тебе идей, — сказав это и посмеявшись, Робби отвернулся, притворяясь, что занят ремнем безопасности. Так он ему и поверил – такому просто нельзя верить. Уитакеру нравилось ехать с Робби, несмотря на то, что с каждой пройденной милей, щелкающей на датчике, внутри его груди все сильнее разгорался костер чувств, подстрекаемый вот такими моментами и разговорами, грозясь сжечь его изнутри. Кто-то скажет, что это будет наказанием за проступок, платой за преступные эмоции и желания, очищением от греха. Может, будь Уитакер чуть ближе к Богу, он бы и считал себя грешником, заслуживающим кары и недостойным прощения, но он был уже далек от веры и наперекор каким бы то ни было запретам не видел ничего плохого в своей влюбленности. Он жалел только, что вынужден был ее скрывать. И, пока этот огонь только разгорался, это было относительно легко, но день только начался.