Омут: Искажённые отражения. Часть 1.

      Для Себастьяна Саллоу пятый курс начался с трагедии. Все его мысли занимало проклятие Анны. Он чувствовал себя беспомощным перед неизведанной болезнью, и темная магия казалась единственным выходом. Поэтому, когда в Слизерине появилась новая студентка, опоздавшая на четыре года, он едва её заметил. Мелькнувшая в классе девушка с пепельными волосами — и всё. Ещё одна тень в мантии. Ему было не до неё.       Но первое их настоящее знакомство произошло в библиотеке, где он битый час не мог отыскать хоть какое-нибудь упоминание о парализующих проклятиях. Она сидела одна за дальним столом, заваленным книгами, и очень сосредоточенно что-то записывала. Движение её пера было безжалостно быстрым, словно она вела протокол допроса, а не конспект. Себастьян, чьи собственные заметки были похожи на шифр безумного пророка, на секунду позавидовал этой беспощадной эффективности.       Он заподозрил, что эта новенькая могла держать у себя нужную книгу. Подойдя ближе, он увидел, что на столе лежала «Тёмная морфология атакующих заклятий: классификация XVIII века». Именно то, что ему было нужно.       — Эй, — начал он, стараясь звучать непринуждённо. — Ты не против, если я гляну? — Он ткнул пальцем в нужный фолиант.       Альба подняла на него взгляд через очки-полумесяцы. Её глаза скользнули от его лица к книге и обратно, будто оценивая связь между ними двумя.       — Полагаю, ты собираешься изъять этот том из моей рабочей зоны на неопределённый срок, пока не наскучит или пока ты не решишь, что древние тёмные искусства — это скучно, и не переключишься на, скажем, коллекционирование волшебных карт? — её голос был ровным, но в нём вибрировала сталь. — Моё сочувствие к твоим академическим потугам, Саллоу, прямо пропорционально моей потребности в этой книге. То есть равно нулю.       Себастьян был ошарашен. Во-первых, она знала его фамилию. Во-вторых, этот ледяной, насквозь саркастичный тон действовал на него странно. Вся его уверенность постепенно растворилась.       — Я… я просто хочу проверить одну теорию. — пробормотал он.       — О, теория! — она отложила перо, сложив пальцы. — Это меняет дело. Теории — это святое. Особенно те, что рождаются у мальчиков на пятом часу бесцельного блуждания между стеллажами. Позволь угадать: ты ищешь способ обратить парализующее проклятие вспять, используя принцип резонанса тёмной энергии? Потому что если да, то параграф 24 тебя разочарует. В нем сказано, что подобные попытки в 67% случаев переносят эффект на заклинателя. Так себе рулетка, согласен?       Она говорила это с мрачной насмешкой, но в её словах была такая убийственная точность, что Себастьяна это не обидело, а… завело. Эта ядовитая умница, которая видела его насквозь за минуту, была чертовски привлекательна в своей бесцеремонной правоте. Он поймал себя на том, что смотрит не на книгу, а на её губы, цвета темного винограда, и на игривую прядь пепельных волос, что выбилась из хвоста.       — А что в остальных 33% случаях? — не удержался он от дурацкой реплики.       — В остальных? — она снова взяла перо, давая понять, что аудиенция окончена. — В остальных случаях мальчик вовремя отвлекается на что-то другое. Например, на мысль, что стоит сначала освоить базовые принципы некромагии, прежде чем лезть в такие дебри. Книга на стеллаже под буквой «Р». Резерфорд М. Попробуй поискать системно, а не по наитию. Это экономит время. Моё, в частности.       Он ушёл, раздражённый и очарованный одновременно. Её слова жгли, как пощёчина, но в них была странная, извращённая забота — она ведь дала ему направление. «Чёртова умная стерва», — подумал он, направляясь к нужному стеллажу. И тут же мысленно поправил себя: «Нет, просто стерва. Грубая и заносчивая». Но образ её насмехающегося взгляда и стального голоса преследовал его весь день, вызывая не злость, а назойливое, щекочущее нервы любопытство.       После этого он стал чаще замечать её, и от того остерегаться. Пытался быть незаметным, когда она рядом, но отчего-то всегда искал в толпе. Альба почти ни с кем не разговаривала и лишь раз он услышал её единственный диалог с Гарретом Уизли. Гриффиндорец, весь перепачканный каким-то сизым порошком, с горящими глазами доказывал свою теорию о связи полнолуния и седативного эффекта корня мандрагоры. На что он получил тонну критики с переплетением сарказма и опровергающих фактов. Себастьян тогда так и не понял: это было её ядовитое чувство юмора или она и правда считала всех вокруг невыносимыми глупцами?       Парадоксально, но подход к ней нашёл Оминис. Лишённый зрения, он не видел её ледяной маски. Он слышал только притворство в её голосе и напряжение в движениях. И отвечал на это чутким пониманием. Она, в свою очередь, не знала, как язвить с тем, кто не видит её насмешливых взглядов. Так они нашли нейтральную, почти профессиональную почву.       Из-за Оминиса им пришлось начать пересекаться. Обычно это были неловкие совместные обеды в Большом зале, где Оминис упорно садился между ними, ведя размеренную беседу то с одним, то с другим.       Напряжение слегка рассеялось на практике по Защите от Тёмных искусств в тренировочном лабиринте. Профессор Гекат, словно чувствуя ток между ними, назначила Альбу и Себастьяна в пару. Задача была проста: добраться до центра, обезвредив ловушки и отразив нападения иллюзорных противников.       Альба методично сканировала пространство и останавливала Себастьяна от необдуманных действий. Он повиновался её приказам, и в нём зудела странная смесь восхищения и уязвимости.       И вот, когда иллюзорный паук выскочил из-за поворота, Альба резко шагнула вперёд, выкрикивая: «Остолбеней!» Заклинание сработало, но поток энергии был слабым и рассеянным, лишь слегка замедлив противника. Однако иллюзия паука рассеялась. Себастьян не удержался. В нём взыграло то самое давнее раздражение и желание доказать, что он тоже кое-что понимает.       — Ты душишь палочку, Берг, — сказал он, подходя сбоку. И прежде, чем она успела съязвить, он осторожно обхватил её руку, поправляя хват. — Вот так. Свободнее. И резкий выдох на окончании. — Его голос звучал мягче, чем он планировал.       Альба напряглась под его касанием. А затем, на удивление, расслабилась и позволила ему скорректировать положение. На этот раз заклинание ударило чётко и мощно.       Она медленно вынула руку из-под его ладони и значительно отдалилась.       — Спасибо за… коррекцию, Саллоу. — произнесла она ровным тоном, избегая взгляда. Теперь он видел смущение в ее теле и от этого чувствовал маленькую победу над ней.       С этого момента что-то сдвинулось. Неловкость не исчезла, но в ней появилась искра взаимного любопытства.       Время шло. Они сближались по крупицам, через Оминиса. То втроём засели в укромном уголке библиотеки, где Альба зубрила руны, а Себастьян и Оминис тихо спорили о морали использования запретных заклинаний — и она, к всеобщему шоку, вставила убийственный аргумент в пользу обеих сторон, загнав их в логический тупик.       То они вместе пережидали дождь под навесом оранжерей, и Себастьян, чтобы разрядить обстановку, начал пародировать профессора Бинса, а Альба не смогла сдержать короткий смешок, тут же прикрыв рот рукой.       То на уроке травологии, когда Оминис ощупывал стол в поисках серпа, Альба, работая рядом, молча передала инструмент со своей стороны и вложила ему в руку, позволив своим пальцам коснуться его ладони, чтобы обозначить передачу. Оминис улыбнулся в её сторону: «Спасибо, Альба».       Так, день за днём, через вынужденное соседство, через общие трудности и вспышки нечаянного юмора, три одиночества сложились в хрупкую, но прочную конструкцию под названием «дружба». Они стали той самой троицей, которую можно было застать вместе в коридорах, за обедом или в их облюбованной крипте. Никто, включая их самих, уже не мог сказать точно, когда «они» превратились в «нас».       И это «нас», такое желанное и тёплое, для Себастьяна уже таило в себе сладкую муку. Потому что теперь, находясь так близко, он видел не только её броню, но и мимолётные улыбки, адресованные Оминису, и ее хрупкость во взгляде за баррикадой очков, и то, как она иногда, забывшись, накручивала на палец ту самую непокорную прядь. Каждая такая деталь была одновременно благословением и пыткой. Дружба стала для него и раем, и самой изощрённой ловушкой, из которой он уже не хотел и не мог выбраться.