Омут: Искажённые отражения. Часть 1.

      Себастьян бежал, не видя пути, сталкиваясь плечами о выступы стен, и каждый удар на миг вытеснял осознание увиденного.       Он добежал до восточной башни, ряд арок открывал таинственный вид на залитое лунным светом лётное поле. Ночной холод проник под одежду, возвращая его в реальность. Себастьян, наконец, остановился, опираясь ладонями о шершавую кладку. Дыхание рвалось из груди, сжигая лёгкие.       — Нет, — прошипел он в камень, чувствуя нарастающий ком. — Нет, черт возьми, нет!       Его кулак со всей силы влетел в стену, с глухим, костяным стуком. Боль, острая и яркая, пронзила костяшки, перебив на секунду адское кипение в голове. Это было гораздо лучше, боль можно было понять. На неё можно было ответить. Он ударил снова. И ещё.       — Подлый… слепой… УРОД! — слова вылетали хриплым шёпотом, пропитанные такой ненавистью, что самому стало страшно. — Я тебе всё… ВСЁ рассказывал! Каждый чёртов день! А ты… ты…       Мозг дорисовал воспоминание новыми деталями. Её полуобнажённое тело в полумраке, которое он представлял только в мечтах, и руки Оминиса на ней, впившиеся в кожу, будто хозяева.       Себастьян с силой ткнулся лбом, вжавшись в стену, пытаясь раздавить картинку. Но она не исчезала, горела на сетчатке поверх реальности. Девушка мечты, которая смотрела свысока на всех, язвила, была неприступной. И она… отдалась. Ему. Лучшему другу, который все знал.       — Тварь! — Крик сорвался громче, эхом отразившись от стен. — Подонок! Я тебе верил! Я, дурак, ещё спрашивал совета! — ругань лилась из него потоком, отравляя все внутри. — Тихий, скользкий, слепой ублюдок!       Он оттолкнулся от стены и в ярости пнул валяющуюся неподалёку пустую кадку. Та с грохотом покатилась, ударившись о противоположную стену. Шум на секунду заглушил звон в висках.       Он развернулся и побежал вниз по ступеням, едва не падая. Ему нужно было действовать. Драться. Ломать. Вымести гнев, пока он не разорвал его изнутри.       Он ворвался на поле для квиддича. В лицо ударил резкий, ноябрьский ветер, с примесью запаха мокрой листвы и далёкого озера. Дрожь почти прошла. На её месте теперь была холодная ярость, подогретая болью в кулаке.       Он направился к хранилищному сараю, где держали спортивный инвентарь. Расколдовал замок и толкнул дверь ногой, входя в тёмное помещение. Он даже не стал надевать форму, остался в своем дурацком пиджаке, которым рассчитывал покорить Альбу. Вынес на поле свою старую, потрёпанную метлу «Серебряная Стрела» и, вооружившись битой, выпустил тренировочные бладжеры из железного сундука. Мячи с грозным свистом унеслись во тьму.       Ветер усилился. Он вскочил на метлу и рванул вверх, не глядя, почти не управляя. Метла взмыла под острым углом, он едва удержался. Воздух свистел в ушах, выбивая из головы всё, кроме необходимости цепляться за древко. Он нёсся по полю, не видя цели, не соблюдая правил. Уворачивался от бладжеров с опасной близостью. Лупил по ним битой с такой силой, что разлетались щепки. Каждый удар сопровождался сдавленным криком, который терялся в реве ветра.       Он пикировал к земле так низко, что трава мелькала в сантиметрах от ног, и вырывал метлу вверх в последний момент, когда в ушах уже звенело от давления. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал мертвую петлю, от которой захватило дух и затошнило, но было плевать. Ему нужно, чтобы тело кричало от напряжения, а мышцы горели. Выжать из тела всё, пока оно не онемело полностью, вытеснить из головы все эти мысли.       Один мяч полетел прямо на него. Себастьян на полной скорости направил метлу в центральный обруч, и в последний момент рванул древко на себя, перелетая сверху. Нога задела край, он едва не перевернулся. Бладжер попал ровно в кольцо.       Да! Ещё! — крикнул он сам себе, сквозь стиснутые зубы. Он снова и снова атаковал обручи, выписывая немыслимые, опасные зигзаги.       И тут в него врезался бладжер. Удар пришёлся в плечо. Острая боль пронзила до онемения. Он едва удержался на метле, закружившись в воздухе, и начал стремительно терять высоту.       В этот миг боли и дезориентации, в голове прозвучали строки из запретного гримуара, который он листал в отчаянии, пытаясь найти способ помочь Анне:       «Dolor convertetur in vim… Боль обратится в силу… Poena est pretium potestatis… Наказание — цена власти…»       Это было всего лишь случайное воспоминание. Но в контексте его ярости, оно обрело зловещий, манящий смысл.       Метла в последний момент дёрнулась и выровнялась, будто её удержала невидимая рука, погасив удар о землю. Себастьяна отбросило, он кубарем слетел на траву, откатился, задыхаясь. Боль пронзила бок, плечо, щеку, которую он рассек о что-то. Во рту был вкус крови и земли.       Он лежал на спине, глотая ночной воздух. Небо над ним было чистым, беззвёздным от сияния полной луны. Мимо пролетали бладжеры, ища новую жертву. Физическая боль утихала, обнажая ту, что была глубже. Та картинка снова всплыла перед глазами. Их разгорячённые тела.       «Предатель… — прошипел он в небо. Горечь заполнила рот. — Я доверял тебе. А ты… ты просто ждал своего шанса, да? Думал, я не замечу, гений?»       И Альба… Мысль о ней пронзила холодной иглой. Она выбрала не его. Предпочла того, кто не мог даже увидеть её красоту. А Оминис воспользовался этим. Не какой-то случайный соперник, а лучший друг. Что в нём было? Чего он упустил?       — Я же… я же для неё… — голос сорвался на надтреснутый шёпот. Он накрыл лицо рукавом, пытаясь сосредоточиться на физической боли, а не на той, что разрывала грудь. Он хотел провести эту вечеринку идеально, и Альба пришла, как соблазнительница, в том откровенном корсете. Он думал, это игра, начало какой-то их новой истории. А это была просто приманка для другого. — Я бы всё отдал. Всё. А она… — Унижение накатило новой, тошнотворной волной. Он представлял, как они, наверное, смеются сейчас.       Себастьян сел, потирая ушибленный бок. Гнев остывал, оставляя после себя тяжёлое, липкое желание ответить. Заставить их почувствовать себя так же плохо, как чувствует он сейчас. Он представил, как возвращается в крипту, как хватает Оминиса за грудки, как бьёт его. Представил, как кричит на Альбу. Но что крикнуть? «Почему он?» Звучало бы жалко. «Почему не я?» — ещё унизительнее.       Выжженную пустоту внутри теперь заполнила ледяная ярость. Он сделает так, чтобы Оминис жалел о том дне, когда решил пересечь ему дорогу.       Пусть узнает весь Хогвартс. Пусть Тагвуд с её сплетнями, пусть Уизли, пусть все эти идиоты из Гриффиндора показывают на них пальцами. Альба будет краснеть и прятать глаза. А Оминис почувствует, каково это — когда тебя презирают за поступок. «Вон идёт тот слепой, что отбил девчонку у лучшего друга». Пусть наслаждается своей новой славой.       Это было… справедливо. Да. Именно так.       Он поднялся, отряхнулся. Боль в боку была заслуженным напоминанием. Дыхание ещё не выровнялось, но в глазах уже горел опасный огонь.       — Хорошо, — прохрипел он в тишину и в интонации прозвучал приговор. — Посмотрим, кто кого.       Заклинанием вернул бладжеры в ящик, где они забились с суровым лязгом, и отнес метлу в сарай. Себастьян шёл обратно в замок твёрдой походкой, не обращая внимания на боль и на ту глубокую рану в душе. Гнев нашёл выход. Пусть и такой подлый. Но сейчас ему было плевать. Они начали эту войну. Они предали. Теперь он покажет им, что такое настоящая боль.