Глава 11. Сплетни
21 марта 2026 г., 18:43
Сахарисса Тагвуд болтала у фонтана с подружками, сияя в лучах школьной славы. Себастьян подошёл с таким видом, будто случайно наткнулся.
— О, Саллоу! — она взмахнула рукой. — А где же Гонт и ваша загадочная подружка? Ты сегодня в гордом одиночестве?
Он сделал выражение лица, будто не хотел бы говорить, но не может сдержаться. Взгляд в сторону, сжатые губы, нервный вздох.
— Да какое там, — буркнул он, делая паузу для драматизма. — Просто… знаешь. Освобождаю пространство. Чтобы им было удобнее.
Сахарисса насторожилась, как гончая на запах крови.
— О чём ты?
Он пожал плечами, изображая скуку от этого разговора. — Да брось. Всё и так видят, как они в последнее время друг на друге помешаны. После того случая, ну… — он запнулся, будто спохватившись, и махнул рукой. — Да неважно. Я, конечно, рад за них, но… сидеть третьим лишним — не моё.
Теперь он наблюдал, как её лицо вытянулось в удивлении, а в глазах загорелись огоньки восторга от обладания взрывной информацией. Она прикусила губу. — Ох, Себастьян… Он и… Она? Вместе?
— Ага, — кивнул он, уже отворачиваясь, с идеально сыгранным безразличием. — Теперь хоть знаю, куда они по ночам пропадают. Ну, пусть развлекаются.
Он ушёл, оставляя за собой тишину, а потом — взрыв приглушённого, визгливого обсуждения.
Уже на следующий день атмосфера вокруг них сменилась. В воздухе висело гнетущее напряжение. Когда Альба и Оминис шли по коридору, голоса стихали, а потом за их спинами начинались перешёптывания, приглушённое хихиканье, обрывки фраз, рассчитанные на то, чтобы их услышали. «…вместе…», «…по ночам…», «…с Гонтом…».
Слухи множились, обрастая новыми, сочными подробностями. Кто-то клялся, что видел, как Альба выбегала из подземелья, прижимая к груди мантию, а под ней — ничего. «Она даже не заметила меня, — доносился шёпот из толпы, — просто промчалась мимо, растрёпанная, полуголая, будто напал кто… ну, вы понимаете…». История обрастала деталями с каждым пересказом: то она была в одном белье, то на спине видели следы, то она вообще была пьяной. Правда мешалась с вымыслом, и в результате появилась новая унизительная репутация: Альба Берг — та самая, которая убегала в неподобающем виде, как последняя…
Какой-то слизеринец обмолвился, что в ту же ночь видел, как Оминис Гонт покидал спальню. Один. Глубокой ночью. И вернулся только под утро. Сама по себе эта деталь могла бы остаться незамеченной, но в связке с историей Альбы, она сложилась в идеальную, скандальную мозаику. «Он к ней ходил», — заговорщицки шептались в гостиных. — «Она ждала его в подземельях, а потом что-то пошло не так, и она сбежала». «Или он её выгнал», — добавляли другие. — «Я слышала, они каждую ночь где-то пропадают».
Альба не знала точно, что говорят. Но догадывалась по взглядам — липким, раздевающим, собственническим. Парни, раньше обходившие её стороной, теперь позволяли себе задерживать взгляд на её груди, на бёдрах, на губах. А девочки теперь хихикали, стоило Альбе войти в помещение, и прикрывали рты ладошками, провожая её взглядами. «Слышала? Он к ней ночью ходил. А она потом голышом выбежала. Интересно, что он с ней делал?» Её позор, её унижение, её разбитое «я» — всё это теперь было выставлено на всеобщее обозрение, перемолото, переврано и подано, как пошлый анекдот, который уже облетел факультеты. Каждый раз приходилось заставлять себя не сжиматься, не ускорять шаг, не прятать глаза. Она носила свою непроницаемость, как доспех, но внутри бушевал гнев на Себастьяна, развязавшего эту травлю. На себя — за ту ночь. И на этих идиотов вокруг, чьи жизни были настолько пусты, что им оставалось только перемывать кости.
Оминису было не легче. Кто-то пустил слух, что именно он вышвырнул её из подземелья, что она убегала от него. Кто-то, наоборот, шептался, что это она затащила его туда. Его слух выхватывал каждое слово, каждую сплетню, и все они впивались в него, как иглы. «Слепой-то, оказывается, не промах». «Говорят, у Гонтов в крови особая магия — может, он приворожил её?». «…и такое там вытворяли, что стены дрожали, она потом ходить не могла…». У него перехватило дыхание. Его ночной побег в оранжерею, его попытка справиться с виной и стыдом в одиночестве — всё это теперь превратилось в часть порнографической картинки, которую рисовало чьё-то больное воображение. Он почувствовал, как внутри поднимается тёмная волна, о которой говорила змея. Желание сделать больно. Заставить замолчать. Стереть.
Но он сдержался. Выдохнул. И пошёл дальше, делая вид, что не слышит. Он знал, что теперь его воспринимают иначе — не как тихого аристократа с ограничением, а как негодяя, который воспользовался девушкой. Это было невыносимо.
И хуже всего было то, что он не мог защитить Альбу от этого, не мог заслонить её собой — потому что его появление рядом лишь создавало новый виток обсуждений: «Смотри, как ревнует», «Прямо собственник». Они почти перестали появляться вместе. Не договариваясь, интуитивно начали расходиться по разным углам класса, приходить в Большой зал в разное время, избегать общих коридоров. Но это не помогало. Каждый из них теперь стал заложником одиночества.
Себастьян наблюдал. Он видел, как они избегают друг друга, как Альба стала замкнутой и бледной, а Оминис — ещё более отстранённым. Слышал те же сплетни и чувствовал, как внутри что-то скручивается в тугой узел. Он добился своего. Сделал им больно.
Но когда в пятницу вечером, проходя мимо открытого класса, он услышал, как какая-то компания парней из Когтеврана обсуждает «подвиги» Оминиса с сальными комментариями, а один из них добавил: «А девка-то горячая штучка, раз он на такое пошёл», ему вдруг захотелось ворваться туда и разбить кому-нибудь лицо. Но не ворвался. Сжал кулаки и пошёл дальше, убеждая себя, что это просто остатки старой дружбы, которая скоро умрёт совсем. Но внутри уже поселилось что-то, что не давало покоя: чувство, что он выпустил в мир нечто, что теперь живёт своей жизнью и пожирает всё, к чему прикасается.
***
Прошла неделя. Сплетни переросли в издёвки и открытое осуждение. «Берг, может, и мне поможешь с астрономией? Говорят, ты на отработках щедра на дополнительные баллы…» — выкрикнул кто-то из Когтеврана, когда она проходила мимо. Альба не обернулась. Просто сжала кулаки и пошла дальше. Она почти привыкла. Почти. Но в тот день, когда путь ей преградил Леонард Эйвори, она поняла: насмешки — это только начало. Настоящее начинается сейчас. Леонард Эйвори, слизеринец с шестого курса. Высокий, с привычкой разваливаться в креслах и смотреть на мир с ленивым ощущением собственного превосходства. Он подловил её у арки, ведущей во внутренний дворик — место достаточно уединённое, но не безлюдное. — Берг, постой, — его голос был нарочито бархатистым. Он шагнул, преграждая путь, не грубо, но настойчиво. — Давно хотел поговорить. Альба остановилась, подняла на него взгляд. Её молчание, полное холодного ожидания, казалось, на секунду смутило его, но он оправился. — Слушай, все эти разговоры… — он сделал паузу, играя в понимающего. — Ерунда. Людям заняться нечем. Я, например, считаю, что каждый имеет право на… приватность. На свои увлечения. Он сделал шаг ближе. От него пахло дорогим одеколоном и уверенностью человека, привыкшего получать то, что хочет. — Мне всегда нравилась твоя… ну, как бы это сказать… нестандартность. Большинство девчонок — они пустые. А ты — с изюминкой. С характером. — Его взгляд скользнул по её губам, задержался на ключицах, прикрытых воротником. — И, судя по слухам, с неплохим вкусом на экзотику. Слепой парень… это смело. Интересно, что ещё может тебя заинтересовать? Его намёк был прозрачен, как стекло. Он считал её интересной диковиной, которую теперь, когда она «раскрылась», можно попробовать присвоить. В его тоне не было грубой похоти, лишь любопытство коллекционера, заприметившего редкий экземпляр. Гнев внутри Альбы, чёрный и тягучий, вскипел. Она не отшатнулась. Не нагрубила. Она слегка наклонила голову, и в её зелёных глазах блеснуло нечто острое и смертельно холодное. — Эйвори, — произнесла она тихо, почти вежливо. — Ты изучал трансфигурацию? Он сбился с толку, улыбка сползла с его лица. — Что? — Простой вопрос. Ты знаешь принцип взаимности массы при трансформации сложных органических объектов? — Э… в общих чертах, — пробормотал он, совершенно сбитый с курса её академическим тоном. — Отлично, — её губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но в ней не было ничего тёплого. — Тогда тебе должно быть известно, что для превращения, скажем, человеческого тела во что-то менее… назойливое, требуется не только сила, но и точное понимание анатомии. Чтобы, например, не ошибиться и не превратить отдельные органы в нечто совсем уж неприглядное. Например, в слизь. Или в гниющее мясо. Она сделала крошечную паузу, давая словам впитаться. Эйвори замер, его самоуверенность начала трещать. — Мои «увлечения», как ты изволил выразиться, — продолжила она тем же ровным, лекторским тоном, — включают в себя доскональное изучение того, как всё устроено. Я знаю четырнадцать точек на теле человека, давление на которые вызывает необратимый паралич. Я знаю три рецепта зелий, которые растворяют кости, не повреждая кожу. И я, — она наконец сделала шаг вперёд, заставляя его инстинктивно отпрянуть к стене, — я сейчас нахожусь в таком состоянии, когда моё желание применить эти знания к первому, кто посчитает моё личное пространство общедоступным, превышает все мыслимые нормы самообладания. Я понятно изъясняюсь? Она стояла теперь совсем близко, глядя ему прямо в глаза. В её тихом голосе была лишь абсолютная, неоспоримая правда и обещание такой боли, перед которой все его представления о собственном превосходстве рассыпались в прах. Леонард Эйвори побледнел. Его галантная улыбка исчезла без следа. — Ты… ты психованная, — выдавил он, пятясь. — Сама не знаешь, с кем связываешься… Но в его голосе не было угрозы, только попытка сохранить лицо перед бегством. Он сделал шаг назад, потом ещё один, наткнулся спиной на колонну и, не оборачиваясь, рванул в проход, задев плечом стену на повороте. Альба даже не посмотрела ему вслед. Она выпрямилась, поправила мантию и пошла дальше, вглубь дворика. Её руки больше не дрожали. Чёрная ярость внутри нашла временный выход. Но когда она осталась одна, в тени колоннады, прислонившись спиной к холодному камню, панцирь дал трещину. Она закрыла глаза, и в горле встал ком. Она только что пригрозила однокурснику магическим увечьем. Она стала такой. Опасной, ядовитой, готовой сжечь всё вокруг. Это было её новое, уродливое естество, рождённое из сплетен, издевательств и её собственного, всепоглощающего стыда. Она снова чувствовала шевеление щупалец внутри, но было в этом какое-то замогильное умиротворение. И, что самое страшное, часть её находила в этом отвратительном, чудовищном образе силу. Единственную силу, которая у неё оставалась.***
Травля не отменяла учёбу. Хогвартс существовал по своим железным законам: расписание, домашние задания, экзамены — всё это текло и не прощало отставания. Можно тонуть в сплетнях, проглатывать колкости на завтрак, обед и ужин — но если ты пропустил четыре года, никто не сделает скидку на то, что у тебя рушится жизнь. Альба занималась в уединенном углу библиотеки за большим столом для исследований. Она пыталась освоить принципы сдвига астральных проекций — тему, которую её однокурсники прошли ещё на третьем курсе. Конспекты расплывались перед глазами. Буквы на странице древнего фолианта «Небесные сферы» танцевали и менялись местами. Старые очки из детства совершенно не помогали, зрение с тех пор значительно испортилось. А за теми она так и не решилась вернуться в крипту. «Если проекция сдвига на плоскость Меркурия требует расчёта планетарной ингрессии, то почему в примере Бэбиджа используется другой метод? Где чертежи? Где логика?» — …и после этого она ещё смеет появляться на людях, — услышала Альба обрывок фразы, когда юбки прошелестели мимо. — Никогда не понимала, как можно так себя не уважать. И ведь строит из себя недотрогу, а на деле… — А что сразу она? Он тоже хорош, — вступила вторая, но в её тоне не было защиты. — Не отказывался же, когда она лезла. Интересно, сколько их там до него было?… — она многозначительно замолкла. — Тсс, она слышит, — шикнула третья, и они ускорили шаг, но смешки ещё долго висели в воздухе. Альба не подняла головы. Перо царапнуло пергамент, оставляя рваную линию. Как бы она не держалась, комментарии этих девочек глубоко резанули её, выбивая последние остатки самообладания. Она чувствовала, как внутри нарастает тошнотворное напряжение. Дело было даже не в самих словах — она слышала их сотню раз за последние дни. А в том, с какой лёгкостью они это говорили. С уверенностью, что имеют право. Что она заслужила. Потому что так устроен мир: если о девушке говорят — значит, она дала повод. Если её видели в неподобающем виде — значит, она хотела, чтобы смотрели. Если она была с ним в крипте — значит, она такая. «Такая». Слово без формы, но с приговором. Ей хотелось закричать, что всё было не так. Что тот вечер был единственным разом в её жизни, когда она была любима с парнем, к которому что-то испытывает. Правда была слишком личной и не продавалась так бойко, как история про «падшую девку из Слизерина, которая спит со слепыми, потому что нормальные на неё не смотрят». И хуже всего было то, что часть её действительно начинала в это верить. А вдруг они правы? Вдруг то, что случилось в крипте, и есть её истинное лицо, а все годы контроля и неприступности были просто маской, которая теперь сорвана? Пропасть между ней и остальными ширилась с каждым днём. В груди сжались знакомые тиски паники. Сердце забилось в бешеном ритме — громко, неровно. Воздуха стало не хватать. Она вдохнула, но в лёгкие будто попала вата. Рука сама потянулась к оберегу на шее. Она теперь носила его постоянно, ей было необходимо это единение с родной стихией, которая не отвергла бы её. С каждым днём выбор, который оставила мама, казался всё более заманчивым. Там, на дне, была только вода, тишина и забвение. Альба глубоко задышала, пытаясь успокоить сердце, но мысли не слушались. «Падшая. Сама виновата. Теперь все знают, кто ты на самом деле». Голос социума теперь стал её собственным. На выдохе перо в её руке сломалось с тихим, зловещим щелчком, обрызгав пальцы чернилами. Это было последней каплей Она не закричала. Звук, который вырвался из её горла, был похож на сдавленный стон отчаяния. Она резко встала, руки, не слушаясь, рванули со стола не только конспекты, но и увесистый том «Небесных сфер». Книга с тяжёлым, глухим ударом шлёпнулась на пол, страницы веером разлетелись в стороны. Альба стояла, тяжело дыша, глядя на хаос, который она создала. Пыль медленно оседала, последний лист конспекта коснулся пола. По читальному залу прокатилась волна тишины. Головы поднялись над книгами, десятки глаз уставились на неё — кто с любопытством, кто с осуждением. Чужие взгляды оставляли на коже липкий след. Ветерок сплетен зашелестел с новой силой. — Кажется, у кого-то истерика, — донёсся приглушённый, но отчётливый шёпот. — Поделом. Нечего было распускаться. — Мисс Берг, — строго окликнула мадам Пергамм, появляясь из-за стеллажа с поджатыми губами. — В библиотеке прошу соблюдать порядок. Если вы не в состоянии контролировать себя, потрудитесь выйти. Альба медленно опустилась на колени среди разбросанных бумаг, пытаясь собрать страницы, но пальцы лишь размазывали чернила. Слёзы пришли неожиданно — яростные и бесшумные. Оминис был в библиотеке, искал материалы по ЗОТИ в отделе брайлевских учебников. Звук падения и последовавшая за ним тишина заставили его замереть. Замечание мадам Пергамм раскрыло ему местоположение Альбы. Он бесшумно двинулся в её сторону. Он обогнул стеллаж и остановился в шаге от разбросанных листов. Его тонкий слух уловил прерывистое дыхание, всхлипы, шорох бумаги, которую она пыталась собрать. — Альба? — тихо позвал он. Она замерла. Он услышал, как перестали шуршать страницы. — Уходи, Оминис. — Голос был глухим, сдавленным. — Не сейчас. Он не ушёл. Вместо этого опустился на корточки и, протянув руку, нащупал край помятого пергамента. Его пальцы осторожно подобрали несколько листов. — Дай я помогу. — Я сказала, уходи. — В её голосе прорезалась знакомая сталь, но она дрожала. Он молча продолжал собирать страницы, складывая их в аккуратную стопку. Его движения были точными, почти беззвучными. Альба смотрела на его руки, которые касались её измятых конспектов с той же бережностью, с какой когда-то касались её лица, и это было невыносимо. — Ты не обязан, — выдохнула она, вытирая щёки рукавом. — Знаю, — ответил он, протягивая ей собранные листы. — Но я здесь. Она взяла бумаги, стараясь не коснуться его пальцев. Тишина повисла между ними, густая и колючая. В ней чувствовалась недосказанность. Альба резко поднялась, мантия шуршала где-то рядом, когда она поправляла съехавшие на бок книги. Секунду помедлила, будто хотела что-то сказать, но отвернулась и пошла. Оминис поднялся следом. Он слышал, как она двинулась вдоль стеллажа, и пошёл за ней, стараясь не отставать. Он боялся, что если упустит звук её шагов, то потеряет её окончательно. — Ты… как? — спросил он, понимая, как глупо звучит вопрос. Она остановилась, возвращая на место тяжёлый том «Небесных сфер». Книга встала на полку с глухим стуком. – Занимаюсь. – Отрезала она холодным тоном, но в голосе еще слышалась дрожь. — Зачем ты пришёл? Что тебе нужно? Он почувствовал, как внутри все сжимается. Она возводила стену кирпичик за кирпичиком, и он не знал, как её остановить, не разрушив всё окончательно. — Ничего! То есть… Мне нужна… — он запнулся, чувствуя, как слова вязнут в горле. – Ты. Оминис потянулся в карман, достал её очки, которые подобрал в крипте и все это время носил с собой, но не мог найти шанса вернуть. – Чтобы ты знала. – он протянул их вперёд. – Я не сожалею. Он произнёс это, и тут же понял, что сказал не то. Совсем не то. Это прозвучало эгоистично. Как будто он гордится тем, что разрушил их дружбу, её покой и репутацию. Альба замерла и внутри неё что-то надломилось. Эта крошечная забота казалась слишком нежной в мире, где все только и делали, что тыкали в неё пальцами. Она взяла очки, молча надела их взамен старых. Мир снова обрёл резкость. Альба коротко глянула в сторону читального зала. Несколько человек откровенно пялились на них, прикрываясь книгами. Кто-то шептался, приложив ладонь к губам. От этого внутри поднялось прежнее раздражение. Она наклонилась к Оминису почти вплотную. — Поздравляю, — её голос стал ниже, в нём появилась опасность, которая завораживала. — А я сожалею. О каждом моменте. Начиная с того, как надела тот дурацкий корсет, и заканчивая этой секундой. Её слова ударили его с физической силой. Он знал, что она страдает от стыда, но услышать это так прямо… Он не мог возразить, её злость была справедлива. Не успел он ответить, она развернулась и решительно пошла прочь к выходу. Он рванул следом. — Альба! — крикнул он, забыв о тишине библиотеки, но она уже была у двери. Он выбежал за ней в коридор, ориентируясь на звук её каблуков, которые сердито отбивали по каменному полу. Он нагнал её у лестницы, когда она, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Не ходи за мной, Оминис. Оставь меня в покое. Он замер на мгновение, но потом снова двинулся вперёд. Он не мог иначе. Мимо прошли несколько учеников, которые проводили их взглядами — кто с любопытством, кто с откровенным злорадством. «Смотри, это те самые…», «Проблемы на личном фронте, Гонт?». Оминис не останавливался, он должен был догнать её. Должен был сказать… что? Он не знал. Но молчание было хуже.***
Ноябрьское солнце — редкий гость в Хогвартсе, но сегодня оно щедро заливало площадку перед мостом, отбрасывая радужные брызги от журчащей воды небольшого фонтана. Воздух был прозрачным и холодным, но в солнечных лучах таилось обманчивое тепло — последний привет уходящей осени. По краям площадки вилась дикая лоза с ярко-оранжевыми гроздьями слив-цеппелин. Здесь, в этом маленьком уголке между пристройкой к библиотеке и башней Защиты, всегда было тихо и уютно. Идеальное место, чтобы спрятаться от школьной суеты. Или, наоборот, показать себя. Себастьян облокотился на каменное ограждение перед девушками у фонтанчика. Клэр Эшворт из Гриффиндора — та самая, за которой бегает полшколы. Высокая, её каштановые волосы играли на ветру, переливаясь медными бликами. Веснушки на носу делали её по-детски непосредственной, но в позе сквозила та особенная, ленивая уверенность, которая бывает у девушек, знающих себе цену. Рядом с ней — миниатюрная, почти кукольная блондинка с копной кудряшек, перевязанных чёрной лентой. Пуффендуйка Элоди Фэйрбрук. Этих двоих часто видели вместе — контрастная парочка: королева и её тихая фрейлина. Элоди тянулась к высокой ветке сливы-цеппелин, пытаясь сорвать созревший плод. Она привставала на цыпочки, смешно морщила нос. — Позволь, — сказал он, подходя к ней. Себастьян, несмотря на свой не слишком высокий рост, был всё же выше. Он легко сорвал плод и протянул ей. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и щёки Элоди порозовели. Она смотрела на него так, будто он был кем-то важным. Редкое ощущение в последнее время. — Спасибо, — выдохнула она, пряча глаза. — Ты очень любезен. — Для тебя — всё что угодно, — усмехнулся он — Ты ведь скрипачка, да? Я слышал, как ты играешь пару раз, когда проходил мимо музыкального класса. Даже остановился послушать. Элоди подняла на него удивлённый взгляд. — Правда? Ты… тебе понравилось? — Я в этом не разбираюсь, — признался Себастьян, — но звучало красиво. Так же красиво, как твои глаза сейчас. Элоди опешила и на её щеках расцвёл румянец. Клэр, наблюдавшая за этой сценой со стороны, покачала головой. — Саллоу, ты неисправим. Берегись, Элоди, он каждому встречному готов плести комплименты. — Я избирателен, — парировал Себастьян, поворачиваясь к ней. — Просто ты ещё не заслужила моего внимания. — О, я в печали, — Клэр театрально прижала руку к груди. — Чем же мне его заслужить? Подвигом? Победой в квиддич? Или достаточно просто не таскать за собой хвост из обожателей? — Для начала можешь перестать язвить. Но, кажется, для тебя это смерти подобно. — Смерти подобно — это слушать твои комплименты в адрес других девушек, когда я рядом, — отрезала Клэр, но в её глазах сверкнули смешинки. — Ладно, засчитано. Элоди, всё ещё сжимая в пальцах сливу, робко спросила. — А правда, что ты хорошо играешь в квиддич? Себастьян перевёл взгляд на неё — на её огромные глаза, смотрящие с любопытством, и внутри что-то дрогнуло. Такая чистая, незамутнённая симпатия. Без подтекста. Просто потому что он обратил на неё внимание. — Правда, — ответил он чуть мягче. — А что, хочешь научиться? — Очень, — выпалила Элоди и тут же смутилась. — То есть… я просто никогда не пробовала, а Клэр говорит, что это весело… — Клэр права, — кивнул Себастьян. — Если хочешь, могу показать пару трюков на поле. Но предупреждаю, я требовательный инструктор. Элоди просияла. — Я… я постараюсь не подвести. Клэр закатила глаза, но беззлобно. — Элоди, ты сейчас лопнешь от счастья. Саллоу, имей совесть, у неё тонкая душевная организация. — Я буду паинькой, — пообещал Себастьян, поднимая руки в примирительном жесте. И вдруг поймал себя на том, что действительно улыбается искренне. — Честное слово Слизерина. Хотя, учитывая нашу репутацию, это, наверное, не очень надёжная гарантия. Элоди хихикнула, прикрывая рот ладошкой. Клэр покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Он засмотрелся на Клэр. Она стояла, подставив лицо солнцу, и ветер играл её волосами. Красивая, уверенная, острая на язык. С ней можно было сразиться в словесной дуэли, и это обещало быть увлекательным. Рядом с ней он чувствовал себя… почти прежним. Он перевёл взгляд на Элоди. Она была хорошенькой. Мягкие черты, доверчивый взгляд — такие девушки нравятся всем. Милые, тёплые, понятные. С ними легко. Они не будут смотреть сквозь тебя холодными зелёными глазами, не будут цедить ядовитые комментарии, не заставят сердце колотиться от одного лишь взмаха ресниц. С ними можно просто… быть. А она бы сейчас, наверное, стояла в стороне, скрестив руки, и смотрела на них с этим своим выражением — смесь презрения и снисходительности. «Развлекаешься, Саллоу? — спросила бы она своим низким, чуть хрипловатым голосом. — А я-то думала, у тебя амбиции повыше, чем быть местным шутом для пустоголовых девиц». Или просто прошла бы мимо, даже не взглянув. И от этого равнодушия хотелось бы бежать за ней, догонять, доказывать… — Себастьян? Ты слушаешь? — Клэр щёлкнула пальцами перед его лицом. — Мы тут про выходные говорим. В Хогсмид собираешься? — А? Да, наверное, — он мотнул головой, прогоняя наваждение. — Надо кое-что прикупить в «Дэрвише и Бэнгсе». — О, манящие перспективы, — усмехнулась Клэр. — Элоди, а ты чего хотела? — Я… может, загляну в нотную лавку, — мечтательно произнесла Элоди. — Говорят, привезли новые партитуры для скрипки. Себастьян открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в этот момент краем глаза уловил движение у арки, ведущей от библиотеки. — О, смотри-ка, а вот и наша местная знаменитость. — Хмыкнула Клэр. Он обернулся, и солнечное настроение погасло в одно мгновение. Альба шла быстро, почти бежала, прижимая к груди мятую стопку пергаментов. Несколько прядей выбились из хвоста и липли к влажным щекам. За ней, чуть поодаль, шёл Оминис. Себастьян выпрямился. На смену лёгкости пришло то самое жжение в груди, холод в пальцах и желание сделать больно. — Клэр… — Элоди дёрнула подругу за рукав, но та лишь повела плечом. — Что? Вся школа только о ней и судачит. А она ходит с таким видом, будто это мы все виноваты. Альба, казалось, не слышала их — или делала вид, что не слышит. Она уже почти миновала площадку, направляясь к лестнице, но Себастьян не мог позволить ей просто так уйти. — Берг, — окликнул он, и его голос, обычно ленивый, сейчас звенел сталью. — Ты чего в таком темпе? Пожар в библиотеке? Она замерла на мгновение, но не обернулась. Только сильнее прижала к груди пергаменты. Оминис шагнул вперёд. — Оставь её, Себастьян. — А я что? — Себастьян развёл руками, изображая искреннее недоумение. — Я просто беспокоюсь. Берг, ты выглядишь… ну, неважно выглядишь. Спала плохо? Клэр фыркнула, оценив намёк. — Саллоу, ты сегодня в ударе. — Стараюсь, — отозвался он, не сводя глаз с Альбы. — Просто интересно: как это вообще — совмещать учёбу и ночные похождения? Это, наверное, придаёт сил? Или наоборот? Альба медленно повернулась. Лицо её было белым как мел, но глаза горели таким холодным, таким опасным огнём, что Себастьян на секунду сбился. Но только на секунду. — Саллоу, — тихо произнесла она, и в этом голосе не было ни слезинки, только ледяная сталь. — Ты закончил? — Нет, — он шагнул ближе, игнорируя то, как напрягся Оминис. — Раньше ты за словом в карман не лезла, а теперь язык проглотила. Когда вся школа узнала, уже не до высокомерия? Клэр звонко засмеялась. Элоди, напротив, сжалась, пытаясь стать незаметной. Себастьян хищно улыбался, но внутри всё кипело от того, как Оминис защищает её. И это бесило его ещё больше. — Себастьян, — тихо сказал Оминис, и в его голосе мелькнуло что-то прежнее, но тут же исчезло. — Уйди. Пожалуйста. — Пожалуйста? — Себастьян горько усмехнулся. — Какое вежливое слово. А она у тебя тоже спрашивала «пожалуйста», когда… Это было слишком. Альба шагнула вперёд, но Оминис опередил её. Он оказался между ним и на его обычно спокойном лице была абсолютная ярость. — Ещё одно слово, — в его голосе прорезалось что-то совершенно зловещее. — Ещё одно слово о ней, и ты испытаешь такую агонию, Саллоу, какую представить себе не можешь. Ты знаешь, на что я способен. Пространство вокруг них сжалось, даже солнце спряталось за тучей, и площадка погрузилась в тень. Элоди с испугу схватила подругу за руку, но та была невозмутима. Себастьян на миг опешил. Прежнего Оминиса больше не было. Был только Гонт — наследник тёмного рода, что веками держали мир в страхе. И впервые за все эти недели ярости в его глазах мелькнул испуг. — Ты… ты угрожаешь мне? — выдавил он, но блеф был слышен. — Хочешь проверить? — безжизненно ответил Оминис. — Уйди. Сейчас. Наступила тягостная пауза. Даже девушки за спиной Себастьяна замерли. Альба смотрела на Оминиса с ужасом. Он только что перешагнул через свои принципы и пригрозил лучшему другу тёмной магией — и в его голосе не было сомнения, он сделал бы это. А она могла только наблюдать, во что превратилась их дружба из-за неё. Себастьян открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё — на эту разбитую, сломленную девушку, и вдруг понял, что не чувствует ничего, кроме пустоты. — Пошли, — бросил он Клэр и Элоди, резко разворачиваясь. — Здесь не на что смотреть. Клэр закатила глаза и двинулась за ним, бросив на прощание: — Развлекайтесь, голубки. Только не тут, а то простудитесь. Элоди поспешила за подругой, и вскоре их шаги стихли за аркой моста. Альба стояла, не шевелясь, глядя на то место, где только что был Себастьян. Внутри неё бушевала буря — стыд, ярость, отчаяние и ещё что-то, чему она не могла подобрать названия. Какая-то чёрная, липкая пустота, которая грозила поглотить всё. — Прости, — тихо сказал Оминис, и она вздрогнула. — Я не должен был… — Не должен был что? — она резко повернулась к нему. — Защищать меня? Угрожать ему? Или — быть там, в крипте? Он побледнел, но выдержал её укор. — Всё вместе, наверное. — Оминис, — её голос сорвался. — Ты не понимаешь. Теперь они будут говорить ещё больше. «Слепой Гонт совсем рехнулся из-за своей… своей…» — она не договорила, закусив губу. — Мне плевать, что они говорят. — А мне — нет! — выкрикнула она, и эхо заметалось между каменных стен. — Мне не плевать! Мне с ними жить! Учиться! Видеть их каждый день! А ты… ты просто приходишь, делаешь всё хуже и уходишь! Он молчал. Солнце скользило по его лицу, высвечивая бледность и ту странную, застывшую боль. Она покачала головой, и слёзы наконец покатились по щекам — беззвучные, отчаянные. — Это ничего не меняет. Между нами ничего не может быть. Ты понимаешь? Ничего. Он протянул руку — осторожно, будто боясь спугнуть дикого зверя. Его пальцы на мгновение коснулись её рукава, и она замерла, чувствуя, как всё тело пронзает током. — Альба… — Не надо, — прошептала она, высвобождаясь. — Пожалуйста. Не надо. Она развернулась и пошла прочь, быстро, почти бегом, чтобы не дать ему шанса догнать. Ветер трепал волосы, фонтан журчал свою вечную песню — а она уходила, оставляя его одного на этой залитой светом площадке. Оминис стоял, слушая, как затихают её шаги. Где-то вдали слышались голоса, смех, обычная школьная жизнь. А здесь, в этом маленьком золотом уголке, были только тишина и холод, который не могли прогреть никакие лучи.
