Теория совпадений

Понедельник начался для Сергея Лазарева с противной, едва ощутимой, но навязчивой головной боли. Воскресенье выдалось изматывающим, превратившись в одну сплошную, отчаянную попытку убедить собственное воспаленное эго в правильности субботнего решения. Резолюция «перестать размениваться на анонимный суррогат и заняться поисками реального, постоянного партнера» имела одно катастрофическое следствие. Она неминуемо означала, что от своих тщательно скрываемых чувств к Ване Дмитриенко предстояло отказаться раз и навсегда. Вырвать их с корнем. Но как, скажите на милость, можно по щелчку пальцев разлюбить человека, который за два года пророс в самое сердце так глубоко, что теперь мерещился в каждом кудрявом мальчишке, стонущем в полумраке БДСМ-клуба? Ответа на этот вопрос, к сожалению, у Сергея Лазарева не было. Из-за этого внутреннего раздрадрая на съемки полуфинала «Ну-ка, все вместе!» Лазарев ехал в состоянии предельной взвинченности. Утро превратилось в невротический ритуал. Он потратил неприлично много времени на укладку, трижды переделывая форму, пока каждый волосок не лёг безупречно. Еще больше минут ушло на мучительный выбор парфюма. Использовать свой тяжелый, шлейфовый вечерний люкс, которым пах Скорпион, он не мог — не хватало еще задушить соседей по стене. После долгих колебаний выбор пал на один из любимых брендов с его кристально-чистыми, ненавязчивыми нотами морской соли, шалфея и озона. Аромат, символизирующий дистанцию и свежесть. Нервничал ли он? О да. И еще как. За непроницаемым фасадом спокойного Лидера сотни бушевала настоящая паника. Сергей до тошноты боялся того, что многочасовая близость сломает его выдержку. Что он не сможет удержать своих внутренних демонов на коротком поводке и выдаст себя каким-нибудь неосторожным взглядом, слишком долгим касанием или сорвавшейся интонацией. Одно дело — изредка, на бегу, сталкиваться за кулисами сборных солянок, перекидываясь дежурными фразами. И совершенно другое, принципиально иное испытание — сидеть бок о бок на протяжении двенадцати часов, чувствовать чужое тепло, подбадривать парня и при этом ни разу — ни единого грёбаного раза! — не переступить невидимую, но такую жесткую границу профессиональной и коллегиальной этики.

***

Оказавшись в знакомых лабиринтах Мосфильма, мужчина первым делом направился в гримерку, ощущая, как привычная рабочая суета на этот раз совершенно не спасает от внутренних терзаний. Пока стилисты колдовали над его лицом, выравнивая тон, на кончике языка вертелся один-единственный вопрос о наличии на площадке их звёздного гостя. Лазарев стоически глотал эти слова, загоняя их обратно в горло, отказываясь вести себя подобно влюбленной школьнице, выслеживающей старшеклассника на переменах. Ему требовалось сохранять лицо, даже если внутри всё сжималось от глупого нетерпения. Однако выдержка дала трещину ровно в тот момент, когда его маршрут повёл его мимо чужой двери с заветной табличкой. Поддавшись неконтролируемому магнитному притяжению, он приоткрыл створку, заглядывая внутрь. Комната оказалась пуста, но небрежно брошенные на кожаном диванчике вещи безошибочно кричали о том, что Ваня уже находится где-то в здании. Одно только осознание их физической близости в рамках одного павильона заставило пульс ускориться. — Серёж? — скептический, с легкой долей подозрения голос Миши раздался прямо за плечом. Бессменный директор и друг явно уловил этот странный маневр, пусть и не смог до конца расшифровать истинную природу подобного сталкерства. — Хотел поздороваться с гостем перед тем, как на стену сядем, а он ускакал уже, пойдём, — Лазарев отмахнулся максимально небрежным жестом, мысленно молясь, чтобы его интонация прозвучала достаточно буднично и не выдала той острой, колючей досады от неудавшейся попытки пересечься без прицела десятков посторонних глаз. Путь до самого павильона превратился в изощренную пытку. Различные члены сотни, сверкающие пайетками и широкими улыбками, то и дело вырастали на его пути, желая обменяться приветствиями, задать ничего не значащие вопросы или просто напомнить о себе. Каждая такая остановка безжалостно портила и без того натянутое настроение лидера. Ему чертовски сильно хотелось рыкнуть на весь этот пестрый балаган, требуя освободить дорогу к сцене, где прямо сейчас должен был проходить саундчек Вани. Но позволить себе подобный срыв он не имел права, и хотя вся съемочная группа давно привыкла к его периодическим вспышкам требовательности, сейчас для открытой агрессии не было ни единого объективного повода. И вся эта накопленная, бурлящая под кожей злость в итоге обрушилась на бедного ассистента звукорежиссера у самого основания сцены. Парень дрожащими руками протянул ушные мониторы и закрепил петличку на лацкане изумрудного бархатного пиджака, после чего техника предсказуемо выдала пронзительный свист. Уши беспощадно фонили, а собственный голос в мониторах звучал так глухо и искаженно, словно Лазарев вещал со дна металлической бочки. — Почему с первого раза нельзя сделать всё хорошо?! — голос Сергея лязгнул холодным металлом, пока он отчитывал съежившегося техника, делая шаг ближе к заветной площадке. — У вас было несколько часов на отстройку звука, я же сказал проверить мой микрофон и уши, так почему они фонят?! Эта властная, не терпящая возражений интонация идеально подходила для наведения порядка на площадке, скрывая за собой его пульсирующую нервозность. Они остановились у края сцены, и в этот самый момент периферийное зрение Лазарева выхватило из студийного полумрака причину всех его бессонных ночей. Злость испарилась в долю секунды, словно ее выключили щелчком тумблера. Он небрежно махнул рукой в сторону застывшего ассистента, буркнув нечто неразборчивое о необходимости исправить косяк к началу записи, и всем корпусом развернулся к Ване. Вся его выстроенная защита, все утренние клятвы держать дистанцию рухнули, стоило лишь встретиться взглядом с этими голубыми глазами. Сергей скорее почувствовал, чем осознал, как его собственная мимика выходит из-под контроля и губы сами собой растягиваются в совершенно неконтролируемой, широкой и слишком искренней улыбке. Он был готов шагнуть навстречу, заключить парня в объятия, вдохнуть запах его волос и окончательно капитулировать перед собственной слабостью. Но реакция напротив оказалась подобна ушату ледяной воды. Вместо ожидаемой радости или хотя бы вежливой профессиональной улыбки лицо Дмитриенко стремительно потеряло все краски, приобретая пугающий восковой оттенок. Парень смотрел на него расширенными, загнанными глазами, а затем начал нервно, почти панически озираться по сторонам, словно прикидывая кратчайшие маршруты для немедленного бегства со сцены. В груди Лазарева образовалась тяжелая, холодная пустота, сменившая радостное предвкушение глухим непониманием. Что за?.. Усилием воли подавив рвущиеся наружу вопросы, Лазарев принял единственно верное решение: лучшим прикрытием всегда оставалась безупречная профессиональная маска, имитирующая абсолютное неведение. Он уверенно шагнул навстречу этому до дрожи напуганному мальчишке, натягивая на лицо более дежурную, приветливую улыбку. Подлая память тут же услужливо подкинула яркий флешбэк, накладывая на студийную реальность картинку из полумрака. Там, на кожаном диване в тени портьер, совершенно другой парень точно так же сжимался, затравленно озираясь по сторонам немыслимо огромными, распахнутыми голубыми глазами. Эти два образа слились воедино с такой пугающей четкостью, что Сергей едва не сбился с привычного, размеренного шага. — Ваня, дорогой, привет! — громко протянул Лазарев, окончательно прячась за своим привычным сценическим амплуа радушного наставника. Преодолев разделяющее их расстояние за пару секунд, мужчина подался ближе, решительно заключая застывшего парня в сугубо рабочие объятия. И в следующую секунду стройный сценарий обыденного приветствия разорвал ряд донельзя странных, выбивающих почву из-под ног событий. Первое: стоило тяжелым мужским ладоням опуститься на чужие плечи, как мальчишка судорожно вздрогнул, будто на него положили не руки живого человека, а оголенные высоковольтные провода. Второе: Ваня буквально окаменел в этом захвате, выдерживая неестественно долгую паузу, прежде чем неуверенно поднять руки и скомкано похлопать мужчину по спине, бормоча в ответ какое-то сдавленное, задушенное приветствие. И третье, самое страшное, парализующее волю событие: в легкие Сергея хлынул тот самый, выученный до последней молекулы цветочный парфюм. «Да ну нахуй...» — эта мысль вспыхнула в сознании ослепительной неоновой вывеской, выжигая остатки рационального мышления. — Волнуешься? — с успокаивающей улыбкой уточнил Сергей, отчаянно пытаясь завести какую-то бытовую беседу. Он намеренно не размыкал рук, желая удержать это сжавшееся от непонятного страха тело рядом, желая передать ему через плотный текстиль костюмов хотя бы каплю своей собственной уверенности. Но этот чертов цветочный запах с едва уловимым, сладким оттенком мёда против всякой воли проникал в носоглотку, оседая на рецепторах, заставляя Лазарева хищно принюхиваться, подобно гончей, взявшей след. Госпожа Теория Вероятности, на которую он так слепо и свято уповал последние десять дней, прямо сейчас с откровенной издевкой наблюдала за его жалкими потугами сложить два и два. Какого чёрта от этого конкретного молодого музыканта с русыми кудрями пахнет точно, сука, так же, как от другого, донельзя похожего парня, которого Лазарев с упоением втрахивал в матрас две субботы подряд?! Погрузившись с головой в пучину собственных стремительно темнеющих размышлений, Лазарев абсолютно выпал из реальности. Густой цветочный аромат с нотками мёда продолжал отравлять его рассудок, наводя на весьма неоднозначные и пугающие мысли о том, что феноменальная внешняя схожесть анонимного сабмиссива и популярного молодого артиста была далеко не случайной. В этом состоянии парализующего когнитивного диссонанса мужчина попросту прослушал всё, что судорожно бормотал в его руках застывший Ваня. — ...мандраж дикий, — уловил он лишь жалкое окончание фразы и непонимающе нахмурился. Мозг, перегруженный попытками сложить этот невозможный пазл, отказался мгновенно обрабатывать информацию. К чему парень вообще это сказал? Мысленно прокрутив пленку разговора буквально на десяток секунд назад, мужчина тут же отвесил себе звонкую ментальную оплеуху. Он же сам только что заботливо поинтересовался чужим волнением, а теперь стоял и тупо пялился на мальчишку, анализируя его запах вместо того, чтобы слушать ответ. — Не ссы, всё будет супер, — бросил Сергей с нарочито небрежной интонацией, внезапно осознавая, насколько сильно эта странная, пропитанная неловкостью сцена затянулась. Хронометраж простого рабочего приветствия был безжалостно нарушен. Мужчина поспешил разорвать объятия, напоследок крепко сжав пальцами чужие плечи сквозь плотную ткань сценического пиджака. В это короткое мгновение Лазарев испытал острый укол искреннего сожаления о том, что он не провёл подобный тактильный досмотр в клубе, когда Нео был в одежде, чтобы сейчас сравнить ощущения. Хотя даже сквозь эти дурацкие объемные слои ткани напряженное, угловатое тело Вани казалось пугающе идентичным тому горячему, податливому телу, которое намертво отпечаталось на подушечках его пальцев. Но вся проблема заключалась в том, что в воспаленной памяти Сергея хранились исключительно те специфические тактильные проявления, которые он при всем желании не мог себе позволить воспроизвести под безжалостным прицелом десятков телевизионных камер и сотен любопытных глаз коллег. Одно дело ласкать обнаженную кожу в спасительном мраке закрытой комнаты, и совершенно другое — пытаться найти подтверждение своим безумным догадкам посреди сверкающего павильона. Картинка в голове сложилась слишком яркая и порочная. Было бы верхом сюрреализма и абсолютным концом его блестящей карьеры, если бы он, повинуясь этому дурацкому желанию, просто схватил Дмитриенко за талию и бесцеремонно усадил его на свои бедра прямо на стене экспертов, верно? Решив оставить эти безумные мысли на потом — или на никогда, что было более вероятным — Сергей развернулся и начал восхождение на свой «трон» в третьем ряду Стены. Каждая ступенька давалась с неожиданным трудом. Ноги казались ватными, а в голове роился рой растревоженных мыслей, которые жалили и не давали сосредоточиться на предстоящей работе. Он занял свое кресло, привычным, доведённым до автоматизма жестом поправляя микрофон и проверяя обзор. Слева зияло пустотой место приглашенного гостя, и этот пробел в сплошной линии экспертов сейчас ощущался как зияющая черная дыра, из которой вот-вот должен был появиться либо его главный кошмар, либо его самая безумная фантазия, ставшая явью. «Мотор! Тишина в студии! Начали!» — команда режиссера разнеслась по павильону, возвращая Лазарева в профессиональную колею, но лишь отчасти. Когда зазвучали первые аккорды вступления и свет софитов выхватил фигуру Вани в центре сцены, Сергей замер, впившись взглядом в парня. Дмитриенко закрыл глаза, собираясь с мыслями, а затем поднес микрофон к губам. — Я завяжу тебе глаза, и ты не будешь знать, где мы... Первая же строчка хита ударила Сергея под дых с такой силой, словно ее выстрелили ему прямо в самое сердце. Текст, который он слышал десятки раз по радио и в плейлистах, внезапно обрел совершенно иной, глубоко личный и до безумия порочный смысл. Память тут же услужливо нарисовала картинку: полумрак клуба, черная пластиковая маска на лице сабмиссива, полная потеря ориентации в пространстве и его, Сергея, властные руки, направляющие каждое движение. Лазарев увидел, как Ваня, пропев эти слова, резко распахнул глаза и его взгляд, словно намагниченный, метнулся прямо к нему, в центр третьего ряда. Сергей не отвел глаз. Он выдержал этот контакт, позволив себе едва заметную, многозначительную усмешку, наслаждаясь тем, как парень мгновенно стушевался и отвернулся, прячась за сомкнутыми веками. Припев взорвал студию. — Там, где умирает ненависть, рождается любовь... Сергей больше не мог сидеть. Его подбросило с кресла неведомой силой. Он стоял, возвышаясь над стеной, в своем изумрудном бархате, и искренне, без малейшей фальши кайфовал. Он пританцовывал в такт, отбивая ритм ладонями, полностью отдаваясь музыке и той бешеной, искрящейся энергетике, которую Ваня излучал со сцены. Но за этой публичной демонстрацией поддержки скрывалась буря эмоций. Лазарев смотрел на парня, который теперь свободно двигался по сцене, прыгал и заводил зал, и не мог оторвать взгляд от его шеи, скрытой высоким воротом странного пиджака. «А не ебанулся ли я?» — эта мысль пульсировала в висках в ритме песни. Мог ли этот яркий, талантливый, невероятно живой кумир миллионов быть тем самым дрожащим, податливым Нео, который умолял о боли и стонал его имя в темноте? Разум отказывался верить в столь фантастическое совпадение, но тело, реагирующее на голос, на пластику, на запах Вани, кричало об обратном. Сергей хлопал в ладоши, улыбался камерам, а внутри него разгорался пожар, который невозможно было потушить ни профессионализмом, ни здравым смыслом. Он стоял на краю пропасти, и, судя по всему, собирался в неё шагнуть.

***

Стоило пустующему креслу по левую руку наконец-то обрести своего владельца — внутренности Лазарева тут же скрутило тугим спазмом. Мужчина мгновенно перевернул смартфон экраном вниз, полностью отрезая себя от цифрового мира, потому что реальность в радиусе полуметра внезапно стала слишком плотной, едва ли не вибрирующей от чужого неконтролируемого напряжения. Дмитриенко опустился на сиденье, принося с собой тот самый сводящий с ума аромат, но мозг Сергея отказывался обрабатывать эту информацию, выстраивая глухие защитные барьеры. Мало ли в Москве людей с одинаковым парфюмом? Это просто совпадение. Глупая шутка воспаленных рецепторов и натягивание пресловутой совы фантазий на глобус реальности. Записывая приветственную подводку и оборачиваясь к Бериашвили ради сохранения профессионального лица, Лазарев кожей ощущал направленный на него взгляд. Этот взор сверлил его профиль, изучал линию челюсти, скользил по шее, оставляя после себя фантомные ожоги. Не выдержав этого молчаливого, почти осязаемого давления, Сергей обернулся, мгновенно увязая в распахнутых голубых омутах. На дне этих ярких радужек плескался чистый, неразбавленный ужас, смешанный с чем-то таким глубоко личным и болезненным, от чего у самого Лазарева перехватило дыхание. Парень смотрел на него не просто со страхом — он смотрел обреченно, словно ожидая смертного приговора. Стремясь сгладить этот невыносимо острый момент, желая хоть немного успокоить забившуюся в угол чужую психику, Сергей опустил широкую ладонь на колено соседа. Жест задумывался исключительно поддерживающим и по-отечески ободряющим, но стоило пальцам сомкнуться поверх плотной ткани джинсов, мальчишку буквально прошило электрическим разрядом. Ваня вздрогнул всем телом, сжав руки в кулаки и как-то рвано выдохнул сквозь зубы. А самого Лазарева в ту же секунду накрыло безжалостным флешбэком: субботняя ночь, лежащий на постели мальчишка, насупленный взгляд из под маски, и тотальная покорность в ответ на точно такое же прикосновение. Мышечная память взбунтовалась, изо всех сил стремясь поверить в совпадение: тело под его рукой реагировало слишком знакомо, слишком правильно, отзываясь микроскопическими сокращениями мышц на малейшее давление его пальцев. Ваня поспешно отгородился от него пластиковыми бутылками с водой, возводя нелепую баррикаду и старательно пряча глаза. И именно эта суетливая, почти брезгливая попытка дистанцироваться заставила Сергея мысленно отрезветь, больно ударившись о стену собственной логики. Он заставил себя выдохнуть, загоняя проклятых демонов подозрения обратно в запертую клетку. Это не могло быть правдой. Его измученное одиночеством подсознание просто цепляется за миражи, пытаясь склеить образ идеального, податливого сабмиссива с объектом двухлетней тайной влюбленности. Наблюдая за дергаными движениями парня, Лазарев нашел единственно верное, пусть и неприятно царапающее самолюбие объяснение этой панике. В их тусовке секреты долго не живут, кулуарные сплетни разносятся быстрее звука, и Ваня, очевидно, прекрасно осведомлен о нетрадиционных предпочтениях своего старшего коллеги. И теперь этому абсолютно гетеросексуальному, встречающемуся с юной актрисой парню попросту противно находиться в столь тесном контакте. Прикосновения открытого гея вызывают у него внутреннее отторжение, заставляя шарахаться и бледнеть от малейшего сокращения дистанции, и принуждая выстраивать границу из пластиковой тары. Эта рациональная, но жестокая мысль отрезвляла лучше ледяного душа. Сергей заставил себя убрать руку, пряча глубоко внутри горькую обиду от осознания того, что его искренняя попытка поддержать вызвала у симпатичного ему человека лишь приступ гомофобной паники. Он должен был держать себя в руках, даже если собственное сердце прямо сейчас крошилось на мелкие осколки от этого немого отвержения. Однако мысль о том, что Ваня и Нео являются одним и тем же человеком, продолжала назойливо зудеть где-то на самых глубоких задворках сознания. Эта гипотеза вспыхнула новой, пугающей яркостью в тот самый момент, когда на сцену ступил Артемий — первый конкурсант, чье появление вызвало у Сергея абсолютно неподдельную радость. Хотя, если быть честным хотя бы перед собой — прямо сейчас он был готов транслировать искренний восторг абсолютно любому предмету в студии, просто потому что на расстоянии вытянутой руки находился живой, дышащий и вполне осязаемый объект его двухлетней, но безнадежной влюбленности. И в данный момент этот самый объект буквально прожигал щеку Лазарева своим тяжелым, ревнивым, до невозможности по-детски обиженным взглядом. Сергей почти физически чувствовал эту плотную волну негодования, слышал возмущенное, прерывистое сопение слева от себя и боковым зрением отчетливо фиксировал игнорирующего сцену Дмитриенко. Парнишка сверлил глазами исключительно его профиль. Почему он смотрит с такой отчаянной претензией?.. — Туда смотри, — шепнул мужчина, едва заметно наклоняясь к парню и указывая подбородком в сторону освещенной сцены, отчаянно надеясь отвести от себя это пристальное внимание. И Ваня — к глубочайшему удивлению Лазарева — послушался моментально. Мальчишка резко дернул головой, отворачиваясь к выступающему, но при этом продолжил нервно кусать слизистую щек и сопеть, удивительно напоминая нахохлившегося хомячка. Сука. «Кажется, я всё-таки ебанулся окончательно» — безрадостно констатировал Лазарев, принимая решение немедленно погасить эту необъяснимую, взявшуюся из ниоткуда ревность соседа. И — раз уж решил быть честным хотя бы в своих мыслях — соблазн немного подразнить эту оголенную нервную систему оказался слишком велик. Он плавно сократил дистанцию, склоняясь к стремительно наливающемуся пунцовым цветом уху мальчишки, и принялся вполголоса рассказывать историю неудачных кастингов этого парня в шляпе. Сергею стоило титанических усилий удерживать собственные ладони на своих же бедрах — желание собственнически переложить руку на колено Дмитриенко вибрировало на самых кончиках пальцев, отзываясь фантомным зудом. Но тактика сработала безупречно. Ваня судорожно выдохнул и заметно расслабил сведенные плечи, стоило ему осознать отсутствие какой-либо скрытой личной связи между Лидером сотни и поющим хиппи. Желая проверить свою безумную, разрушающую все законы логики теорию, где-то в середине выступления Лазарев вновь бесцеремонно вторгся в чужое личное пространство. Он намеренно придвинулся к самому лицу соседа, роняя пару фраз о классной энергетике участника, а затем резко сменил регистр. Понизив голос до глубокого баритона и вложив в него ту самую тембральную окраску, пропитанную властью, которой он отдавал приказы в полумраке клуба, Сергей спросил: — Не хочешь поддержать? Он искренне ожидал отговорки. Думал, услышит лепет о желании послушать вокальное развитие до конца или оценить кульминацию песни. Но реальность превзошла самые смелые, самые извращенные ожидания: пацан даже не задумался. Он моментально вскочил на ноги, рефлекторным движением впечатывая ладонь в кнопку голосования. Сработало. «Да ну нахуй, да ну нет… не может такого быть…» — мысли панически наслаивались друг на друга, образуя в голове звенящую кашу. Мужчина продолжал неподвижно сидеть в кресле, глядя на светящуюся сцену совершенно остекленевшим взглядом и пытаясь осмыслить масштаб произошедшего. Почему Ваня без малейшего сопротивления выполнил этот завуалированный под вопрос приказ?.. Почему его тело так безвольно среагировало именно на эту специфическую интонацию?.. Уловив резкое движение сверху, Сергей медленно поднял голову, встречаясь взглядом с распахнутыми голубыми глазами. На дне этих ярких радужек плескалась чистая паника абсолютного осознания. Глядя на этого напуганного, загнанного в угол ребенка, Лазарев вновь потерпел сокрушительное фиаско в попытках удержать под контролем собственную мимику — уголки его губ против всякой воли дрогнули, ползя вверх в довольной усмешке. Новая картинка в голове складывалась идеально. Ваня вел себя так странно вовсе не из-за внезапного приступа гомофобной паники. Этот мальчик, кажется, прекрасно знал, кто именно стал его опытным гидом в мире запретного удовольствия, и теперь просто боялся неминуемого разоблачения. Это, разумеется, все еще оставалось лишь теорией, требующей тщательной проверки, и в распоряжении Сергея находился еще целый съемочный день для проведения следственных экспериментов. Но если слепая судьба действительно сложила пазл в такую невозможно-потрясающую картину — то, может быть, Ваня не откажется повторить их жаркий опыт уже при свете дня и без надоевших пластиковых масок?..

***

Дальнейшие события стремительно скрутились в один бесконечный водоворот, выплыть из которого Сергей Лазарев не смог бы при всем желании. Но он, честно говоря, делать этого и не хотел. Наблюдая за тем, как их звездный гость пребывает где-то на своей собственной волне ледяного ужаса, абсолютно не улавливая смысл пространных речей Николая, мужчина принял решение вмешаться. Ему физически больно было видеть эту потерянность, поэтому он поспешил на помощь юному коллеге. — Самый молодой эксперт за всю историю, кстати! — громко вбросил Сергей, озаряя студию своей фирменной профессиональной улыбкой и искренне надеясь, что Ваня сумеет ухватиться за эту брошенную спасательную соломинку. И парень его не подвел. Он виртуозно вплел эту реплику в свой ответ Баскову, собирая рассыпающиеся мысли воедино. Пока Ваня озвучивал свой комментарий для Артемия, Сергей попросту не мог заставить себя отвести от него взгляд. Он завороженно наблюдал, как парнишка жестикулирует, как он мнется на доли секунды, тщательно подбирая нужные слова, и не мог перестать внутренне восторгаться этим уровнем профессионализма. Подумать только, парню всего девятнадцать, а он держится под прицелом камер и выдает обратную связь участникам на порядок грамотнее и тактичнее, чем многие именитые, но забронзовевшие артисты, когда-либо занимавшие это кресло. А затем Коля, видимо, не сумев совладать со своей природой, все же бросил в Ваню колкую шпильку касательно его возраста. Лазарев мгновенно подобрался, внутренне напрягаясь и уже готовясь осадить зарвавшегося ведущего, чтобы защитить своего соседа, но Ваня в очередной раз поразил его до глубины души. Он отбил эту едкую подачу с такой обезоруживающей, кристально чистой и невинной улыбкой, и при этом сформулировал свой ответ настолько убийственно остроумно, что плотина самоконтроля Сергея с треском рухнула. Смех — громкий, раскатистый и абсолютно искренний — вырвался наружу, заполняя собой пространство павильона. В инстинктивной попытке хоть как-то заглушить этот звук и разделить переполняющую его эмоцию, мужчина потянулся к ближайшему человеку. Волею судеб этим человеком оказался сам Дмитриенко. Стоило ладоням Лазарева сомкнуться на напряженных плечах, как парень словно окаменел, превратившись в безжизненную статую. Сергей, содрогаясь от смеха, практически уткнулся носом в гладко прилизанный — точно такой же, как у Нео в субботу — затылок парня, вдыхая запах укладочных средств и того самого цветочного парфюма. И именно в эту секунду, когда он чуть опустил голову, его скользящий взгляд замер, наткнувшись на непреодолимую преграду, а пальцы рефлекторно впились в чужие плечи с пугающей силой. От его резкого движения объемный ворот Ваниного пиджака предательски сполз вниз, безжалостно обнажая то, что должно было оставаться скрытым. Прямо на загривке, на бледной чувствительной коже, сиял багровый засос. Тот самый, сука, засос, который потерявший контроль Скорпион оставил своему покорному Нео, не сдержав первобытного порыва, пока мальчишка сладко извивался на его коленях в темном зале клуба. Иллюзии разбились вдребезги. Реальность со звоном схлопнулась, сжимаясь до размеров этой крошечной, темнеющей отметины. Ошибки быть не могло — Нео и Ваня были одним и тем же человеком. И если Нео оказался Ваней, а Ваня прятался за маской Нео, тогда в кого, чёрт возьми, этот мальчишка был так отчаянно влюблён?! Сергей начал судорожно воскрешать в памяти каждое слово, каждую сбивчивую фразу, сорвавшуюся с губ анонимного сабмиссива в спасительной темноте клуба. Признания о болезненных, глубоких чувствах к... Сергею. «Так, Лазарев, соберись! — мысленно приказал себе мужчина. Он силой воли заставил рассыпающиеся в панике мысли собраться в единую, жесткую логическую цепь. — Он четко сказал, что влюблен в Сергея. Опытного, взрослого, абсолютно недостижимого семьянина. Может ли... Господи, блять, боже, может ли Ваня быть влюблен в Сергея Жукова?!» Пазл складывался с тошнотворной точностью. Тот постоянно находился рядом с мальчишкой с самого старта его карьеры, помогал, наставлял, играл роль надежной опоры. Ваня, рано лишившийся отца из-за развода родителей, а затем потерявший и отчима, мог слишком сильно привязаться к этой властной отцовской фигуре, подсознательно подменяя платонические чувства чем-то куда более порочным и сложным. Жуков же, как назло, являлся эталоном примерного семьянина, который вполне мог не замечать тяжелые и полные обожания вздохи этого юного дарования. Где-то на самой границе сознания мелькнула дикая мысль про Сергея Шнурова. Нет. Мужчина внутренне содрогнулся от представленной картины. Маловероятно, что Ваня мог запасть на подобный типаж. Хотелось верить, что эстетический вкус у этого кудрявого чуда всё-таки присутствует. Или Сергей, упаси боже, Зверев? Эта абсурдная теория была отвергнута мгновенно, поскольку эпатажный стилист совершенно не вписывался в строгую характеристику недоступного примерного отца семейства. Внезапно вспыхнувшая в груди ревность оказалась физически болезненной. Она обожгла внутренности жидким огнем, выжигая остатки самообладания. Совладать с этим диким собственническим порывом Сергей уже не мог. Ему было жизненно необходимо пробить эту стену неведения. Нужно было дать мальчишке понять, что его тайна раскрыта, что их теперь связывает нечто гораздо большее, чем просто соседние кресла на стене экспертов. — Аня твоя очень... жадная, да? — он произнес это на самой грани слышимости, превратив голос в вибрирующий шепот. Риск был огромным. Сергей отчаянно надеялся, что чувствительные петлички не запишут этот провокационный обмен репликами. Не хватало еще пустить подобный грязный компромат в федеральный эфир. Парень резко обернулся. Он непонимающе хлопал своими пушистыми ресницами, и его лицо в этот момент выглядело настолько невинным, настолько чистым, что Лазарев вновь усомнился в собственной адекватности. Ну как этот светлый, домашний ребенок мог шастать по закрытым БДСМ-клубам, надевать маски и так отчаянно, так горячо отвечать на самую грубую мужскую ласку?! — Засос в очень... необычном месте, — мужчина снизошел до жесткого пояснения, наблюдая, как лицо соседа стремительно теряет последние краски. В ответ раздался лишь неясный, сбивчивый лепет о каком-то невинном баловстве. Надо же. Официально встречается с миловидной девчонкой, а по выходным бесстыдно подставляет свою прекрасную задницу взрослым мужчинам. Интересное хобби, ничего не скажешь. Сергей не стал развивать эту опасную тему дальше. Он позволил себе лишь коротко, иронично хмыкнуть над этим жалким лепетом оправданий, плавно отворачиваясь. На залитую светом сцену уже выходила следующая участница, требующая профессионального внимания, пока рядом с ним медленно, но верно сходил с ума один конкретный, безжалостно разоблаченный Кот. Сам не до конца понимая, какой именно реакции он ждет от своего напряженного соседа по креслу, Лазарев просто не смог удержаться от восхищенных комментариев в сторону Аурики. Вышедшая на сцену девушка выглядела и звучала действительно эффектно — словно ожившая фарфоровая кукла с безупречным вокалом. Ваня, как и подобает любому среднестатистическому, порядочному гетеро-мальчику, должен был немедленно это отметить, оживиться или хотя бы выдать дежурный комплимент. Но он не реагировал от слова совсем. Казалось, после той прицельной шпильки про его девушку и оставленные засосы, парень окончательно улетел куда-то глубоко в себя, заперев двери изнутри. Судя по тому, как судорожно он вцепился в жесткий край стола, и как тяжело вновь сверлил щеку Лазарева своим потемневшим взглядом — возвращаться из этого мрачного ментального путешествия в ближайшее время он явно не планировал. — Очень хорошо поёт, — нарочито громко повторил свои же слова мужчина, предприняв еще одну попытку насильно переключить заклинивший рычажок внимания Дмитриенко со своего лица на происходящее на сцене. И этот банальный маневр, на удивление, снова сработал. Парень резко дернул головой и впился немигающим взглядом в участницу. — Ага, просто сказка, — едва ли не выплюнул он сквозь плотно сжатые зубы, глядя прямо перед собой таким свинцовым взглядом, будто всерьез пытался на расстоянии испепелить бедную, ни в чем не повинную Аурику. Шестерёнки в голове Лазарева, до этого работавшие вхолостую, вдруг сцепились, завертевшись с оглушительной скоростью. Он смотрел на профиль Вани — на этот поджатый, обиженный рот, который безумно хотелось целовать, на эти нервно сжатые кулаки, которые так хотелось разжать нежным прикосновением — и пытался осознать невероятное. Почему мальчишка так остро реагирует на каждый его комплимент в адрес конкурсантов? Почему он прожигает его взглядом, полным ревности, как будто Сергей только что изменил ему, а не просто оценил вокал участницы? Если только не… Внутри мужчины всё похолодело. Ну нет, это было за гранью реальности. Сорвать такой джекпот? Сергей Лазарев, со своими тараканами, с тяжелым характером и кучей тайн, не мог быть тем самым «недосягаемым идеалом» для этого солнечного, взбалмошного пацана. Но факты, словно куски битого стекла, впивались в сознание, не оставляя пространства для маневра. Сергей отчетливо вспомнил, как в эту субботу Нео, доверчиво перебирая его волосы и ощупывая лицо, шептал что-то о том, как хорошо, что он настоящий. Конечно, с Жуковым Лазарев не пересекался с начала года, но представить себе, что тот вдруг резко сбросил десяток килограмм, обзавелся колючей щетиной и научился профессионально душить в постели, было невозможно. Да и сколько на их эстраде вообще людей, которые могли бы внешне сойти за Сергея Лазарева? Один. Как бы Сергей ни пытался найти лазейки, как бы ни строил оправдания — реальность не оставляла шансов, ведь Нео прямым текстом сказал, что увидит объект своей влюбленности в понедельник. Сколько Сергеев, похожих на Лазарева, Ваня мог встретить сегодня в павильоне? Одного. Самого Лазарева. Когда все детали этого безумного пазла наконец-то щелкнули, вставая в единую картину, в груди Сергея, судя по ощущениям, взорвался ослепительный фейерверк. Ваня Дмитриенко был влюблён в него. Причём влюблён настолько отчаянно, настолько слепо, что решился на этот безумный, граничащий с саморазрушением эксперимент. Он пошел в клуб, чтобы проверить: это симпатия к «образу Лазарева» или что-то большее? И — вот сюрприз — он снова наткнулся на Лазарева. Только уже в маске Скорпиона. Сергей замер, чувствуя, как внутри него рушится старая, выстроенная годами броня. Он начал переосмысливать каждый жест этого дня: ту панику в глазах при встрече, те ревнивые взгляды, каждый нервный вздох, каждое непроизвольное касание. Ваня знал. Ваня всё это время знал, кто его первый мужчина. Сергей чувствовал себя самым счастливым человеком не то что в этом павильоне, а, пожалуй, на всей этой грёбаной планете, потому что его чувства в кой-то веке оказались взаимными. Осталось дело за малым — не напугать этого мальчишку окончательно. Как-то ненавязчиво и без лишних драм дать понять, что он всё понял, и что это взаимно. Лазарев едва заметно улыбнулся, глядя на экран, где высветились баллы участницы. Ему хотелось прямо сейчас притянуть Ваню к себе, подмигнуть и шепнуть: «Я знаю, кто ты, Котенок, и мне это чертовски нравится». Но шоу продолжалось, и Сергей, собрав всю свою волю в кулак, приготовился к новой фазе этой игры.

***

Когда Коля вновь прибыл с микрофоном к их ряду — Лазарев приготовился быть свидетелем очередных словесных пикировок между своим другом и их звёздным гостем. И, когда Ваня источая всё ту же очаровательную невинность, брякнул про сберкнижку — смех вырвался из груди Сергея абсолютно неконтролируемо. Он смеялся в голос, запрокинув голову, искренне наслаждаясь этой дерзостью. В этот момент он обожал в Ване абсолютно всё: его острый ум, его мгновенную реакцию, его способность не прогибаться под нафталиновые авторитеты. Мальчишка был великолепен во всех возможных смыслах. Отсмеявшись, мужчина взял слово, решая погасить ту волну ревности, что всколыхнул в сидящем рядом парне, когда Аурика только вышла на сцену, поэтому он намеренно обозначил, что говорить про внешность не будет, и прошёлся исключительно по вокальной части её выступления. Внутри него бурлила чистая, ничем не замутненная эйфория от недавнего открытия. Он знал секрет Нео. И теперь соблазн убедиться в прочности этой сумасшедшей теории и дернуть за невидимые ниточки, стал поистине невыносимым. Ему безумно хотелось увидеть, как эта телевизионная самоуверенность сменится паникой осознания, чтобы потом эту панику загасить. Сергей чуть подался влево, намеренно вторгаясь в личное пространство парня, и наклонился к самому его уху. — Очаровательно... — протянул он низким, бархатным полушепотом, точь-в-точь копируя ту самую интонацию, которой пользовался в полумраке клуба. Он увидел, как Ваня мгновенно заледенел. Плечи парня окаменели, а дыхание сбилось на полувдохе. Мальчишка медленно, словно преодолевая огромное физическое сопротивление, повернул к нему голову, и Сергей встретился с распахнутыми, испуганными глазами. В этот момент Лазарев позволил своему взгляду наполниться тем самым снисходительным умилением, которое он испытывал к своему Котёнку возле бара. — Посмотрите-ка на него... Ты решил показать Коле, что у тебя есть зубки? — добил он, безжалостно воспроизводя фразу из их субботнего диалога. Реакция превзошла все ожидания. Лицо Вани стремительно потеряло краски, став почти прозрачным. В его глазах метался загнанный зверек, осознавший, что дверца клетки только что захлопнулась. Сергей с замиранием сердца наблюдал, как парень судорожно сглатывает, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение тому, почему Лазарев вдруг заговорил такими фразами. — Он первый начал, я оборонялся, — пробормотал Дмитриенко сдавленным и будто бы не своим голосом. Но чужая паника искала выхода. Руки Вани метнулись к пространству между их местами, слепо хватая пластиковую бутылку с водой. Его дрожащие пальцы с остервенением впились в синюю этикетку, сдирая ее миллиметр за миллиметром. Он уставился на этот процесс с таким фанатичным усердием, словно от этого зависела его жизнь, категорически отказываясь поднимать взгляд. Сергей смотрел на эту нервную моторику, и его сердце сжималось от щемящей нежности: мальчик всё понял. И теперь этот маленький храбрый хищник сидел рядом, умирая от страха и стыда, даже не подозревая, что его страшная тайна на самом деле является абсолютным счастьем для сидящего рядом мужчины. К счастью — или к сожалению — долго выносить эту болезненную капитуляцию Сергей физически не смог. Наблюдать за тем, как мальчишка загоняет себя в угол, уничтожая кусок пластика, было невыносимо, поэтому мужчина мягко накрыл своими ладонями чужие озябшие кисти, решительно останавливая бессердечное растерзание несчастной этикетки. — Тише, Вань, дыши, — Лазарев постарался вложить в этот тихий тон абсолютно всю ту щемящую нежность, которая прямо сейчас буквально разрывала его грудную клетку изнутри. Он позволил себе чуть сильнее, с откровенным собственническим посылом сжать дрожащую ладонь в своих пальцах, заземляя парня через это простое, человеческое прикосновение. Ему было жизненно необходимо обозначить свою полную осведомленность, показать, что он действительно всё понял и принял, не оставляя между ними ни единого спасительного пространства для отступления или неверных трактовок. Мужчина старательно воскресил в памяти обрывки их диалогов с Нео, филигранно подбирая ту самую, успокаивающую интонацию Доминанта, чтобы выдать следующую, контрольную фразу: — Ты слишком волнуешься... но ты такой крутой, ты отлично справляешься, так что не стесняйся... здесь не ставят двойки за ответы. Но последовавшая реакция оказалась катастрофически далека от того идеалистического сценария, который Сергей уже успел красочно нарисовать в своем разгоряченном воображении. Он искренне надеялся, что мальчишка наконец-то повернется к нему, заглядывая в глаза с той самой неповторимой, очаровательной дерзостью в идеальном комбо с густо заалевшими от смущения щеками. Он ждал, что парень защебечет что-то робкое, начнет мило запинаться, пытаясь выстроить неуклюжую линию защиты, признавая свое поражение в этой тайной игре, но… Кажется, Ване пора было начинать вести свой личный мемуарный дневник на тему «Тысяча и один гарантированный способ удивить Сергея Лазарева» — потому что он в очередной раз сделал всё абсолютно не так, как мужчина спланировал в своей самонадеянной голове. Пацан резко, словно его ударили разрядом в двести двадцать вольт, вскочил на ноги, вырывая свои руки из чужого теплого захвата. Бутылка выпала из его рук, покатившись по полу, когда Дмитриенко возвысился над своим опешившим коллегой. Он смотрел на Сергея сверху вниз совершенно безумным, полным животного ужаса взглядом, в котором не было ни капли ожидаемого облегчения или смущения. Лицо мальчика превратилось в бледную, застывшую маску неподдельной паники, словно перед ним сидел не влюбленный в него человек, а хладнокровный палач, зачитывающий смертный приговор. И Сергей, застыв с опущенными на колени опустевшими руками, искренне не понимал причины такой сокрушительной истерики. Он лихорадочно анализировал свои слова, пытаясь найти ошибку. Ведь всё складывалось так поразительно хорошо, он же дал понять и словами, и жестами, что абсолютно не против их случайной, так невероятно возникшей связи, что он принимает этого мальчика со всеми его страхами — так откуда, черт возьми, взялась эта разрушительная реакция тотального отторжения и животного страха?.. Ваня хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, а его грудная клетка ходила ходуном под плотной тканью объемного пиджака. Секунду назад казавшийся идеальным план посыпался мелким крошевом. — Я... мне... Я, кажется, отравился утром... Мне плохо. Мне надо выйти. Скомканные слова жалко сорвались с побледневших губ, и следом парень дёрнул головой, обрывая зрительный контакт. Он даже не стал дожидаться ответа. Ваня резко развернулся, едва не споткнувшись о хитросплетения проводов, и буквально сбежал со своего места, игнорируя вспыхнувший в студии ропот и гневные крики режиссера в наушнике. Сергей остался сидеть в своем кресле, чувствуя, как внутри разрастается ледяная пустота. Триумф, который полыхал в груди минуту назад, испарился, оставив после себя едкий привкус тотального провала. Сергей Лазарев проебался. Снова. Капитально и, судя по реакции мальчишки, почти непоправимо. Мужчина с силой сжал кулаки, впиваясь короткими ногтями в собственные ладони. Ожидаемая им сцена счастливого воссоединения с треском рухнула, погребая под острыми обломками его личную самоуверенность, а причина этого панического бегства ускользала от понимания. Сергей лихорадочно прокрутил в голове последние несколько минут, отчаянно пытаясь найти изъян в своем идеальном плане. Он же дал самую прямую подсказку. Он предельно ясно показал, что принимает эту связь. Беспощадное осознание окатило его ледяной водой. Он играл роль Скорпиона. А Скорпион в той темной, пропитанной запахом секса спальне ни единым словом не обмолвился о собственных реальных чувствах. Властный незнакомец в маске не признавался в многолетней тайной влюбленности, не говорил о щемящей тоске и грызущем одиночестве. Для Вани этот ночной образ оставался лишь циничным, опытным доминантом, искусным охотником за чужими яркими эмоциями. Сергей заставил себя посмотреть на ситуацию глазами напуганного мальчишки. Юный, только набирающий популярность музыкант внезапно понимает по-настоящему страшную правду: его главный кумир, титан российского шоу-бизнеса, совершенно случайно узнает его самый грязный, самый уязвимый секрет. Огромная разница в статусе, возрасте и влиянии делала эту картину жуткой. Ваня наверняка решил, что Лазарев собирается использовать эту компрометирующую информацию в своих целях. Что влиятельный, скучающий артист захочет поиграть с испуганным сабмиссивом за пределами закрытого клуба, грязно манипулируя его карьерой и репутацией. В жестоком мире интриг и желтой прессы слово молодого Дмитриенко не стоило ровным счетом ничего против авторитетного слова самого Лазарева. Мальчишка просто до смерти испугался шантажа и жестокой насмешки над своими искренними чувствами. От этой мысли сердце Сергея болезненно сжалось, пропуская удар. Он хотел подарить сказку, а вместо этого загнал любимого человека в ловушку тяжелой панической атаки. Действовать следовало немедленно. Ему нужно было объяснить всё нормальными словами через рот, навсегда отбросив двусмысленные намеки и пугающие клубные цитаты. Нужно было показать Ване не холодного, расчетливого Хозяина, а живого, и до одури влюбленного в него Серёжу. Лазарев уверенно нажал кнопку внутренней связи на своем пульте. — Дмитриенко реально плохо, — твердо и громко произнёс он, перекрывая возмущенный гул в наушнике. — Парень позеленел весь. Я пойду проверю его состояние, пока вы готовите следующего участника. У нас все равно намечалась техническая пауза. Он не стал дожидаться официального одобрения из аппаратной. Мужчина решительно поднялся со своего места, привычным движением одернул изумрудный пиджак и направился к лестнице. Он спускался по ступеням быстрым, пружинистым шагом, движимый одной-единственной целью: дойти до чужой гримерки и навсегда уничтожить этот липкий, несправедливый страх в глазах своего мальчика.

***

Глухой удар пластика о гипсокартон и последующий грохот падающей металлической вешалки донеслись до слуха Лазарева ровно в тот момент, когда он поравнялся с нужной дверью. Мужчина замер, положив ладонь на ручку, и почувствовал, как сердце болезненно сжалось от понимания того, до какой степени отчаяния он довел этого искреннего, открытого мальчишку. Рассудок буквально вопил о необходимости немедленно прекратить эту жестокую пытку, сбросить все роли, упасть перед парнем на колени и просто по-человечески всё объяснить. Успокоить, рассказать правду, стереть этот липкий страх из его кристально голубых глаз. Но стоило Сергею переступить порог, закрыть за собой дверь и повернуть защелку замка, отсекая их от студийного хаоса, как вид тяжело дышащего, загнанного в угол Вани разбудил в нём совершенно иные инстинкты. Парень стоял посреди разгромленной гримерки, бледный, растрепанный, готовый защищаться от несуществующей угрозы, и эта картина была настолько пронзительно прекрасной, что тёмная, доминантная сущность Скорпиона внутри Лазарева довольно заурчала. Мужчина не смог отказать себе в этой маленькой, дьявольски искушающей слабости — дернуть за ниточку в последний раз, чтобы насладиться моментом абсолютного сброса чужих масок. — Вань, я сказал, что тебе стало плохо, так что там внеплановый часовой перерыв, — ровным, до пугающего обыденным голосом произнес Сергей, делая первый неторопливый шаг вглубь комнаты, спокойно переступая через разбросанные по ковролину белые листы сценария. — И ты… ты, конечно, можешь тут вообще все к херам разнести. Он медленно сокращал дистанцию, физически ощущая, как воздух вокруг них становится плотным и искрящимся от паники парня. Лазарев видел, как расширяются зрачки Дмитриенко, поглощая голубую радужку, как напрягаются мышцы шеи под высоким воротом этого нелепого черного балахона. — Потому что разрушение тоже может быть искусством, если подойти к процессу с вдохновением, — протянул мужчина, вкладывая в эту фразу ту самую характерную, низкую вибрацию, которая заставляла Ваню плавиться в темноте спальни. Подойдя вплотную, Сергей не дал парню шанса на отступление. Его длинные пальцы сомкнулись на тонком, бьющемся мелкой дрожью запястье, намертво фиксируя мальчишку на месте. Лазарев чуть склонился, обдавая пылающую раковину уха горячим, влажным дыханием, и нанес свой финальный, контрольный удар милосердия, разрушая их тайну до основания: — Не так ли, коллега из другого филиала? Эта фраза сработала как рубильник. Последние защитные барьеры, удерживающие психику Дмитриенко в вертикальном положении, с оглушительным хрустом переломились. Сергей буквально кожей почувствовал, как из тела парня в одну секунду уходит весь мышечный тонус. Ноги Вани подогнулись, грозя обрушить его прямо на пол, к ногам своего мучителя и кумира в одном лице. Лазарев не позволил этому случиться. Реакция хищника сработала молниеносно: крепкая мужская рука уверенно обвилась вокруг тонкой талии, перехватывая на себя весь вес обмякшего тела. Сергей решительно потянул Ваню в сторону небольшого кожаного диванчика, стоящего у стены. Он опустился на сиденье, широко расставив ноги, и одним слитным движением усадил мальчишку прямо на свои бедра, заставляя того завалиться боком на его широкую грудь. — Тише, маленький, дыши, — бархатно, с бесконечно обволакивающей заботой прошептал Сергей, крепко прижимая к себе бьющееся в крупной дрожи тело. Вся его показная жестокость растворилась без остатка, уступая место острой потребности защитить, укрыть, и забрать чужую боль себе. Свободная ладонь мужчины легла на спину парня, принимаясь вычерчивать медленные, монотонные круги между напряженными лопатками, заземляя, возвращая утраченное чувство абсолютной безопасности. Он зарылся носом в пахнущие лаком русые пряди, чувствуя, как Ваня судорожно цепляется за ткань его изумрудного пиджака, пытаясь найти точку опоры в этом перевернутом с ног на голову мире. — Что у тебя постоянно за проблемы с дыханием, а? — с легкой, уже не скрываемой теплой улыбкой в голосе добавил Лазарев, продолжая укачивать свое обретенное сокровище в руках, прекрасно осознавая, что впереди их ждет очень долгий и очень откровенный разговор, который он — как ответственный, мать его, взрослый — начал первый, расспрашивая парня о причинах его панической реакции, желая разобраться и понять, что именно тревожило этого мальчика весь этот день. Слушать этот сбивчивый, отчаянный лепет оказалось почти что физически больно. Мальчишка в его руках мелко дрожал, цепляясь непослушными пальцами за лацканы изумрудного пиджака, и вываливал наружу весь тот персональный ад, в котором непрерывно варился последние десять дней. Сергей мягко гладил его по вздрагивающей спине, пропуская через себя каждую рваную фразу, каждый всхлип, и чувствовал, как внутри с оглушительным треском рушатся бетонные стены его собственного многолетнего цинизма. Ваня взахлеб говорил о парализующем страхе разоблачения, о том, как до одури боялся увидеть в глазах своего кумира брезгливое отвращение, и финальным, сокрушительным аккордом ударило это отчаянное: «Лазарев для меня — это космос, а я просто Ваня». В груди мужчины что-то болезненно сжалось, намертво перекрывая кислород. Боже, какую же недосягаемую статую этот ребёнок воздвиг в своей светлой голове, и как же сильно он сам, своими собственными руками, едва не разбил эту хрупкую, тянущуюся к нему психику своими жестокими доминантными играми. Сергею до ломоты в ребрах захотелось прижать его к себе ещё крепче, спрятать от всего грязного мира и, в первую очередь, от самого себя. Он заставил себя чуть отстраниться, бережно обхватывая раскрасневшееся лицо парня широкими ладонями, заставляя поднять этот затравленный взгляд. Ему было жизненно необходимо узнать, откуда именно растут корни этой всепоглощающей, слепой преданности. И когда Ваня, смущенно фыркнув и отведя глаза в сторону, пробормотал что-то невнятное про вопрос о собаке на их самых первых совместных съемках — Лазарев впал в состояние абсолютного ахуя. Собака?.. Сергей непонимающе моргал, отчаянно пытаясь переварить услышанное. Он ожидал услышать банальные признания в фанатской любви к его вокалу, к выверенному сценическому образу, к телевизионной харизме, но чтобы пусковым механизмом для столь глубокого и разрушающего чувства стал обычный, мимоходом брошенный за кулисами бытовой вопрос о щенке? Это совершенно не укладывалось в голове. Мальчишка полюбил не глянцевую картинку с обложки журнала, он мертвой хваткой уцепился за ту крошечную крупицу простого, неформального человеческого внимания, которую Сергей проявил к нему вне прицела камер. И от этого осознания сердце совершило кульбит, окончательно и безоговорочно сдаваясь на милость победителю. Сюрреализм ситуации накрывал с головой, грозя утопить в своих водах. Два года. Целых два грёбаных года они ходили по одному и тому же замкнутому кругу, пуская друг на друга слюни издалека, трусливо прячась за вежливыми дежурными улыбками и железобетонной профессиональной субординацией. Осознание безвозвратно потерянного времени резануло по оголенным нервам, но тут же разбилось о гранитную скалу лазаревского рационализма. Нет, он бы все равно ничего не изменил. Даже если бы Сергей обладал даром телепатии и знал о чувствах этого кудрявого чуда с самого первого дня их знакомства, он бы ни за что на свете не позволил себе пересечь красную черту. Ване тогда едва исполнилось восемнадцать. Он был совсем несмышленым ребенком — ярким, хрупким, только-только начинающим свой путь в этой безжалостной мясорубке шоу-бизнеса. Прикоснуться к нему тогда, обрушить на него свой тяжелый, сформировавшийся авторитет и свои взрослые, тёмные, требующие полного подчинения желания — означало бы сломать мальчишку пополам, навсегда раздавить его своей необъятной тенью. Даже сейчас эта чертова пропасть в два десятка лет пугала Сергея до ледяного холода в кончиках пальцев. Общественное мнение, лицемерное осуждение коллег, возможный крах блестящих карьер — всё это висело над ними тяжелым дамокловым мечом, готовым сорваться в любую секунду. Но стоило Ване доверчиво ткнуться носом в его шею, шумно выдыхая и окончательно расслабляясь в кольце сильных мужских рук, как все эти глобальные страхи превращались в жалкий белый шум. Поздно. Рубикон пройден, мосты сожжены дотла. Он уже попробовал эту дурманящую, сводящую с ума сладость на вкус. Он уже держал это горячее, податливое, стонущее тело в своих руках, чувствовал, как парень плавится под его скользящими пальцами и с абсолютной готовностью отзывается на каждое властное движение. Расстаться с этим пацаном теперь, добровольно отказаться от единственного источника живого, искрящегося тепла в своей выверенной до миллиметра жизни казалось абсолютно невозможным. Сергей Лазарев мог быть душнилой, перфекционистом и тираном, но он точно не был конченым идиотом, чтобы своими собственными руками выбросить выигрышный лотерейный билет, который слепая судьба так щедро вложила ему прямо в ладони. Когда вся тяжесть чужого, выстраданного признания окончательно улеглась по углам тесной гримерки, оседая где-то глубоко под ребрами неконтролируемым осознанием тотального сюрреализма происходящего, в комнате повисла густая тишина. Настала очередь Лазарева говорить. Ему пришлось буквально заново учиться складывать звуки в осмысленные слова. Мужчина честно, без своего привычного глянцевого лоска признался в собственной слабости. Он рассказал о том самом моменте два года назад, когда выстроенная броня дала первую незаметную трещину — о съёмках Дуэтов. О том, как его, привыкшего к стерильной и выверенной до миллиметра среде шоу-бизнеса, непреодолимо потянуло к этой слепящей яркости, к бьющей через край неконтролируемой жизни, которую Ваня излучал каждым своим движением. Сергей наконец-то проговорил ртом все те правильные и безусловно нужные вещи, которые планировал озвучить изначально ради спасения чужой паникующей психики. Реакция превзошла любые, даже самые смелые ожидания. Мальчишка в его руках весь вскинулся, мгновенно сбрасывая с себя остатки оцепенения и страха. Испуг сменился искренним, жгучим возмущением чужой многолетней нерешительностью. Боже, этот момент Сергею захотелось навсегда отпечатать на подкорке, выжечь на сечатке, чтобы долгими, одинокими гастрольными ночами воскрешать каждую деталь этой потрясающей картины. Блестящие от невыплеснутых эмоций голубые глаза метали почти осязаемые молнии. Искусанные, припухшие губы забавно и упрямо поджимались, выдавая крайнюю степень негодования. Пальцы парня с неистовой силой цеплялись за плечи Лазарева, безжалостно сминая дорогой изумрудный бархат пиджака. Весь этот шквал живых, направленных исключительно на него эмоций моментально ударил в голову, вызывая короткое головокружение и острую, сводящую скулы потребность сделать наконец хоть что-то, перекрывая этот поток возмущений физическим действием. Но пыл парня тут же немного угас, сменившись робкой неуверенностью. — А что... дальше? — тихий вопрос заставил Сергея отбросить последние крохи сомнений. Мужчина даже не тратил время на раздумья. Он предельно четко, глядя прямо в эти распахнутые, ждущие приговора глаза, озвучил непреложный факт: хрена с два он теперь отпустит это кудрявое недоразумение от себя. Но всяким словам требуется подтверждение, поэтому Лазарев подался вперед и просто поцеловал своё дрожащее чудо. Он планировал одним этим движением губ поставить жирную точку в их затянувшейся череде сомнений и страхов, закрепить свои права и успокоить взвинченную нервную систему парня. Но мальчишка, как и всегда, играючи сломал его идеальный сценарий, перекраивая правила прямо на ходу. Он хотел лишь обозначить границы своей новой собственности, закрепить права на этого дрожащего мальчишку и вернуть им обоим способность мыслить рационально. Но инициатива мгновенно ускользнула из его рук, разбившись о чужую жадность. Ваня ответил с отчаянной, сметающей любые барьеры пылкостью, вкладывая в столкновение губ все два года своего молчаливого обожания. А потом мальчишка плавно соскользнул с кожаной обивки дивана, занимая место на полу прямо между широко разведенных мужских бедер. Лазарев смотрел сверху вниз на эту зализанную макушку, на эти потемневшие от абсолютной преданности глаза, и чувствовал, как остатки его знаменитого самоконтроля плавятся в раскаленном воздухе тесной гримёрки. Видеть успешного, яркого кумира молодежи, стоящего на коленях в порыве столь искреннего желания угодить, казалось самым сладким грехом в мире. Это было грязное, порочное и одновременно кристально чистое откровение. Мужчина зарылся пальцами в русые кудри, позволяя себе полностью раствориться в обжигающем тепле чужого рта, принимая эту неумелую, но такую фанатичную ласку как высшую форму признания. Оглушительная разрядка выжгла последние остатки тревог, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжелое дыхание на двоих. Безжалостный таймер съёмочного процесса гнал их обратно под свет софитов, требуя немедленно стереть все следы этого локального безумия. Сергей перехватил контроль, превращаясь из разгоряченного любовника в заботливого наставника. Он помог парню подняться, привел в порядок растерзанную одежду и вооружился инструментами визажиста. Влажные салфетки, несколько точных мазков тонального крема и быстрые движения расчески сотворили чудо, возвращая Дмитриенко его привычный сценический лоск. Лазарев методично маскировал припухшие, зацелованные губы и горящий взгляд, пряча их общую тайну за слоем профессионального грима. Они покинули укрытие гримерки и направились к сияющей неоном конструкции. Сотня экспертов продолжала гудеть, обсуждая выступления и делясь сплетнями, совершенно не подозревая о произошедшем тектоническом сдвиге. Сергей поднимался по ступеням к своему креслу, физически ощущая присутствие идущего следом мальчишки, и точно знал, что этот длинный съемочный день перестал быть мучительным испытанием, превратившись в лучшее время его жизни.