Безумие 1ч

— Вновь со мной... Что у тебя произошло? Ты же не просто так написал мне, — спрашивал Коля, вновь заваривая зелёный чай. Ваня в последний раз пил его как раз здесь, у Ромадова. Он сохранил тот момент в памяти как что-то ценное, отчаянно боясь растерять эту «ценность» не в том человеке. Ваня не отвечал, сосредоточенно рассматривая рисунок на стакане. Он не хотел говорить — это было видно и Коле, поэтому тот не стал расспрашивать. А Ксюша бы надоедала... Так странно — и даже как-то неправильно — сравнивать бывшую девушку и парня, с которым заведомо ничего не выйдет. — Я ждал её у торгового центра. Она немного опаздывала. Я, привычно, пришёл чуть раньше оговорённого. Дурная привычка... — стал рассказывать Ваня, медленно погружаясь в воспоминания. Тёплый февраль. Ваня бродил около, засмотрелся на рябину и сделал удачный снимок — не зря же ему на новый год подарили небольшой фотик. Только убрал камеру в рюкзак, как она выскочила из такси, приветливо улыбнулась... И он растаял. И всё забыл. Теперь обрезок этого снимка стоит на заставке его телефона. В тот же день в каком-то дворе она сорвала гроздь; кидала в Ваню по одной ягоде, наигранно на что-то обидевшись. А других снимков тогда... Кажется, он не припомнит. Они сидели у кого-то на хате. Впервые вышли «в свет». Их окружали её друзья: весело смеющиеся и стремительно напивающиеся дешёвым алкоголем. В один момент кто-то из них достал из шкафа старый советский фотоаппарат. Удостоверился у неё в правильности настроек и начал фиксировать действительность. Ваня весь вечер играл с её руками, практически не обращаясь к остальным присутствующим. — Давайте я вас сфотографирую! — раздался задорный голос. — Нет, — они оба смущённо отвернулись. — Не люблю фотографироваться. Кто же знал, что это могло быть их единственное совместное фото... Ксюша взяла аппарат у друзей, сделанный в стране, которая давно развалилась. Сделала снимок своих приятелей. В этот момент исподтишка сфотографировал её сам Марголдин. Ваня остановился, вспоминая каждую деталь. Коля огорчённо наблюдал за ним, молча дожидаясь продолжения. — Она забрала меня с подработки, и мы долго гуляли по осеннему переулку, останавливаясь, чтобы покурить. А в этот момент к нам шли уже мои друзья. Пьяные, грубые, уже не смеющие мечтать о чём-то... а просто живущие, принявшие реальность такой, какая она есть. Ваня продолжал рассказывать, вновь проживая каждую мелочь, каждое чувство. Они остановились на детской площадке, Ваня фотографировал товарищей. Но стоило навести камеру на неё — она закрывалась и отворачивалась. Попыталась сфотографировать и его, скорчившего задумчивый вид... Когда всем уже наскучило происходящее, Ваня сделал неудачный снимок обуви всех присутствующих. Провожая друзей домой, Ваня вновь уловил камерой то странное: она была рядом. — И её друг снял дом, чтобы отпраздновать день рождения. Мы были приглашены. Всё происходящее казалось абсурдным; всё являлось лишь фоном, тонущим в тумане, кроме неё... — Коля поднял стакан, отпивая горячий напиток. — Но фон этот был громким и перебивающим. Музыка, танцы, смех, море выпивки, в которую я в тот вечер не окунул голову. Людей становилось всё больше, всем становилось веселее. В какой-то момент на крыльцо для перекура вывалились все. Ксюша сидела на покосившемся столе и каждую их попытку покурить рисковала упасть. Зажатый между её ног, Ваня придерживал её, опекал, повернувшись спиной к остальным. Кто-то в этом гаме произнёс: «А давайте сфотографируемся!». Одобрительный гул. Компания скучковалась, приготовилась, натянула улыбки. Кто-то запоздал и присоединился, потому что выходил на крыльцо босиком и удалялся искать в темноте тапки. Сначала на плёнку — едва ли что-то можно было разглядеть там при таком свете. Потом кто-то стал ползать перед ними с телефоном. — Этих снимков у меня нет. Может быть, они получились неудачными, и владелец вовсе удалил их. Их может не существовать вовсе... Но если эта фотокарточка существует — это единственная фотография, где я счастлив, ещё не понимая этого. Ваня не поднимал глаз на Колю. Он толкал такие речи и до дрожи боялся, что увидит неодобрение за такую откровенность. Но Ромадов просто слушал, узнавая историю Вани всё лучше и лучше. — В тот наш последний раз... мы просто молча ходили по дворам. Она предлагала сфотографировать то и это: узоры с горящих, но таких безмолвных окон; ядовито-красную подсветку какого-то дешёвого кафе... Я ничего из этого не запечатлел. Они добрались до её подъезда. Она рвалась к домофону, судорожно держалась за дверную ручку. Ваня протянул ей маленький подарок и в этот последний миг расставания сказал... сказал, что не видит больше никакого интереса в её глазах. И что оставляет её. Она даже не обернулась. Они не столкнулись взглядами. Ксюша просто утонула в темноте подъезда. — Никогда больше мы не увидимся. Не обнимемся. Не заговорим. Никогда не будет той нежной близости... как хотелось тогда, на втором этаже арендованного дома, где она всё повторяла: «Ну пошли уже вниз! Ну перестань! Ну мы так никуда не уйдём!..». После этого всё сломалось. Почувствовав, что я люблю её до безумия, меня предпочли отдалить. По своей глупости я только усугубил всё... Меня попросили исчезнуть. Навсегда! Насовсем! Отпустить. Никогда не возвращаться. Сходить к специалисту, если я не могу пережить это сам... — Его голос начал вздрагивать. — А я не могу! — На глазах появились капли слёз, которые тут же увидел Коля. Он хотел обнять, пожалеть — правда хотел. Но Ваня явно жаждал совсем других объятий. А точнее, от другого человека. — Это было самое светлое, что случалось в моей жизни. А в ней было много всего... Но я никогда не чувствовал такого. И от этого «светлого» осталось только то, что даже не влезло в кадры. Остались спонтанные, ситуативные стихи. Простые песни, которые никто из них двоих больше не станет переслушивать. Он может пережить всё что угодно. Но только не это. — Как там у Маяковского... «Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа». Эти фотографии — они не эстетичны! Но есть в них история, память, чертовы обстоятельства. Я понимаю, что тогда мы отвернулись от объектива по разным причинам. Я готов ждать, готов драться... Но ожидания и борьба бессмысленны, если конец безнадёжен. И продолжения не будет. Никогда! Коля не проронил ни слова. Он понимал: здесь не нужны советы. Здесь нужно просто дать человеку прорыдаться.