Неупокоенные

Утром после завтрака в постели Лань Ванцзы, наплевав на предписания целителя, выходит из цзинши. Он идёт по вымощенным серыми камнями тропинкам, глядя себе под ноги. В этих тропинках, в этих деревьях, в этих стенах — столько всего. Столько тепла и воспоминаний о дорогих ему людях. Столько липкой, вязкой покорности. Отсутствие другого выбора. Он высматривает дядю в библиотеке и тихонько подхрамывает к нему, так, чтобы его приближение было видно заранее. Ему нужен дядя, чтобы начать подготовку к войне. — Поговорить. Наедине, — просит он, тяжело склонившись над столом. Нога по-прежнему болит, как будто её грызут. Дядя хмурится. Лань Ванцзы что-то сделал не так? Что он мог сделать не так? Он снова чувствует себя семнадцатилетним, и ему не нравится это чувство. Точно. «Адептам полагается говорить полными предложениями». Правило номер три тысячи двести пятьдесят пять. Оно появилось на Стене Послушания именно ради Лань Ванцзы. А вот Вэй Ин понимает его вообще без слов. Он поправляет себя: — Мы могли бы поговорить наедине, дядя? Дядя всё ещё хмурится. — Выпрямись, — приказывает он. Но у Лань Ванцзы болит нога, как будто её грызут. Лань Ванцзы выпрямляется. Дядя одобрительно кивает, и они идут в его кабинет. Когда они прибывают на место, Лань Ванцзы остаётся стоять, дядя закрывает дверь и присаживается за стол. Взмахом руки указывает на неудобный табурет. У него жёсткое сиденье. Он предназначен для адептов — для гостей рядом стоит лавка с подушками. Лань Ванцзы садится. Дядя выжидательно смотрит на него. Секунду. Вторую. Лань Ванцзы пытается заговорить, но слова исчезают, а язык отказывается сотрудничать. «Ну же», отчаянно думает он, «ну же!» Ничего. Ничего не происходит. Язык не слушается, и дядя постепенно теряет терпение. Всё это время нарастает чувство холодного онемения. Лань Ванцзы чувствует, как он проваливается, как его затягивает в это болото бессилия и послушания. Ему это не нравится. Ему это не нравится. Он хочет повернуться, кричать, сбежать, просто не быть здесь — но он не может. Ему семнадцать лет. Куда он пойдёт? Ему нельзя. У них есть план. Так надо. Надо смотреть в лицо своему страху. Может быть, ему надо принять это чувство? Дядя смотрит на него всё более тяжело, и Лань Ванцзы ощущает себя всё более маленьким. — Можешь идти, — говорит дядя. Лань Ванцзы как ошпаренный вылетает из кабинета, насколько ему позволяет хромота, и тут же ругает себя за это — следовало остаться и попытаться всё-таки выдавить из себя слова. Следовало постараться. Следовало настоять. Дядя, наверное, даже не имел в виду буквальное «можешь идти», всего лишь хотел его поторопить. А он, Лань Ванцзы, идиот. Следовало остаться. Просто это ощущалось так, будто ему жизненно необходимо было оказаться как можно дальше от этой ситуации, вот и всё. Лань Ванцзы останавливается посреди улицы, делает глубокий, неровный вдох, разворачивается и направляется в сторону холодных источников. Ему нужно проветрить голову. Это феерический провал.

***

К этому невозможно подготовиться, потому что в полутьме, освещённой факелами и оживлённой радостным гомоном встречающего их народа, в толпе из сплошь полузабытых, но таких знакомых лиц стоит хрупкая фигурка с затейливо уложенными волосами, и она поворачивается, и это — Цзян Яньли. Всё самообладание: которое Вэй Усянь успел было наскрести, рушится как карточный домик, когда он видит шицзе, её нежное лицо, и она живая, и она улыбается ему, живая, и… о небеса. Она направляется к нему и останавливается прямо перед ним, и Вэй Усянь знает, что он неподвижен — он замирает и ничего не может с собой поделать, и он понятия не имеет, что сейчас написано у него на лице. Ему нужно двигаться — что-то сделать, что-то предпринять, потому что секунды проходят, но он боится, что если разбить сковавшее его онемение, что-нибудь внутри него порвётся с треском. — Эй, — обращается к нему Цзян Яньли. Обхватывает его лицо руками, и это невыносимо, это невозможно, это мучительно — он не может смотреть ей в глаза. Просто не может. — А-Сянь? Он отворачивается от её взгляда в её ладонях. Они тёплые и пахнут лотосами. Он осознаёт, что глаза его мокрые от слёз. О небеса. Позади него Цзян Чэн что-то говорит, но Вэй Усянь не слышит его, не может сейчас думать ни ком, кроме шицзе. — А-Сянь, — снова говорит шицзе, ласково, встревоженно, и Вэй Усяню надо бы что-то сказать — как-то оправдаться, что-то предпринять, что-то, что-нибудь — но он не доверяет своему голосу. Поэтому он молчит — снова — и впитывает в себя её тепло. — …надо к целителю, — доносится до него сквозь шум в ушах голос Цзян Чэна. — Пошли, — шицзе отнимает руки, которые бережно держали его лицо, и на одно сердцебиение в груди Вэй Усяня образуется пустота, но она берёт его руку, и тепло возвращается. — Отведём тебя к целителю, и ты отдохнешь, и всё будет хорошо. Это служит толчком, которому удаётся вырвать его из оцепенения. Вэй Усяню не нужно к целителю. Вэй Усянь не хочет к целителю. Вэй Усяню нужно придумать оправдание, и срочно. — Не надо к целителю. Я… — спотыкается он, намеренно. Сглатывает. — Я просто… уже не надеялся. Технически это тоже правда. Он уже столько десятилетий не надеялся увидеть её в живых. В глазах Цзян Яньли появляется понимание и — боль, и сострадание. Вэй Ин чувствует себя виноватым. Он не хотел причинять боль шицзе, и ему очень, очень жаль. Кто-то окликает его по имени ужасно знакомым голосом, и это… Вэй Усянь не поворачивается. Не может заставить себя. Он знает, кого он там увидит. Цзян Фэнмянь собственной персоной вышел встретить его на причал — ещё один призрак прошлого, теперь живой и во плоти и наверняка улыбающийся ему с теплотой, и Вэй Усянь не может, не может, не может. Шицзе всё ещё держит его за руку, и он кидается в её объятия, ища защиты у старшей сестры, прямо как в детстве, пусть теперь он на голову выше и шире в плечах и старше на десятилетия, но всё это не имеет значения. Обхватывает её руками, словно боится, что одно неверное движение — и она исчезнет, склоняется к уху и шепчет: — Может быть, всё-таки надо к целителю, — и остаётся так, уткнувшись в её волосы, пряча кривящееся от беззвучных рыданий лицо. Что ему надо — это перерыв, это время охладить голову, это сбежать отсюда прямо сейчас. Шицзе спасает его от толпы призраков.

***

Полностью скрыться не получается — кажется, его задаются целью навестить все обитатели Пристани Лотоса, кроме Мадам Юй и Цзиньчжу c Иньчжу, которые не опустились бы до посещения недостойного зарёванного Вэй Усяня ни при каких обстоятельствах. Но некоторый перерыв даёт ему пространство для дыхания. Вечер Вэй Усянь проводит, отвернувшись к стенке. Шицзе сидит с ним — Вэй Усянь мог бы попросить её уйти, он знает, но мысль о том, чтобы остаться одному, без её тепла, и что она исчезнет опять, оказывается невыносимой. В итоге он старательно избегает её взгляда, полностью развернувшись к ней спиной, но следит за тем, чтобы их руки при этом соприкасались и тепло шицзе никуда не уходило. Вэй Усянь пытается войти в состояние медитации и нащупать источник внутреннего равновесия — ладно, на равновесие он может и не надеяться, но хотя бы решимости. После этого он планирует тщательно обдумать сложившуюся ситуацию и распланировать дальнейшие действия. Шицзе берёт на себя большую часть разговоров с посетителями, и до тех пор, пока не заходит очередной дорогой его сердцу ходячий мертвец или Цзян Чэн, Вэй Усянь неплохо справляется с тем, чтобы лежать тряпочкой и изображать из себя болящего. Он боится даже задуматься о том, как это всё выглядит в глазах Цзян Яньли. Они не планировали посвящать её в ситуацию с перемещением душ, однако его умственных усилий просто не хватает на то, чтобы продумать правдоподобную легенду ещё и специально для неё, так что он молча принимает помощь неожиданного союзника и не поднимает эту тему. Она тоже не задаёт вопросов, и Вэй Усянь горячо ей за это благодарен. Вэй Усянь потихоньку собирает спокойствие по кусочкам, и за весь вечер то ломается всего лишь раз — когда заходит Цзян Чэн в компании двух младших учеников, безуспешно скрывая беспокойство под требованиями рассказать ему всё-таки, как они с Лань Ванцзы победили черепаху. Цзян Чэн без спросу усаживается в изножье кровати и заявляет, что он привёл аудиторию, если уж Вэй Усяню так не хочется распаляться для него одного. Затем он спрашивает, что же всё-таки произошло такого в этой проклятой пещере, и младшие мальчишки с горящими глазами требуют подробностей, и Вэй Усяню больно смотреть и на них тоже — перед глазами стоят их неподвижные тела, сваленные в кучу в захваченной и пылающей Пристани Лотоса, а ещё ему хочется истерично смеяться — действительно, что же такого произошло в проклятой пещере? Всего лишь нечто самое странное и необъяснимое, с чем он, Магистр тёмных искусств, сталкивался за свою долгую жизнь. И Вэй Усянь знает, что если он откроет рот, то не удержится и ляпнет какую-нибудь глупость, или засмеётся, или наорёт на Цзян Чэна, или снова заплачет. Поэтому он снова ищет помощи у шицзе. Та понимает его слегка безумный, загнанный взгляд правильно, и ласковыми упрёками прогоняет мальчишек из палаты. Цзян Чэн упрямится. Вид у него набычившийся, но под всем его дурным характером Вэй Усянь видит уязвимость. Растерянность. Это заставляет его чувствовать вину, ко всему прочему — но у Вэй Усяня просто нет сил на то, чтобы иметь дело с этим сейчас. Когда Цзян Чэн наконец уходит, Цзян Яньли поворачивается к нему. Она ничего не говорит — просто смотрит немного растерянно, немного вопросительно, немного решительно, и Вэй Усянь понимает, что объяснений всё-таки не избежать. Если он не хочет потерять неожиданного, но на данный момент единственного находящегося рядом союзника… Вэй Усянь обрывает себя и испытывает сильное желание отвесить самому себе затрещину. Если он не хочет потерять доверие шицзе, он должен всё рассказать. Да, они не планировали включать её в круг посвящённых. Он не хотел втягивать её во всё это — он предпочёл бы, чтобы она находилась как можно дальше от эпицентра событий, где он сам, несомненно, окажется, — живая, счастливая и в безопасности. Он хотел бы защитить её любой ценой, но и врать ей Вэй Усянь не умеет. Вэй Усянь опускает взгляд на свои руки. — Есть… кое-что. Кое-что произошло. Там, в пещере. Я всё расскажу тебе, но чуть позже. Завтра, ладно? — Поднимает взгляд. — Устал как собака. Его сестра — святая, потому что она с лёгкостью принимает такое обещание и ласково треплет его по волосам.

***

Недомогание Вэй Усяня — болезнь души, не тела, и, помимо небольшого истощения и уже заживающего ожога от клейма Вэней на груди, физически он в полном порядке. Однако объяснить это целителю оказывается непросто, и Вэй Усяню удаётся вырваться на свежий воздух только после полудня, и то — капелькой обмана и долгим, долгим надоеданием целителю с глупыми вопросами и капризами. Будь на месте их беззубого старичка Вэнь Цин, Вэй Усянь бы точно уже получил парализующую иглу и пускал слюни на подушку, приходит в голову мысль. Вэй Усянь хочет было отогнать её в тот угол сознания, в котором хранится всё застарело-горько-нежное, но внезапно осознаёт со всей ясностью, что Вэнь Цин тут жива — ходит по этой земле, дышит этим воздухом и улыбается своей скупой улыбкой — и от этого ему должно, наверное стать лучше, но ему не становится. Боль почему-то захлёстывает его с новой силой. Вэй Усянь пытается сдержаться — ну право слово, сколько можно, он за эти пару дней истратил свою пятилетнюю норму слёз — но не может, и поспешно сворачивает с дорожки в самые укромные заросли, которые попадаются ему на глаза. Он долго сидит на крошечной витой лавочке, спрятав лицо в ладонях, и там его и находит Цзян Яньли. Она подходит достаточно тихо, чтобы его напугало её приближение, и он вздрагивает. Она вздрагивает тоже — должно быть, она не привыкла, что Вэй Усянь может её бояться. Что он может вообще кого-то бояться, кроме собак. Последние сутки Вэй Усянь только и делает, что чего-нибудь боится, плачет и истерит. Он истрёпан. Он чувствует себя развалиной человека. Шицзе садится рядом и берёт его ладони в свои. Они молчат долго. Шицзе пришла сюда выслушать обещанный рассказ, и она не торопит его, но и не отступается. Вэй Усянь думает, рассеянно перебирая чужие тонкие пальцы. Как вообще можно рассказать о чём-то подобном, если он и сам не до конца понимает, что произошло? Откуда начать? Как это может выглядеть с перспективы внешнего наблюдателя? — Был такой артефакт, — в какой-то момент начинает Вэй Усянь, сам не в силах более выносить тишину, — под названием Стигийская Тигриная Печать. Или… правильнее сказать, что он… не будет, но он просто есть. Существует вне времени. Наверное. Впрочем, это тонкости. Он не поворачивается к шицзе и не видит её лица, но всё равно понимает, что сказал что-то не то — её растерянность чувствуется в изменении её позы и дыхания. Пожалуй, он всё-таки начал неправильно — но отступать уже поздно, поэтому Вэй Усянь продолжает. — Печать позволяла своему владельцу управлять армиями мертвецов. Она показала себя слишком опасной, чтобы существовать, поэтому её уничтожили. На самом деле, её уничтожали… раза три. Но каждый раз находился заклинатель, которому доставало безрассудства, чтобы попытаться её восстановить, и упорства, чтобы преуспеть в этом. Вэй Усянь делает паузу. Пока что получается больше похоже на затейливую сказку, и он хочет прояснить этот момент, прежде чем продолжать. — Это всё случилось на самом деле, — говорит он и рискует взглянуть в лицо шицзе. Та внимает ему. Она не выглядит слишком убеждённой, но кивает без споров, принимая это уточнение. — Последней, кто попытался восстановить печать, была… Неизвестно, как её звали. Такая лохматая девчонка, помладше тебя. Горе-исследовательница. Дура. Гениальная, конечно, но дура. Наворотила что-то со временем, вытащила Печать в пространство вне временного хода. Иначе не объяснить, каким образом ей опять удалось восстановить проклятую живучую штуковину. Теперь Вэй Усянь боится, что шицзе не выдержит и начнёт задавать вопросы — это наверняка собьёт его с мысли, и он просто не сможет внятно распутать этот клубок с другого конца, поэтому он торопится продолжать: — Там были мы с… Лань Чжанем. Я пришёл к ней домой, хотел поговорить — попросить отдать Печать по-хорошему, чтобы я её уничтожил наконец, раз и навсегда, но она испугалась. Напала. Там была такая неразбериха, и я споткнулся и налетел на стабилизирующую конструкцию, в которой Печать лежала, и сломал её. Не специально! — восклицает Вэй Усянь, как будто это требуется уточнять. — И тогда все, кто были в том доме, погибли. Шицзе издаёт тихий звук ужаса. Вэй Усянь сжимает её руку и делает вдох и выдох. Начинается самая невероятная часть. Он поворачивается к ней и говорит: — А мы с Лань Чжанем оказались в пещере. В той самой пещере. И нам было по семнадцать лет. Воцаряется молчание, и он следит за тем, как непонимание сменяется неверием, а то медленно уступает место осознанию на её лице. — Я не твой А-Сянь. Не тот А-Сянь, которого ты провожала несколько месяцев назад. Случилось… я назвал это перемещением души. И на месте маленького меня оказался взрослый я. А когда я погиб там в последний раз, я успел прожить пятьдесят девять лет. Когда шицзе не находится со словами, Вэй Усянь зачем-то решает добавить, как будто ей недостаточно того, что он уже на неё вывалил: — Я прожил тридцать с лишним лет в счастливом браке с Лань Чжанем, и я люблю его. Ты умерла… тебе не было двадцати пяти. Проходит минута. Цзян Яньли немного справляется со своим шоком, и на лице её растерянность, но также — решимость. Вэй Усянь всегда подозревал, что у его сестры стальной стержень. Они всё ещё держатся за руки. — Расскажи мне, — просит она. Вэй Усянь рассказывает ей всё.