Неупокоенные

После холодных источников Лань Ванцзы возвращается в цзинши. Вышагивая мимо занятых своим делом адептов Гусу Лань, он старается держать спину прямее и вести себя естественно. Как обычно. Как ему свойственно. Проблема в том, что Лань Ванцзы не вполне понимает, какое поведение наиболее ему свойственно. Для этого хорошо бы помнить, как он выглядел в глазах окружающих людей много десятилетий назад, но хорошая память в данном случае его не спасает — он в принципе не привык смотреть на себя со стороны. Обычно Лань Ванцзы понятия не имеет, что люди думают о нём, и не видит смысла задумываться об этом — обычно он просто… делает. Он промучился достаточно над попытками вытащить из размытых юношеских годов (те состояли из склеивающихся в единую извивающуюся полосу одинаковых будней, заполненных мыслями о совершенствовании, и мыслями о Вэй Ине, и музыкой под пальцами, и пахнущими пылью шершавыми книгами, и тёплым гудением Бичэня после тренировок) хоть что-то вроде постороннего представления о себе, пока сидел на берегу холодного источника и думал. Память подводила его — или же в ней никогда не было искомого. Мысли текли медленнее обычного, порой замирая вовсе, и тогда Лань Ванцзы смотрел на гладкую неподвижную поверхность озера или на опавшие ветки, и в голове его было пусто. Добравшись до относительного нетронутого строения, в котором живут старшие адепты — и он, Лань Ванцзы, он проскальзывает в дверь цзинши и, наконец оказавшись внутри, борется с желанием растечься от облегчения. Здесь он чувствует себя в укрытии. В относительной безопасности. Снаружи, среди людей, ему почему-то кажется, что его в любой момент раскроют, и — и что с ним сделают? Ничего. Ничего ему не сделают. Лань Ванцзы не знает, чего он боится, но страх продолжает цепляться за душу маленькими коготками и леденить спину. Но теперь, в цзинши, он чувствует себя в относительной безопасности, и он наконец может заставить голову сотрудничать и обдумать всю сложившуюся ситуацию и что делать дальше. Ему нужен план. Лань Ванцзы достаёт из ящика стола разлинованный листок бумаги и чернильницу, надписывает — «План», и вперивается взглядом в пустующие строки. Он сидит и размышляет долго, но на листе не появляется ни одной новой строки. Разговор с дядей… оказался неудачным, а без его содействия или хотя бы молчаливого одобрения он не может предпринять никаких существенных шагов по подготовке к войне — ни внутренних, ни политически. Отец совсем плох — так должно быть на данный момент времени, если память его не подводит (Лань Ванцзы не заглядывает к нему. Он не хочет. Он не может. Он вполне может этого не делать — он давно оплакал отца. У него и так достаточно забот, без той мешанины смешанных чувств, что его фигура с некоторых пор вызывает в нём). Без Сичэня в роли законного наследника и главы ордена именно дядя оказывается главным по старшинству в Гусу Лань — сегодня он ясно дал Лань Ванцзы это понять. Если дядя не идёт ему навстречу — значит, ему нужен Сичэнь. И чем скорее, тем лучше. Лань Ванцзы макает кисть в чернила и заполняет первую строку плана.

***

Лань Ванцзы знает, что брата сейчас выхаживает и укрывает у себя Мэн Яо. Лань Ванцзы знает, что Мэн Яо сейчас служит своему отцу в Башне Кои. Он не уверен, что если он отправит письмо Мэн Яо, его не прочитает никто посторонний или что оно вообще дойдёт до адресата. Он сочиняет письмо целый вечер. Пишет — «Дорогой брат» — и останавливается, не зная, что он может сказать, чтобы объяснить всё Сичэню, но сохранить тайну для всех остальных, включая Мэн Яо. Ничего. Он ничего не может сказать, чтобы не раскрыть слишком опасный секрет постороннему — поэтому он решает просить о встрече. Письмо выходит коротким и вовсе не напоминает результат многочасовых трудов. «Дорогой брат, — пишет Лань Ванцзы, — возвращайся или позволь мне с тобой встретиться. Тысяча книг лучше, чем одна. Я не вижу тебя, но вижу твою тень.» Последние две фразы он добавляет, чтобы вне всяких сомнений доказать свою личность брату — это моменты их детства, отпечатавшиеся в памяти, едва ли имеющие значение для кого-то, кроме него и Сичэня — и вместе с тем не выдающие никакой чувствительной информации об ордене Гусу Лань. Он оставляет письмо без подписи и решает, что этого достаточно.

***

Будь Сичэнь уже рядом, что бы они делали? — размышляет Лань Ванцзы, вышагивая вдоль каменной стены, окружающей Облачные Глубины. Та частично разрушена, и он рассеянно разгребает обломки здоровой ногой. Моросит дождик, но ему не хочется возвращаться в цзинши. Прошло несколько дней, и он устал сидеть в четырёх стенах. Облачные Глубины наполовину стоят в обгорелых руинах, наполовину в строительных лесах. В стенах, окружающих поселение, зияют несколько гигантских пробоин. В данный момент большинство адептов заняты восстановлением библиотеки — и каким бы важным зданием, по мнению Лань Ванцзы, ни являлось хранилище книг, оно всё же не может сравниться со стенами. Со стенами, которые вообще-то должны защищать их от вторжения. Это не просто пробоины — от целостности стены зависит защитный купол. Они на пороге войны. Какой толк от книг, если кто угодно может проникнуть в поселение и прирезать их всех во сне? Неужели дядя считает, что раз на них напали единожды, то возможность второго нападения исключена? Однако он знает, что дядя очень не любит, когда ему указывают на ошибки. Они бы сосредоточились на адептах, думает Лань Ванцзы. Лечение, больше тренировок, больше обучения — не обучения совершенствованию, на это уходит слишком много времени, а обучения военным тактикам, сражениям в составе армии, а не в одиночку, первой помощи. Можно было бы не трогать большую часть построек в Облачных Глубинах. Разбить временные палатки, как в военном лагере. Обязательно — запасти продовольствие и оружие. Однако это была бы полномасштабная подготовка к войне, не оставляющая ни сомнений, ни альтернативного пути. Наверное, размышляет Лань Ванцзы, близость войны просто слишком тяжело признать и принять. Это они с Вэй Ином совершенно точно знают, что она неизбежна. Для всех остальных проще притворяться, будто ничего не происходит. Есть кое-что ещё, что он может сделать. У него, Лань Ванцзы, есть некоторое преимущество — он уже прожил предстоящие пять с половиной десятилетий, и заклинательский мир, разумеется, не стоял на месте. За пять с половиной десятилетий было придумано множество новых талисманов, сочинено немало мелодий, сконструированы новые устройства, разработаны техники совершенствования. А ещё у него есть Вэй Ин — неугомонный изобретатель, который в одиночку ответственен, пожалуй, за треть этих достижений. Они с Вэй Ином не должны прятать и оберегать эти знания. Не тогда, когда те могут сыграть роль совершенно необходимого им преимущества в войне. Однако, как обосновать внезапное изобретение такого количества разнообразных вещей, они так и не придумали. Здесь ему тоже без поддержки Сичэня не обойтись. Нечто привлекает взгляд Лань Ванцзы, и он присаживается на корточки и разглядывает выпавший кусок стены внимательнее. Тот состоит из разнородных камней, зацементированных вместе, как и следует ожидать от стены. Однако среди камней попадаются одинаковые, несколько выделяющиеся формой и блеском — они представляют собой плоские продолговатые плиточки и обтёсаны до гладкости. В сохранившиеся остатки стены все они встроены горизонтально и составляют, если посмотреть на них отдельно, некий паттерн. Знакомый паттерн. Лань Ванцзы ходит мимо этой стены тысячи раз, и блеск гладких плиток регулярно притягивал его взгляд, однако он никогда не утруждался остановиться и по-настоящему их увидеть. Теперь части стены превратились в груду обломков, и Лань Ванцзы разгребает камни руками, пока не откапывает относительно целую плитку. Его ожидания оправдываются — на плоской её стороне, той, которая никогда не видна ни изнутри, ни снаружи от стены, вырезан сложный символ. Это не талисман. Сам по себе он не имеет смысла и не способен сделать ничего. Однако несколько сотен таких, начертанных в определённом порядке — он окидывает взглядом ближайшую нетронутую часть стены, подмечая ступенчатые линии из гладких боковин плиток, складывающиеся во что-то очень похожее на символ защиты — способны на то, что обычному талисману не под силу. Это изящно. Вэй Ину бы понравилось. А ещё он всё-таки понимает, зачем дядя начал восстановление Облачных Глубин с библиотеки.

***

Вэй Усянь знает, что ему предстоит разговор с Цзян Фэнмянем, который никак нельзя откладывать — на кону безопасность ордена и жизни адептов. Им нужно начать подготовку к войне, и чем раньше, тем лучше. На них готовится нападение. На кону слишком многое. Они на войне. Но он ничего не может поделать с тревогой из-за необходимости признаться, всё рассказать, обнажить душу — тревогой, которая останавливает от того, чтобы пойти и сделать это немедленно, как ему следовало бы, но Вэй Усянь затягивает. Он слоняется по местам своего детства, охотится на птиц, свистит в травинки, а потом выстругивает себе простенькую ди и играет всё, что приходит в голову. Он играет шицзе «Забыть о сожалениях» и рассказывает, как Лань Чжань придумал эту мелодию и благодаря ней узнал его в чужом теле. Он рассказывает о том, как тот горевал по нему тринадцать лет, и о том, как тот наплевал на требования всего мира, едва позволив себе поверить, что Вэй Усянь вернулся. И о том, как тот ловил его, падающего с дерева. И о том, как Вэй Усянь признавался ему в любви на глазах у кучи зрителей. Вэй Усянь, наверное, слишком много говорит о Лань Чжане. Шицзе спасает его раз разом от Цзян Чэна с его беспокойством и претензиями, и хотя она хмурится при этом, ужасно недовольная тем, что её братья в разладе — но она признаёт, что за десятки лет сложившееся в голове Вэй Усяня отношение не исправить за один разговор, и не пытается срочно их примирить. Вэй Усянь знает, что позже она приложит к этому больше усилий. Но и не против. Присутствие шицзе рядом — шицзе, которая знает и на его стороне, которая помогает ему вновь адаптироваться и не осуждает его, не ненавидит его за всё, что он сделал, не презирает, которая предлагает свою поддержку — это чудо, на которое Вэй Усянь не смел рассчитывать, и это помогает ему сориентироваться и начать действовать. Проходит два дня, когда Вэй Усянь наконец решается. После обеда — он всё ещё ест отдельную еду по предписанию целителя, после семи дней полного голодания и месяцев недоедания той полагается быть щадящей для его желудка, так что она скучная и безвкусная, и Вэй Усянь знает, будь тут Лань Чжань, ему удалось бы выпросить у него немножко перца чили (Лань Чжань зачем-то всегда носит его с собой), но Лань Чжаня тут нет — и Вэй Усянь давится пресным рисом, очень стараясь закончить трапезу быстрее всех, и подгадывает так, чтобы встать из-за стола одновременно с Цзян Фэнмянем. Они выходят в коридор, и Цзян Фэнмянь улыбается ему и хочет задать какой-то вопрос, но Вэй Усянь заговаривает первым: — Мне нужно кое-что рассказать. — Это связано с твоим пребыванием на переобучении у ордена Вэнь? — спрашивает Цзян Фэнмянь. — Что-то случилось? Ты что-то видел? — Нет, не совсем. И да. Да, в некотором роде, — отвечает Вэй Усянь сразу на все три вопроса. Оглядывается, когда в конце коридора показывается пара слуг. — Не здесь. Цзян Фэнмянь понятливо кивает и ведёт его в свой кабинет. Вэй Усянь шагает за Цзян Фэнмянем, уставившись в его широкую спину, и думает о том, как взгляд Цзян Фэнмяня изменится, когда он узнает правду. Как в нём появится разочарование, когда он увидит, кем он стал, в кого он вырос. Как он, наверное, больше не будет ему улыбаться. Он чувствует, как его засасывает в спираль панических мыслей, и начинает жалеть о том, что отклонил предложение шицзе присутствовать при разговоре. Он делает вдох и выдох, когда они проходят сквозь резные двери в его кабинет. Вдох и выдох. Цзян Фэнмянь жестом приглашает его сесть, и сам усаживается не за столом, а рядом. Вэй Усянь медлит. Цзян Фэнмянь смотрит на него. — Кое-что случилось в пещере Черепахи-Губительницы, — начинает Вэй Усянь, когда затягивать и дальше становится невозможно. Он думал над тем, как лучше всего подать произошедшее. Разговор с шицзе он начал немного не с того конца, и теперь он учёл ошибки и хорошо продумал то, как всё должно выглядеть с перспективы слушателя. Он решает начать с менее невероятного и более простого: — Я видел будущее. Вернее даже, прожил будущее. Дело сделано, и главное сказано, и пути назад нет. Цзян Фэнмянь растерян. Но он ему верит. Он спрашивает: — Как так? — и тогда Вэй Усянь рассказывает про Печать и про перемещение душ. Он рассказывает про надвигающуюся войну, и про планируемое нападение на Пристань Лотоса. Он рассказывает, как там, в прошлой жизни, Вэни забрали жизни Цзян Фэнмяня и мадам Юй, и Цзян Чэн был вынужден принять пост главы ордена. Он рассказывает гладкую, скупую правду, краткую выжимку из фактов — ничего лишнего. Ничего искреннего. Ничего по-настоящему болезненного. Он переходит к своим идеям. К плану защиты Пристани Лотоса, который зарождается в его голове. Говорит о том, что орденам следует предпринять шаги к объединению как можно скорее. Говорит о том, куда Вэни ударят в первую очередь, и как их опередить. — Спасибо, — говорит ему в какой-то момент Цзян Фэнмянь, — что рассказал мне всё это. Вэй Усянь сбивается с мысли. Он не знает, как объяснить, что он недостоин этой благодарности. Недостоин нового уважения во взгляде, и недостоин тепла, что не спешит исчезать из голоса Цзян Фэнмяня. Он видит в Цзян Фэнмяне союзника — и только поэтому вообще рассказывает ему. — Я горжусь тобой, — говорит Цзян Фэнмянь, и это неправильно. Так не должно быть. Цзян Фэнмянь не может гордиться им. Вэй Усянь не может позволить ему гордиться им. Он не должен этого делать — на кону безопасность ордена и жизни адептов. Он не должен этого делать, если он не хочет ощутить тяжесть разочарования Цзян Фэнмяня, если он не хочет, чтобы тот его возненавидел. Но он не может не попытаться всё испортить. Он смотрит в глаза Цзян Фэнмяню и выпаливает: — Это я создал Печать. — Когда этого оказывается недостаточно, он продолжает, и каждое следующее слово даётся труднее предыдущего: — Вы не знаете меня. Кем я стал. Я бросил светлый путь. Против меня объединился весь мир, и меня убили, но потом призвали в новое тело, как злого духа. — Вэй Усянь делает паузу. — Я покинул орден Цзян. Цзян Чэн ненавидит меня. — Ещё пауза. — Из-за меня погибла шицзе. Цзян Фэнмянь смотрит. Цзян Фэнмянь смотрит на него. На настоящего Вэй Усяня, и он видит его. В его взгляде по-прежнему готовность понять и принять. В нём готовность выслушать оправдания и поверить — и у Вэй Усяня заканчиваются слова, чтобы убедить его, и он не может, не может это выносить. Что-то внутри рвётся с треском, и в следующее мгновение Вэй Усянь обнаруживает, что плачет. Снова. Цзян Фэнмянь оказывается рядом и обнимает его, и от этого только больнее. Цзян Фэнмянь никого не впускает в кабинет. Он сидит рядом, и смотрит, и слушает, как Вэй Усянь дрожащим от слёз голосом признаётся в тысяче своих грехов. Иногда он спрашивает его, почему. Тогда Вэй Усянь рассказывает, и Цзян Фэнмянь говорит ему, что понимает, почему он так поступил. Говорит, что он сделал всё, что мог. Говорит, что это не его вина. Это больно. Вэй Усянь находит возражения, но все они разбиваются об его безусловную любовь. Это больно. Но камень на душе становится легче. Когда история кончается, кончаются слёзы и возражения и кончаются силы, Вэй Усянь остаётся в кабинете, на мягких подушках и, свернувшись клубочком, проводит там весь вечер. Цзян Фэнмянь не возвращается к своим делам. Он держит дверь закрытой, и он сидит рядом.