Неупокоенные

Дни начинают идти один за другим, превращаясь в недели, и Лань Ванцзы приспосабливается. Он выстраивает рутину. Вернее даже, он берёт две рутины — одну рутину семнадцатилетнего себя и вторую — семидесятилетнего, и соединяет их в третью. Он просыпается в пять часов утра и не целует лицо Вэй Ина. Не любуется ресницами Вэй Ина, губами Вэй Ина, морщинками в уголках глаз Вэй Ина. Он лежит на спине и использует это время, чтобы подумать о Вэй Ине. Он думает о том, как Вэй Ин хохочет, запрокидывая голову, как он тараторит, выдавая гениальные идеи, как сидит за книгой, болтая ногами. Он старательно не думает о том, как Вэй Ин стонет и выгибается и краснеет, потому что это причиняет раздражающие неудобства, которые на данный момент у него нет возможности разрешить. Попозже, напоминает себе Лань Ванцзы. Это — попозже. Вместо этого он думает о том, как Вэй Ин спит прямо сейчас, очаровательно приоткрыв рот и посапывая. Пусть он и далеко, но ничего. Зато он есть. И они обязательно воссоединятся, и тогда Лань Ванцзы уже не согласится снова разделиться. Зачем вообще он согласился на это глупое, глупое предложение? Если Лань Ванцзы не уделяет достаточно времени мыслям о Вэй Ине по утрам, они затем отвлекают его в течение дня. Поэтому он следит за тем, чтобы проводить за ними минимум полчаса. После мыслей о Вэй Ине в его распорядке идёт короткая медитация. Лань Ванцзы проводит это время, сидя с выпрямленной спиной и закрытыми глазами, но вместо того, чтобы сосредотачиваться на внутреннем источнике сил, он нащупывает эмоциональное равновесие. Он нуждается в нём, как не нуждался уже давно. После медитации Лань Ванцзы не готовит завтрак для Вэй Ина. Он не сервирует поднос и не несёт его к постели. Вместо этого он отправляется на кухню, на которой готовится завтрак, обед и ужин для всех обитателей Облачных Глубин, на добровольное дежурство. Две пожилые кухарки рады его видеть и рады его помощи. Они болтают всё время, переругиваясь между собой и выдавая ему поручение за поручением. Пару раз его, подмигивая, угощают сладостями — он не знает, откуда они их берут. После завтрака, который он съедает тут же, на кухне, Лань Ванцзы отправляется помогать с восстановительными работами. Он вызывается на самые тяжёлые назначения и трудится не покладая рук, одновременно с этим уплывая в свои мысли. Он ни с кем не заговаривает, и никто не заговаривает с ним, и только дядя иногда кидает на него странные взгляды, когда приходит проконтролировать процесс. В прошлом-несбывшемся будущем Лань Ванцзы не участвовал в восстановлении стены, и в его памяти не сохранилось никаких подсказок. Однако сейчас, глядя на то, как дядя не решается даже начать, он понимает, что его останавливает. Информация о защитной сети, окружавшей Облачные Глубины и предотвращавшей вторжение посторонних — вернее, отсутствие информации. Вместо того, чтобы перерывать книги в библиотеке, как уже делают другие адепты, он начинает выбираться вечерами к развалинам, оставшимся на месте пробоин в стене. Он берёт с собой бумагу, и изучает камень за камнем, и перечерчивает малые символы — таковых оказывается всего два вида, и обходит по периметру Облачные Глубины, разглядывая нетронутые части стены, и изучает большие символы, и восстанавливает недостающие части, и составляет схему. Лань Ванцзы имеет некоторое представление о защитных сетях, поэтому он вполне уверен в результатах своей работы — композиция полностью соответствует выполняемым функциям, и кусочки головоломки идеально стоят на своих местах — когда через две недели подходит к дяде и молча протягивает ему большой лист бумаги. Дядя удивлённо и слегка подозрительно смотрит на него, но Лань Ванцзы ничего не говорит. Проще показать, чем объяснить. Не добившись длительным взглядом ничего путного, дядя всё-таки разворачивает бумагу. Долго всматривается, и в конце концов глаза его округляются. — Это?.. — Стена, — всё-таки открывает рот Лань Ванцзы. — Откуда? — требует дядя. — Восстановил, — поясняет Лань Ванцзы. — Нет, откуда ты взял чертежи? — На лице дяди опять происходит что-то непонятное. — Нарисовал, — отвечает в третий раз Лань Ванцзы, начиная раздражаться. Столько слов. Столько ненужных уточняющих вопросов, на которые от него обязательно требуется ответ. — Где ты нашёл книгу? — Дядя тоже раздражается. Лань Ванцзы не находил никаких книг. — Нигде, — говорит он честно. Дядя делает глубокий вдох и затем выдыхает. С запозданием до него доходит, что дядя полагает, что он копался в библиотеке и преуспел в поисках старых строительных планов. Но он этого не делал. Он восстановил схему по остаткам опорных камней на стене. Лань Ванцзы снисходит до объяснений — он указывает рукой на проход между домами, туда, где виднеется кусок стены. Это не помогает — взгляд дяди не меняется, и Лань Ванцзы приходится подавить тяжёлый вздох. А вот Вэй Ин бы сразу его понял. Наверное, — выпадает в отстранённые размышления Лань Ванцзы, продолжая бесстрастно наблюдать лицо дяди, — проблема в том, что он не умеет обсуждать схемы защитных плетений с кем-либо, кроме Вэй Ина. Так что он почему-то подошёл к разговору с дядей так, как он подошёл бы к разговору с Вэй Ином — а это совершенно бессмысленно. Дядя не понимает его так, как понимает Вэй Ин. Подходить к разговору с дядей надо как к разговору с дядей — то есть, говорить полные предложения, заготовленные заранее. Лань Ванцзы успевает смириться с необходимостью придумать речь и уже начинает складывать слова вместе в своей голове, когда дядя разрывает затянувшееся молчание: — Хочешь сказать, что ты восстановил чертежи по постройке? — В его голосе явственно звучит смесь эмоций, но каких — разобрать не представляется возможным. Ну наконец-то. Лань Ванцзы кивает. Посчитав своё дело сделанным, он кланяется, проговаривает заготовленную фразу: — Этот ученик просит позволения уйти, — и, не дожидаясь формальной реакции от дяди, разворачивается на пятках и широким шагом удаляется в сторону цзинши. В спину ему доносится шумный, долгий вздох. На следующее утро Лань Ванцзы обнаруживает, что восстановительные работы над стеной начались. Дни сменяют дни, и Лань Ванцзы проводит их в работе и ожидании. Он начинает рисовать щитовые талисманы в свободное время, выписывая линию за линией, завитушку за завитушкой, и отмеряет прошедшее время по высоте стопки бумажек с затейливыми символами, занявшей место у него на комоде. В один день умирает отец — Лань Ванцзы успевает забыть о нём, и это застаёт его врасплох. Он не испытывает горя — правда не испытывает, но он всё равно не встречается ни с кем взглядом и вскоре после получения вести тихо уходит в цзинши. Никто ему не препятствует. Так что он проводит там весь день наедине со всколыхнутой мутью из тоски, презрения и прочих не до конца понятных ему чувств. Дни сменяют дни и превращаются в недели, и проходит четыре недели, когда возвращается Сичэнь.

***

Вэй Усянь осваивается в Пристани Лотоса, заново. Его комната здесь просторная, хранящая тысячу воспоминаний и нежилая — слишком чистая, слишком аккуратная, ему не разрешается разводить в ней бардак. Он всё равно превращает её в обитель хаоса в первую же ночь, как там оказывается, потому что рядом нет Лань Чжаня, чтобы подобрать с пола брошенные как попало одежды и аккуратно сложить их в стопочку, навести порядок на столе, выстроить в ряд книги. — Матушка точно переселит тебя в конюшню, — заявляет Цзян Чэн, зашедший проведать его и теперь оглядывающий открывающуюся картину со смесью брезгливости и восхищения. Вэй Усянь успевает к этому моменту перерыть комод и вытряхнуть из него половину содержимого в поисках заначки с монетами, которая, как ему кажется, должна храниться где-то там — и не успевает сложить всё обратно. Преувеличением будет сказать, что он вообще планирует. Вэй Усянь жил в местах и похуже конюшен. Вскоре ему разрешают есть нормальную еду, и он наслаждается блюдами из далёкого детства, компенсируя вынужденную голодовку. Он пьёт и ест, с удивление отмечая, как по-разному работает восприятие вкуса и запаха в разных телах. Шицзе готовит ему лотосовый суп со свиными рёбрышками, и в первый раз, когда она это делает, Вэй Усянь опять не может сдержать слёз. Слишком много в нём воспоминаний и слишком больно становится от её нежной заботы, всё это — слишком для него. Ему приходится отговориться расстройством желудка и сбежать, чтобы Цзян Чэн не застукал его рыдающим над тарелкой супа, и потом он ржёт над нелепостью ситуации сквозь слёзы. Возвращение в юное тело делает его весьма неуравновешенным. В этом теле устойчивость к алкоголю у него поистине впечатляющая — даже лучше, чем в бывшем теле Мо Сюаньюя, которое Лань Чжань нарёк Вторым, и он напивается, пытаясь заново нащупать свой предел, но так и не доходя до него при всём старании. Младшие ученики, с которыми он пил, уже отрубаются, а он всё ещё на ногах, соображает совершенно ясно и жалеет, что у него нет возможности выпить с Лань Чжанем — с тем всегда весело, когда он пьян, а учитывая, насколько трезвым теперь может оставаться сам Вэй Усянь, ему ещё проще было бы удерживать супруга от особенно отчаянных глупостей. Воспоминание о последней из таких пьяных глупостей внезапно приходит ему в голову — они были в башне Кои, приглашённые Цзинь Лином, и напившийся Лань Чжань тогда повалил Вэй Усяня животом на пол, уткнул его лицом в ковёр и для надёжности даже связал руки — хотя отрубившийся от попойки Цзинь Лэй был в соседней комнате — и… Вэй Усянь чувствует, как лицо заливает румянцем, а по телу проходится приятная дрожь. Он с удивлением прислушивается к ощущениям и даже окидывает себя взглядом. Вот это да. Ничего себе. Похоже, в этом теле под влиянием алкоголя он становится более… чувствительным. Лань Чжань будет в восторге. Лань Чжань больше никогда не позволит ему пить в его отсутствие. Вэй Усянь — Старейшина Илина, в конце концов, так что он осваивается и с призраками, что населяют Пристань Лотоса. Ему тяжело, но он справляется. Вэй Усянь не избегает мадам Юй (он. не. избегает мадам Юй. Не избегает. Просто ему тяжело смотреть в глаза женщине, когда он помнит её умирающей, истязаемой Вэнь Чжулю, и помнит её последний приказ — защитить Цзян Чэна — и знает, как, должно быть, сильно он бы её разочаровал. Пусть Цзян Фэнмянь и принял его вместе со всеми его грехами, но Вэй Усянь ни в коем случае не может рассчитывать на то же от неё). Вэй Усянь определённо избегает её доверенных служанок, Цзиньчжу и Иньчжу, потому что эти девицы наводят ужас даже на взрослую его версию, и он достаточно вырос, чтобы не стыдиться этого признавать. За десятки лет он привык скорбеть по шицзе, но теперь она тёплая, дышит и живая, рядом с ним, и теперь, стоит Вэй Усяню выплакать своё сердце у неё на плече, ситуация переворачивается. Он смотрит в лицо шицзе, и — о небеса, эти глаза — совсем как у Цзинь Лина, а улыбка — совсем как у Цзинь Лэя; и тогда шицзе знает, что он опять видит в ней призраков другого прошлого, и без слов отводит его в сторонку и терпеливо ждёт, пока Вэй Усянь восстановит самообладание. Вэй Усянь хочет встряхнуть судьбу за грудки и потребовать у неё ответа, почему все дорогие ему люди не могут быть живы одновременно? Вэй Усянь проводит долгие вечера с Цзян Фэнмянем, обсуждая подготовку к нападению на Пристань Лотоса. Его идея состоит в том, что в прошлый раз они слишком положились на осадные щиты, которые не продержались против превосходящей чистой мощи Вэней — но если хорошо подумать, это можно обернуть в свою пользу. Щит можно превратить в капкан. У Вэй Усяня есть план. Совсем не обязательно вкладывать столько энергии в щит, который всё равно обречён сломаться, говорит он. Всё равно настоящий бой начнётся только после того, как преграда будет устранена. Можно сделать щит лишь достаточно сильным, чтобы он выглядел как щит и продержался пару минут. Дольше нет смысла — расточительство. Потом щит не выдержит натиска и падёт, во всяком случае, внешне это будет выглядеть так — а на самом же деле превратится в защитную сеть, которая наградит каждого, который пересечёт барьер, меткой врага. Поддержание меток врага, чтобы отличать своих от чужих — вот истинная задача, которую Вэй Усянь предлагает возложить на него. С каждым Вэнем, помеченным как цель, Вэй Усянь может не сдерживаться и упаковать Пристань Лотоса самыми смертоносными ловушками, которые только придут ему в голову, не опасаясь, что под их действие случайно попадут свои. А он, Вэй Усянь, Магистр тёмных искусств, говорит он, кое-что смыслит в ловушках. Цзян Фэнмянь объявляет всем членам своего ордена, что на них готовится нападение со стороны Вэней и что это надо держать в секрете. Он ловко избегает упоминать источники и делает это так, что большинству кажется, будто эта информация поступила от Вэй Усяня или Цзян Чэна — а Цзян Чэну кажется, будто он узнал это откуда-то ещё, и он не задаёт лишних вопросов. Цзян Фэнмянь даёт добро плану по защите Пристани Лотоса, и Вэй Усянь приступает к работе. Он обходит Пристань Лотоса по периметру, изучает каждый из тридцати двух опорных камней, на которых держатся щиты, и набрасывает схему того, как можно временно переделать их под новые нужды. Затем он инструктирует выделенных ему в помощь адептов, перепоручая им эту часть работы, и целыми днями пропадает то в одном конце Пристани Лотоса, то в другом, контролируя и помогая, и Цзян Чэн не устаёт заявлять ему, как он задолбался его выискивать. Мадам Юй принципиально против каждой новой ловушки, которую Вэй Усянь придумывает и отдаёт адептам распоряжение сконструировать — и если бы не поддержка Цзян Фэнмяня, который вступается за него с неприсущей ему твёрдостью, ему не удалось бы претворить в жизнь и половину своего плана. Мадам Юй сопротивляется, когда Вэй Усянь приказывает вынести ковры из главного зала. Мадам Юй принципиально против Вэй Усяня и всего, что он делает, однако от этого не обидно, как было в детстве. Сейчас это кажется смешным и ностальгическим. Где-то в середине суеты Вэй Усянь вспоминает про мешочек цянькунь с проклятым мечом и проводит пару вечеров, пытаясь придумать, как его уничтожить, и даже предпринимает две попытки. Первая оказывается неудачной, вторая — откровенно опасной, и он, чертыхаясь на чём свет стоит после взрыва, который едва успевает направить в землю (теперь там красуется немалая расщелина), с по-прежнему дымящимся мечом в руках направляется прямиком к Цзян Фэнмяню. Он протягивает ему проклятую живучую штуковину, никак не желающую быть упокоенной, и просит запечатать её понадёжнее и отправить в хранилище к тёмным и опасным артефактам — ненадолго, пока не закончатся более насущные дела. У Вэй Усяня сейчас просто нет времени на то, чтобы разбираться ещё и с этим — меч не представляет опасности, если его не трогать, и спокойно может подождать своей очереди. А вот подготовка к битве — вряд ли. Расщелину в земле он в итоге превращает в очередную ловушку. Цзян Чэн — практически единственный живой человек в толпе призраков, населяющих Пристань Лотоса, однако поладить с ним Вэй Усяню сложнее всего. Цзян Чэн достаёт его — но нет, нет, он ведёт себя так, как всегда вёл себя в семнадцать лет. Это Вэй Усянь теперь не хочет его компании, это Вэй Усяню не кажутся смешными его шутки. Цзян Чэн просто ведёт себя как обычно — и разве не этого Вэй Усянь в глубине души отчаянно желал столько десятилетий? Он мечтал увидеть тепло в глазах брата, вернувшись после тринадцати лет смерти, мечтал, чтобы всё было как раньше — но вот всё действительно становится как раньше, а Вэй Усянь уже не понимает, чего хочет на самом деле. Вэй Усянь чувствует вину. Этот Цзян Чэн считает его братом и искренне беспокоится о нём. Этот Цзян Чэн ничего плохого не сделал — ещё не сделал, и быть может, и не сделает. Это Вэй Усянь, как всегда, всё портит — со своими глупыми чувствами, которые не может разобрать и понятия не имеет, куда деть. Вэй Усянь много думает о Лань Чжане. Казалось бы, возвращение в свою первую семью должно отвлечь его внимание и заполнить место в душе — пусть даже Вэй Усянь и не вписывается, пусть даже порой чувствует себя чужим среди их улыбок и разговоров — но почему-то именно сидя за обедом в окружении брата, сестры, Цзян Фэнмяня и мадам Юй, он отчаянно чувствует нехватку Лань Чжаня рядом. Он хочет быть здесь вместе с супругом, понимает Вэй Усянь. Лань Чжаня никогда не было рядом с ним в такие моменты, но Вэй Усянь хотел бы разделить их с ним. Хотел бы представить его семье. До него доходит известие о смерти Цинхэн-цзюня — Цзян Фэнмянь рассказывает ему об этом первому и наедине, сидя за столом и собираясь писать письмо ордену Гусу Лань с соболезнованиями. Вэй Усянь качает головой и заверяет его, что всё так и было, и что Лань Чжань справится. Вэй Усянь знает, что тот не тосковал по отцу. Если только, быть может, в самом начале. О мёртвых говорят либо хорошо, либо не говорят вообще — но Лань Чжань всерьёз разочаровался в отце уже после его смерти, и говорил о нём, и говорил много плохого. Словами говорил — а это что-то значит. Впрочем, это наводит его на мысль — и как он раньше об этом не подумал? Так что он отказывается поучаствовать в составлении официального письма, однако идёт писать своё. Это занимает больше времени, чем он предполагает изначально, потому что письмо превращается в посылку и у него на ходу появляются новые идеи, но он собирает для Лань Чжаня свёрток с приятными и полезными вещицами и как-то проводит целый вечер за написанием длиннющего послания, лёжа на крыше под вечереющим небом и покусывая кисточку. Он исписывает лист всякой бессмыслицей и не рассказывает ничего важного. Ему просто хочется говорить, говорить и говорить с Лань Чжанем. Он отправляет посылку почтой и надеется, что Лань Чжань получит её поскорее.

***

Вэй Усянь пишет письмо Вэнь Нину. Несколько недель он размышляет над тем, как подступиться к Вэнь Цин. Он перебирает вариант за вариантом, за обедом или плавая в пруду или возясь над настройкой ловушек, он думает, какой ключик ему использовать, чтобы заполучить её доверие. И раз за разом он приходит к одному и тому же выводу — никакого ключа нет, кроме самого очевидного: её младшего брата. Поэтому Вэй Усянь пишет письмо Вэнь Нину. Наличие знаний о прошлом-будущем не слишком облегчает ему задачу. Вэнь Цин — неприступная крепость, и даже то, что нынешний Вэнь Нин видит в Вэй Усяне друга (Вэй Усянь старательно не задумывается о нынешнем Вэнь Нине, забитом, затравленном, одиноком, готовым последовать на край света за первым человеком что проявит к нему доброту. Вэй Усянь не задумывается. Нет. Он просто ужасно хочет схватить Вэнь Нина в охапку и утащить подальше от всех, кто причиняет ему боль, забрать его домой) — не мгновенное решение проблемы. Вэй Усянь знает, Вэнь Цин моментально насторожится, стоит ей заподозрить, что он может быть угрозой для её брата или попытаться воспользоваться его доверием. Поэтому Вэй Усяню приходится быть очень аккуратным. Он пишет Вэнь Нину с просьбой о встрече: с ним и с его сестрой, где-нибудь в уединённом месте (Вэй Усянь доберётся, куда ему скажут). Обозначает, что будет один. Хочет добавить пару деталей, связанных с их предыдущей встречей на турнире по стрельбе, которые знали бы только они двое и которые без сомнения подтвердили бы его личность — но обнаруживает, что не может, потому что за прошедшие десятилетия он забыл все маленькие подробности. У Вэй Усяня в голове тысяча фактов и фактиков о Вэнь Нине — о его матери, о том, что Вэнь Цин пела ему колыбельные, о том, какие приправы он больше всего любил в рисе, когда мог есть человеческую пищу, о птичке, которую он нашёл в детстве, о том, какой у него любимый цвет. Но всё это не может сослужить ему хорошую службу сейчас, потому что всё это Вэй Усянь никак не мог узнать за одну их короткую встречу. Это могло бы сработать, будь это только он и Вэнь Нин — разожгло бы детское любопытство, которое пересилило бы тревогу. Однако Вэнь Нин в любом случае покажет письмо сестре, и та подвергнет его тщательнейшему анализу. А напрягать Вэнь Цин заранее Вэй Усянь справедливо опасается. Вэй Усянь думает, что в худшем случае его проигнорируют — и тогда он будет думать, что делать; может быть, он предпримет небольшую, совсем короткую вылазку к Вэням, только поговорить (он инстинктивно ожидает категорического «нет» и взгляда, обещающего привязать его к ножке кровати за такие идеи, от Лань Чжаня, но Лань Чжаня нет рядом, и ему приходится подавить тоску в груди). Вэй Усянь заканчивает письмо и отправляет его как есть. Через две недели приходит ответ. Даже не бумага — записка, написанная острым почерком Вэнь Цин, в которой указана дата и скупо даны указания на место встречи. Ни приветствия, ни имени отправителя, ничего больше. Вэй Усянь трепетно держит записку, которую писала рука Вэнь Цин, и не до конца верит в реальность её существования.