Неупокоенные

В один вечер Сичэнь просто появляется у перестроенных ворот Облачных Глубин. Солнце стремится к закату, работа идёт, и в какой-то момент Лань Ванцзы замечает, как окружающие его адепты покидают свои места и начинают собираться возле выхода. Он поначалу не отвлекается — что бы это ни было, оно едва ли стоит того, чтобы бросать дело и бежать любопытствовать. Однако потом до его ушей доносятся обрывки фраз — адепты возбуждённо переговариваются между собой, и он, сообразив, в чём дело, всё-таки откладывает инструмент в сторону и идёт — встречать брата. Толпа большая — к этому моменту успевают собраться почти все обитатели Облачных Глубин. Толпа гудит, шевелится и облепляет Сичэня, которого Лань Ванцзы даже не видит, до того все стремятся поприветствовать главу ордена. Как будто и не благородные Лани вовсе. Как будто все слишком устали от неопределённости, и выматывающих дней, и чувства нависшей над головами погибели. Лань Ванцзы не лезет в толпу. Он остаётся стоять в стороне одинокой фигурой. Он терпеливо ждёт, пока всеобщее волнение немного утихнет. Потом в толпе появляется просвет, и он видит брата. Сичэнь выглядит так, как Лань Ванцзы и следовало ожидать — но как он почему-то не ожидает, так что он застигнут врасплох. Сичэнь молод — но не вечной молодостью талантливых заклинателей; он юн. Ещё он бледен от недавнего ранения и стоит неуверенно, чуть шатаясь. Сичэнь пытается выглядеть спокойным, и непоколебимым, и уверенным лидером, но у него плохо получается. Лань Ванцзы видит сквозь его маску. Сичэнь несколько оглушён — он не ожидал такого бурного приёма. Сичэнь поворачивается и видит его. Взгляды их встречаются. Лань Ванцзы слегка кивает ему — он напоминает про разговор, и он рад видеть брата. Ещё он видит, что Сичэнь начинает выглядеть ещё бледнее, и понимает, что брата надо спасать. Лань Ванцзы двигается с места, уверенным шагом вступает в толпу, и люди расступаются с его пути. Оказавшись возле брата, он приносит ему поклон — это поклон главе своего ордена; и Сичэнь улыбается ему и приветствует его, но в воздухе висит что-то невысказанное. Правильно, между ними есть то письмо, оставленное без ответа и наверняка вызвавшее много вопросов. Лань Ванцзы ненавязчиво занимает место рядом с братом, чтобы тот мог опереться о него, если у него закружится голова. Он окидывает окружающую их толпу хмурым взглядом, и адепты несколько утихают, вспоминая о приличиях. Он хочет уже сопроводить брата в его покои — те тоже уцелели, и ему совершенно очевидно нужен сейчас отдых, может быть, им даже стоит отложить разговор на завтра — когда из толпы перед ними появляется дядя. Дядя приказывает толпе расходиться. Лань Ванцзы остаётся на месте, за что получает раздражённый прищур, но дядя не повторяет приказ специально для него, так что Лань Ванцзы игнорирует это. Дядя втягивает Сичэня в замысловатое приветствие и тут же заговаривает о насущных делах — и всё это время Сичэнь постепенно бледнеет, стоит нетвёрдо и с трудом поддерживает разговор, и Лань Ванцзы со своего места сверлит дядю хмурым взглядом — разве тот не видит, что Сичэню плохо? Разве всё это настолько срочно, что не может подождать до утра? Когда дядя предлагает отправиться в его кабинет, Лань Ванцзы не выдерживает. Он вмешивается прежде, чем Сичэнь успевает согласиться: — Достаточно, — и, подхватывая вяло сопротивляющегося брата под руку, практически тащит его на себе в сторону жилых построек. Дядя аж задыхается от возмущения, но Лань Ванцзы полностью игнорирует его. Лань Ванцзы доводит брата до его комнат и сажает его на кровать. Тот плюхается на спину и смотрит мутновато и растерянно, но затем упрямо пытается подняться. — Ванцзы? Что происходит? Что такое? — начинает он сыпать вопросами. — Должен отдыхать, — грозно заявляет ему Лань Ванцзы, всем своим видом выражая, что не сочтёт ниже своего достоинства прибегнуть к парализующему заклятию, если это то, что требуется, чтобы его брат вспомнил о том, что он должен в первую очередь позаботиться о себе самом. — Я не могу принять обязанности главы ордена до тех пор, пока дядя не введёт меня в курс дела, — говорит Сичэнь голосом настолько слабым, что возникают сомнения, что он способен встать самостоятельно. Лань Ванцзы не впечатлён. Он привык выхаживать Вэй Ина, когда тому случается заболеть или получить ранение, а Вэй Ин — существо неугомонное, так что он знает достаточно способов лечить больного человека против его воли. Лань Ванцзы демонстративно складывает пальцы в фигуру для парализующего заклинания и смотрит на брата. — Я в порядке. Я способен слушать и обсуждать вопросы, требующие моего внимания. Лань Ванцзы всё ещё не впечатлён. Он добавляет к пристальному взгляду нахмуренные брови. — Я способен… — Не способен ходить, — обрывает Лань Ванцзы. — Я приведу целителя. Это заметно снижает рвение брата. Он никогда не ладил с их старой целительницей — никто не ладил, с ней невозможно было поладить. Обрабатывая их порезы от тренировок на мечах или разбитые коленки в детстве, она каждый раз принималась брюзжать о стоимости трав и трудности изготовления снадобий и заканчивала тирадой о бездарности учеников, не способных ни уследить за собой, ни залечить повреждения самостоятельно. Лань Ванцзы тоже было с ней тяжело, однако он мог просто помолчать и потерпеть — а вот улыбчивый и дружелюбный Сичэнь не переставал пытаться найти подход, и в итоге получал грубую отповедь и расстраивался ещё больше. Бесполезное занятие с некоторыми людьми, но тогда они этого ещё не понимали. Впрочем, Лань Ванцзы вовсе не имеет в виду старую целительницу — та мертва. Она погибла при защите Облачных Глубин. Позицию главного целителя заняла её старшая ученица, добрейшей души тётушка Лань Цзиньхуа, и ей предстоит оставаться на своём посту ещё много десятилетий. Но Лань Ванцзы может понять реакцию Сичэня — должно быть, он ещё не знает об этом. Они смотрят друг на друга долгие секунды, но в итоге Сичэнь сдаётся. — Хорошо, хорошо, не надо целителя, — говорит он. Плечи его обмякают, и он перестаёт пытаться поддерживать видимость того, что он здоров и полон сил. Лань Ванцзы всё ещё не нравится его бледность. — Я просто… это была долгая дорога. Лань Ванцзы помогает ему снять сапоги и верхние одежды и следит за тем, чтобы он улёгся в постель. Затем он выходит из комнаты, плавно притворяя за собой дверь, и ещё полчаса стоит снаружи и следит, чтобы никто не нарушил его покой. Сичэнь не предпринимает попыток выйти, и Лань Ванцзы надеется, что ему удаётся поспать. Надо бы всё-таки привести Лань Цзиньхуа, думает Лань Ванцзы. Но это можно сделать позже. Например, завтра, после их разговора, если Сичэнь будет выглядеть менее болезненным после ночи хорошего сна. На следующее утро Лань Ванцзы, нарушая привычный распорядок, встаёт на полчаса раньше и сразу же отправляется на пустующую в это время кухню. Он собирает уместный в состоянии брата завтрак из того, что удаётся найти на полках, и отправляется по безлюдным дорожкам с подносом к его покоям. Он надеется застать Сичэня, когда тот проснётся, и поговорить с ним первым — и готовится опять нести караул у его двери в случае, если его болезнь потребует позднего пробуждения. Когда он оказывается на месте и, оглянувшись, прикладывает ухо к двери, доносящийся оттуда шорох подсказывает ему, что Сичэнь уже не спит. Лань Ванцзы коротко, негромко стучит, и через минуту дверь открывается. Брат встречает его на пороге, и выглядит он действительно лучше, чем вчера. Он приветствует его и моргает на поднос с завтраком в его руках. Лань Ванцзы дожидается позволения войти и закрывает за собой дверь на засов. Он не собирается уходить отсюда без разговора, и им не нужны свидетели. Он вручает брату поднос и выжидательным взглядом даёт понять, что тот должен поесть. Сичэнь со вздохом покоряется. Лань Ванцзы приходится пресечь попытки разделить трапезу, как и попытки самостоятельно заварить чай на двоих. Он садится рядом, кладёт ладонь ему на спину и, дождавшись неохотного разрешения, начинает вливать в брата духовную силу. — Я получил твоё письмо, — заговаривает Сичэнь в какой-то момент, откладывая одну из тарелок и принимаясь за следующую. Лань Ванцзы хмурится. Во время еды запрещено разговаривать, и хотя обычно Лань Ванцзы нет дела до старых правил Гусу Лань, вложенных в него в далёком детстве и с тех пор давно перечёркнутых новыми жизненными уроками — но то, что сейчас Сичэнь тоже пренебрегает этим конкретным правилом — нехорошо. Он же так не поест. Брат не вспоминает о правилах под его взглядом. Он продолжает: — Оно едва не потерялось. Мне жаль, что я не смог вернуться раньше. Лань Ванцзы думает о том, каким бледным выглядел Сичэнь ещё вчера, и как истощены его духовные силы — совершенно очевидно, что он ещё не оправился от ранения. Должно быть, долгая дорога далась ему нелегко. Должно быть, он вернулся даже слишком рано. — Кстати, как ты узнал, где я? — продолжает Сичэнь. Что ж. Вот они и подбираются к настоящему разговору. Лань Ванцзы разрывает контакт ладони со спиной брата, встаёт и накидывает на дверь защищающие от внешних ушей заклятие. Сичэнь тут же напрягается, приобретает серьёзный вид и откладывает поднос с завтраком. Жаль. Лань Ванцзы хотел, чтобы он сначала поел. Лань Ванцзы садится напротив него, скрещивая ноги, и готовится говорить. Он провёл немало времени, размышляя над тем, как будет рассказывать Сичэню о произошедшем. Как вложить в слова нечто столь сложно устроенное, как ситуация, в которой они оказались? Как собрать воедино логические цепочки и факты, причины и следствия, как сплести это всё в последовательный рассказ? Он делает вдох и начинает: — Непостоянство времени возможно. Я прожил будущие пятьдесят пять лет. Вот она — суть произошедшего, сконцентрированная в две короткие фразы. Одним вечером Лань Ванцзы потратил полчаса на то, чтобы их придумать. Сичэнь смотрит на него непонимающе. Смотрит долго — Лань Ванцзы полагает, что он сказал достаточно, и ждёт уточняющих вопросов, чтобы продолжить. Смотрит странно. — ….Что? Сичэнь не верит ему. Лань Ванцзы бы тоже не поверил, но у него есть доказательства. Вещи, которые ему неоткуда было бы узнать, будь он семнадцатилетним собой. — Тебя укрывал человек по имени Мэн Яо. Ты унёс из библиотеки тридцать восемь книг. — Он несколько медлит, прежде чем добавить следующий пункт. Это неизвестно достоверно — есть небольшая вероятность, что его письмо изменило события, и Лань Ванцзы недостаточно хорошо знает, как всё тогда было в прошлый раз, но всё-таки он говорит: — Мэн Яо собирается шпионить за Вэнь Жоханем. Глаза Сичэня расширяются. Он смотрит на него, и смотрит на него долго, и его взгляд начинает меняться. Теперь Сичэнь верит ему. Не хочет верить, но верит. Лань Ванцзы молчит и ждёт уточняющих вопросов, потому что ему не под силу вести этот разговор одному. — Непостоянство времени, — повторяет Сичэнь так, будто хочет, чтобы Лань Ванцзы взял назад свои слова. Но Лань Ванцзы этого не делает. Он не для того приложил столько усилий и завёл целый разговор, чтобы теперь отступать. Он делает вдох и выдох. Разумеется, он может говорить. Разумеется, он способен произнести долгую речь, и пусть даже рядом нет Вэй Ина, чтобы подхватить в нужный момент, задать вопрос, догадаться, развить мысль — но он может говорить, и он заготовил слова, и осталось всего лишь выпустить их наружу. — Я прожил неслучившееся будущее. Мне было семьдесят два года, когда я попал обратно. Это случилось в пещере Черепахи-Губительницы. Мы вернулись вместе с Вэй Ином. Вэй Ин отправился в Пристань Лотоса. — Он вдыхает и выдыхает. — Я помню много. Скоро будет война с орденом Цишань Вэнь. Они нападут на Пристань Лотоса. Ордена… Сичэнь смотрит на него совершенно круглыми глазами. Он выглядит таким юным, таким растерянным. Образ мудрого старшего брата из памяти Лань Ванцзы рассыпается на глазах. Он начинает чувствовать себя виноватым. С чего они с Вэй Ином вообще решили, что возложить такой груз ответственности на плечи двадцатилетнего мальчишки, и без того столкнувшегося с необходимостью управлять целым орденом, заниматься политикой и готовиться к войне — хорошая идея? — Я… извини, — обрывает себя Лань Ванцзы. Отводит взгляд. — Мне жаль. — Что… почему? — спрашивает брат. Он кажется таким маленьким. Таким… уязвимым. Младшим. Лань Ванцзы не может выразить в виде слов всю свою мешанину чувств и причин. Поэтому он молчит. Что он мог бы сказать? Пара минут проходит в молчании. — Тебе не обязательно извиняться за это, — заговаривает Сичэнь. — Это не твоя вина, что так вышло. Похоже, что он за это время придумал себе возможную причину извинений. Лань Ванцзы не это имел в виду. Но он всё ещё не знает, как это объяснить. — Ты по-прежнему мой брат, — добавляет Сичэнь. Лань Ванцзы чувствует в груди болезненный укол. Это нежность — такая, которая до боли. Сичэнь — тоже его брат, всегда был и всегда будет. Но он не может не попытаться пояснить, что на самом деле он имел в виду, — и теперь он наконец видит возможность выцепить из водоворота слов нужные и сложить их вместе. — Теперь старший. Прости, что втягиваю в это. В глазах Сичэня появляется понимание. Лань Ванцзы рад, что ему удалось донести мысль. Сичэнь молчит какое-то время, и Лань Ванцзы тоже молчит. Сичэнь долго думает, и в конце концов во взгляде его появляется решимость, а плечи расправляются чуть шире. — Война? — спрашивает он. Лань Ванцзы кивает и начинает думать, что он способен рассказать.

***

Они проводят так несколько часов. Сичэнь задаёт вопросы, а Лань Ванцзы сидит и достаёт слова из своей головы — и когда те складываются в нечто осмысленное, Сичэнь набрасывает краткую выжимку из фактов и дат на бумаге, которую Лань Ванцзы заставляет его пообещать уничтожить. — Кто ещё знает… об этом? — спрашивает Сичэнь, делая неопределённый жест рукой. — Вэй Усянь? Лань Ванцзы хмурится. Это правда — Вэй Ин знает, конечно. Но это не совсем правда — он не просто знает, он тоже прожил будущее-неслучившееся, и они вернулись вместе. Он не вполне уверен, положительный ответ давать на этот вопрос или отрицательный. И разве Лань Ванцзы не упоминал об этом? По всей видимости, Сичэнь не уловил этот момент. — Цзян Фэнмянь знает. Вэй Ин тоже вернулся, — он повторяет неопределённый жест Сичэня, который, вероятно, служит указанием на всю их ситуацию с будущим-неслучившимся. — …А, — говорит Сичэнь и после секундной паузы понимающе кивает. — Цзян Фэнмянь, — повторяет он и добавляет с любопытством: — Как вы оказались там вместе с Вэй Усянем? Вы друзья в будущем? Как они оказались там вместе — это долгая история, требующая от него собрать воспоминания вместе и попытаться сложить из них связную историю. Однако на второй вопрос ответить проще. Бессмысленное предположение. И как так получилось, что этот момент остался неясным из его рассказа? Они не друзья, конечно. Это ясно как день. Это самая простая вещь в этом мире. Лань Ванцзы любит Вэй Ина. А Вэй Ин любит Лань Ванцзы. — Я люблю Вэй Ина, — говорит Лань Ванцзы. — Мы женаты. Сичэнь моргает на него. Он смотрит так, будто не может поверить — разве это самая невероятная вещь, прозвучавшая в этой комнате за последние пару часов? В образовавшейся тишине откуда-то возникают на языке слова их старого признания, которое они говорили друг другу тысячу раз, и вылетают изо рта Лань Ванцзы с лёгкостью: — Люблю Вэй Ина. Хочу Вэй Ина. Не могу без Вэй Ина. Не хочу никого, кроме Вэй Ина. Никто не сможет заменить… — Всё-всё, достаточно! — восклицает краснеющий Сичэнь и машет рукой вблизи его лица, как будто хочет закрыть ему рот. — Я понял. Вы… женаты. — Он отводит взгляд и торопится перевести тему, и Лань Ванцзы хочет продолжать говорить о Вэй Ине, но он неохотно замолкает.

***

— Вы с дядей начали подготовку адептов? — спрашивает его Сичэнь. Лань Ванцзы отрицательно моргает. Сичэнь по-прежнему смотрит на него, и почему-то не понимает. Лань Ванцзы моргает недоумённо. Сичэнь так же недоумённо наклоняет голову. Через несколько секунд до Лань Ванцзы доходит — этот Сичэнь не знаком с отрицательным морганием в исполнении Лань Ванцзы и не умеет его расшифровывать. Интересно. А ведь в его голове сложилось впечатление, что они с братом были близки тогда, во время войны. Видимо, не настолько, как уже много позже — когда был Вэй Ин рядом. — Нет, — открывает рот и отвечает словами Лань Ванцзы. Он не знает, как объяснить, что произошло. Что он, кажется, за пятьдесят пять лет утратил способность общаться с дядей, и что ему совершенно необходима помощь брата. Но теперь Лань Ванцзы может изложить свои мысли по поводу подготовки к надвигающейся войне — и он говорит, слова слетают с его языка, и его наконец выслушивают.