Свет и тень Инаридзаки

После той сцены в столовой, школа для Юи изменилась. Не глобально, но в деталях. И самыми заметными из этих деталей стали три пары глаз, которые теперь при встрече с ней не просто отводили взгляд, а буквально шарахались. «Помойковеды», как она их мысленно окрестила, стали её призраками-наоборот. Не она их, а они её боялись. Если раньше они, завидя её в коридоре, могли коситься и перешёптываться, то теперь их реакция была молниеносной и однообразной: резкое движение в сторону, будто от удара током, опущенные головы, ускоренный шаг прочь. Однажды она случайно оказалась с одной из них, рыжеволосой, в пустом углу у книжных шкафов в библиотеке. Та, увидев Юи, замерла как мышь перед удавом, а затем, неловко развернувшись, прошлёпала в обратном направлении, даже не закончив искать нужную книгу. В её глазах читался не просто страх, а животный ужас, смешанный со стыдом. Словно она боялась, что Юи не просто отчитает её, а действительно… исполнит свою угрозу «может закопать их». Не в буквальном смысле, конечно. Но в социальном — ведь метафора про «тёмный лес» и «изоляцию» прозвучала на удивление… убедительно. Юи не просто назвала их грязными — она пообещала социальное исчезновение. И они, кажется, ей поверили. Это было странное чувство — быть не объектом сплетен, а чем-то вроде ходячего репеллента от глупости. С одной стороны, это развязывало руки. Она могла спокойно идти по коридору, не ощущая на спине колючих взглядов. С другой — она ловила себя на мысли, что её собственная репутация теперь балансировала на грани. Она была не просто «той Акаги». Она была «той Акаги, которая может словесно закопать». К ней стали относиться с большей осторожностью и… дистанцией. Не все, конечно. Харука из клуба газеты, например, после небольшого шока стала относиться к ней с ещё большим уважением, смешанным с лёгким страхом. Волейболисты же, наоборот, восприняли это как очередное подтверждение её «крутости». Однажды после тренировки, когда она ждала Ринтаро у спортзала (они должны были вместе идти за покупками по просьбе его мамы), мимо шла группа девушек из младших классов. Увидев её, они резко смолкли и, перешёптываясь, ускорили шаг. Осаму, выходивший следом за Ринтаро и Ацуму, заметил это. Он остановился рядом, попивая из спортивной бутылки. — Эффект устрашения в действии, — констатировал он без эмоций. — Они передают легенды о «помойковедах». Ты стала городской страшилкой для сплетников. — Это хорошо или плохо? — спросила Юи, глядя, как те девчонки скрываются за углом. — Зависит от целей, — пожал он плечами. — Если цель — покой и отсутствие назойливого внимания, то эффективно на сто процентов. Если цель — широкая сеть социальных контактов и всеобщая любовь… то стратегия провальная. — Мне хватит покоя, — ответила она. — И… ну, пары адекватных контактов. Осаму кивнул, его взгляд скользнул по её лицу. — Справедливо. Но помни: у страшилки тоже есть уязвимости. Если кто-то решит бросить вызов, атака будет направлена на самое слабое место, на то, что эта «страшилка» защищает. Он не стал уточнять, что он имел в виду. Но она поняла. Её слабое место сейчас — это не она сама, а её новообретённые связи, её хрупкий творческий прорыв, её шаткое спокойствие. И его предупреждение было не пустым. Оно было практическим. — Я буду начеку, — сказала она, и это прозвучало как клятва. — Хорошо, — он отпил ещё глоток. — А теперь идём. Ринтаро обещал купить тофу для матери, а он, как известно, не умеет выбирать тофу. Этот навык требует определённой… тактильной чувствительности и анализа текстуры. С тех пор её прогулки по школе напоминали рассечение воды кораблём. Пространство перед ней расступалось. Это давало странное, горьковатое удовлетворение. Она добилась того, чего хотела — тишины. Но цена этой тишины была осознание, что она сама стала частью школьной мифологии — не как наследница арт-династии, а как грозный и справедливый (в её случае) дух-мститель, карающий за словесную грязь. И иногда, ловя на себе испуганный взгляд очередной бывшей сплетницы, она ловила себя на мысли: «Хорошо, что Осаму здесь. Он, кажется, единственный, кто не боится и не восхищается. Он просто… учитывает этот фактор в своих расчётах». И в этой его безразличной, прагматичной реакции была какая-то особая, прочная точка опоры в новом, пусть и тихом, но одиноком статусе.