Грязь. Цена фамилии.

Ричард не проснулся. Он вынырнул. Как будто все это время тонул, а теперь его выбросило на холодный, чужой берег. Сердце колотилось где-то в горле, мелко и часто, как у пойманной мыши. Он не спал - провалился в черную яму, где не было ни снов, ни мыслей, только плотная, глухая тьма. И из этой тьмы его вытолкнули голоса. Те самые. Хриплый смешок. Спокойный, ровный тон. Слово Матчелло, произнесенное так легко, будто это было что-то обыденное, вроде погоды за окном. Он сел, обхватив колени. Комната в чужом доме смотрела на него слепыми стенами. Тяжелые, темно-бордовые шторы наглухо гасили утро. Кровать была огромной, холодной и жесткой, словно ее набили камнями и прикрыли тканью. Он потрогал простыню - холодный шелк, скользкий, как лед. Слезы пришли сами, тихие и безостановочные. Он не рыдал. Просто сидел, и вода капала из глаз на колени, оставляя темные круги на серой ткани пижамы, которая пахла чужим стиральным порошком. Он шмыгнул носом, вытер лицо рукавом. На рукаве осталось мокрое пятно. На кресле у стены аккуратно, как экспонат в музее, лежала одежда: темно-серая рубашка, черные брюки, темно-синий жилет. Все - его размер. Будто для него сшили заранее или сняли мерку, пока он проваливался в ту черную яму. На маленьком столике у кровати стоял завтрак под серебряным колпаком: омлет, аккуратные полоски бекона, апельсиновый сок в высоком фарфоровом стакане. Все идеально. Мертво. Он жевал, не различая вкуса. Пища была ватной массой. Застегивая пуговицы на рубашке, он смотрел на свои пальцы - они дрожали и соскальзывали, будто были намылены. Он сделал три попытки, прежде чем смог просунуть маленькую перламутровую пуговицу в петлю. Дверь щелкнула. Не громко. Но Ричард вздрогнул всем телом, как от удара током. Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони. В комнату впорхнула девочка. Лет восьми. Две платиновые косы, туго заплетенные, лежали у нее на плечах, как два канатика. На ней было малиновое платье с кружевным воротничком - слишком нарядное для утра. Ее глаза были синими, яркими, искрящимися неподдельным любопытством. За ней, нехотя, волоча ноги, вошел мальчик. Лет двенадцати. Такие же светлые, но растрепанные волосы. Рубашка криво застегнута, одна пола торчит. Взгляд острый, оценивающий, но в уголках глаз таилась та же детская любознательность. - Это он? - прошептала девочка, не сводя с Ричарда синих глаз. - Он, - кивнул мальчик. Слегка усмехнулся. - Я Изабель, - объявила девочка, делая шаг вперед. Ее туфли с пряжками громко цокали по паркету. - А это Брайан, мой брат. Он ворчун, но на самом деле хороший. Дом страшный, правда? Как в сказке, где ведьма печку топит. Ричард не смог ответить. Он только кивнул, чувствуя, как горло сжимается от нового кома. - Папа сказал не болтать тут, - хмыкнул Брайан, скрестив руки на груди. Но взгляд его смягчился, когда он посмотрел на сестру. - Но Изи никогда не слушает. У нее свои правила. - Глупости! - Изабель топнула ногой. Косы качнулись. - Он же бледный, как привидение! Ему страшно! Я вижу! Она вдруг подбежала и села на край кровати, так близко, что Ричард почувствовал запах ее шампуня - клубника и мыльные пузыри. Она осторожно коснулась его руки. - Когда моя мама умерла, я тоже много плакала. Пряталась в шкафу и плакала. Но потом папа сказал: слезы не вернут. Лучше держать их вот тут. - Она ткнула пальчиком себе в грудь. - И помнить все хорошее. Так теплее. Ричард шмыгнул носом. В его памяти всплыла не картинка, а звук - мамина песня, тихая, чуть фальшивит на высоких нотах. - Моя мама… пела, - выдавил он шепотом. - А брат… он обещал вернуться. Изабель посмотрела на него серьезно, по-взрослому. - Может, он просто задержался. Иногда люди задерживаются. Брайан вздохнул, но уже без раздражения. - Пошли, - сказал он тише. - Покажем тебе дом. Чтоб не боялся потом. Тут много коридоров, можно заблудиться. Коридор за дверью был длинным и мрачным. Стены украшали портреты суровых мужчин в строгих костюмах - их глаза, написанные маслом, следили за каждым шагом. Пол, отполированный до зеркального блеска, холодил босые ступни Ричарда. Он шел за Изабель, стараясь ступать тише. - Это столовая, - девочка указала на дверь с резными львиными головами вместо ручек. - Там страшно скучно. Все сидят прямо и говорят тихо. А вот это гостиная. Там камин, он греет, и можно читать, если никто не занял кресло. - А это, - Брайан кивнул на следующую дверь, массивную, дубовую, - комната совещаний. Там кричат. Иногда. Лучше не суйся, когда она закрыта. Они свернули в боковую арку. За ней открылась комната без окон, освещенная лишь несколькими лампочками в бронзовых светильниках в форме сов. Библиотека. Воздух здесь пахло старым переплетом, пылью и тишиной. Полки уходили вверх, в полумрак потолка, теснясь рядами кожаных корешков с золотыми буквами. Ричард невольно потянулся, коснулся пальцем одного корешка. Кожа была теплой, живой. Он вспомнил: папины руки, перелистывающие страницы, низкий голос, читающий про королей и рыцарей… Про честь и долг. - Обычно мы все завтракаем и ужинаем вместе, - сказала Изабель, пролезая между двумя высокими стеллажами. - Но папа сегодня с утра уехал - дела. - Она сделала таинственное лицо. - Совещание. Но повар Марта обещала на обед пирог с вишней. Он у нее тает во рту! Хочешь кусочек? Внезапно в проеме между полок возникла фигура. Тонкая, выверенная, как математическая формула. Аккуратный темный костюм, безупречный галстук. Очки в тонкой металлической оправе блеснули, отразив пламя светильника. Пальцы Томаса Рейна медленно постукивали по корешку книги в его руках. Он был вчера в кабинете, когда привезли Ричарда. Изабель и Брайан замерли на секунду, потом словно струйки воды обтекли его с двух сторон. - Школа, - бросил Брайан, уже хватая сестру за руку. - Изи, пошли, а то опоздаем. - Увидимся за ужином! - крикнула Изабель Ричарду на ходу. Ее голос и быстрые шаги затихли в глубине коридора. Томас не спеша подошел ближе. В полумраке библиотеки его лицо казалось вырезанным из слоновой кости - бесстрастным, вежливым. В его взгляде не было ни злобы, ни тепла. Была лишь тихая, неотрывная фиксация. - Ты любишь читать? - спросил он. Голос был ровным, тихим, как шуршание страниц. Ричард кивнул, не в силах вымолвить слово. - Отец твой читал тебе? Даймонд? Еще один кивок. - Интересно, - произнес Томас, и это прозвучало как искреннее удивление ученого. - Не думал, что у него было на это время. Он сделал легкий шаг в сторону, его тень, отбрасываемая светильником, легла на Ричарда, длинная и искаженная. - Мальчик. Теперь твоя жизнь изменилась. Ради твоей же безопасности мы создали для тебя новую историю. Ты - Ричард Партер. Племянник покойной жены дона, Джианы, по девичьей фамилии Партер. Ты приехал к нам из Эванстона после того, как твои приемные родители погибли в аварии. - Он сделал микроскопическую паузу, давая словам улечься. - Это не ложь. Это - новая правда. Единственная, которая может тебя защитить. Старая правда… - он слегка покачал головой, - …старая правда для тебя теперь смертельно опасна. Ты должен ее забыть. Как забывают старый, сломанный замок, который уже не открывает дверь. Понял? Ричард смотрел на него. Слова Ричард Партер висели в воздухе, чужие, нелепые. Но в них была странная, холодная убедительность. - Хорошо, - прошептал он. Томас едва заметно улыбнулся - уголки гуд на миллиметр потянулись вверх. - Хорошо. - Он развернулся и ушел так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь легкий запах старой бумаги и лавандового одеколона. Остаток дня Ричард бродил по тихим комнатам, стараясь не встречаться взглядом с собственным отражением в темных зеркалах - в них отражался не он, а призрак в чужой одежде, застрявший между стен. В оранжерее стекло было мутным от конденсата, как запотевшие глаза. Он сел в углу сада на холодный валун, обхватил колени и просто слушал. Дом гудел. Где-то хлопали двери, где-то звонил телефон с приглушенным, настойчивым звонком, по гравию хрустели шаги охранников. Звуки жизни, но не той. Это был гул большого, спящего зверя. И Ричард сидел у него на шкуре, боясь пошевелиться. Когда старинные часы в холле пробили семь, его позвали к ужину. Стол в столовой сверкал белизной скатерти и блеском серебра. Огромный камин был пуст и холоден. Изабель, уже переодетая в другое платье, весело щебетала о чем-то Брайану. Тот поддакивал, иногда подкалывал ее. Грегори сидел во главе стола, молчаливый, неподвижный, как еще один портрет на стене. Все выглядело правильно, выверено, как картинка из дорогого журнала. И от этой правильности у Ричарда свело желудок. Грегори отрезал кусок мяса. Нож не звенел о тарелку, а скрежетал, будто резал что-то более плотное, чем говядина. - Завтра начнется твое обучение, Ричард, - сказал он, не глядя на мальчика. - Школа, потом занятия с инструктором. Физподготовка, основы. Отец и брат занимались с тобой чем-то подобным? Ричард замер с вилкой в руке. - Энцо… учил драться. Говорил, куда бить. Папа… папа давал раз или два в тире пострелять. Из маленького пистолета. Грегори кивнул, пережевывая. - Хорошо. База есть. Ее нужно развивать. - Он отпил вина. Поставил бокал. - Матчелло заплатят за то, что сделали. За Даймонда. За твою мать. За брата. Но плата требует подготовки. Слабый не возьмет то, что ему причитается. Ты должен стать сильным. Понял? Он произнес это тем же ровным, будничным тоном, каким мог бы сказать: Завтра будет дождь. Но в воздухе повисла тяжелая, недетская тишина. Изабель перестала болтать. Брайан уставился в свою тарелку, его челюсть напряглась. - Понял, - тихо ответил Ричард. - Хорошо, - заключил Грегори, и разговор вернулся к обычным темам - школе, погоде, планам на неделю. Но что-то изменилось. Ричард сидел за этим сверкающим столом и знал: он больше не просто мальчик, которого пожалели. Он - инвестиция. Вложенный капитал. Будущее оружие. После ужина он вернулся в свою комнату. Лег на постель, не раздеваясь. Холодная ткань простыни прилипла к коже. Он смотрел в потолок, где в полумраке плясали тени от уличного фонаря. Из тьмы к нему пробивался мамин голос - не слова, а обрывок мелодии, застрявший где-то между памятью и сном. Он попытался собрать ее, но ноты рассыпались, путались, сливались с гулом дома - с отдаленным скрипом половиц, похожим на тот самый скрип, что был перед выстрелами. Энцо всегда смеялся, когда мама фальшивила. Опять мимо ноты, мам! - кричал он, и все смеялись. Теперь, в гробовой тишине чужой спальни, эта фальшивая нота звучала не смешно. Она звучала как последний, искаженный крик того мира, который сгорел. И дверь в него захлопнулась навсегда.