Грязь. Цена фамилии.

Дождь. Он не хлестал, не лил стеной. Он моросил, мелкий, назойливый, вечный, как сама скорбь. Он застилал серой пеленой кладбище, превращая мрамор ангелов в призраков, а черные зонты - в траурные грибы, выросшие на склонах холма. Особняк Пейджей пустовал. Вся жизнь, все дыхание семьи собралось здесь, у свежей ямы в земле. Гроб с телом Витто, тяжелый, полированный, был единственным темным пятном, вокруг которого выстроился весь их мир. Дон Грегори Пейдж стоял во главе. Неподвижный, как один из надгробных камней. Его черное пальто не шелохнулось, лицо было высечено из гранита. Но тот, кто осмелился бы взглянуть близко, увидел бы: его руки, зажатые за спиной, сжимались и разжимались в такт собственному сердцу. Суставы пальцев были белыми от напряжения. Он хоронил не просто капо. Он хоронил друга, брата, часть самого себя. Опора его мира дала трещину, и он стоял на этой трещине, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но не позволяя ни единой мышце дрогнуть. Рядом с отцом, но на расстоянии шага, стоял Брайан. Белые волосы казались неестественно яркими в сером мареве. Плечи расправлены, подбородок поднят, но под темной тканью костюма угадывалось напряжение сведенных мышц. Он был наследником. Наследником власти, долга и этой бесконечной вины. Его взгляд был пуст, устремлен внутрь себя, в тот переулок, где Витто сделал свой последний шаг. С другой стороны, чуть поодаль, замерла Изабель. Маленькая, почти девочка в черном пальто, с лицом, осунувшимся за одну ночь. Ее пальцы сжимали мокрый платок так, что казалось, она пытается выжать из него последние слезы, которых уже не было. Она смотрела на гроб и видела не только Витто. Она видела хрупкость всей своей жизни, всех стен, что ее окружали. Видела, как рушится последний щит между ней и холодом этого дома. И был Ричард. Он стоял в стороне от всех, прислонившись к стволу старого вяза. Без пальто, в мокрой насквозь черной футболке, с капюшоном, натянутым на голову. Дождь стекал с него ручьями. Он не смотрел на гроб. Его взгляд, пустой и выжженный, скользил по толпе, по лицам солдат, выстроившихся в шеренгу. Он видел их всех. Крек, его бывший мучитель и наставник, стоял, ссутулившись, его массивная фигура вдруг казалась постаревшей и беззащитной. В его глазах была не просто скорбь, а боль. Боль от потери последнего равного. Сэм стоял не среди старых волков, а чуть в стороне, у наблюдательного пункта стратега. Его лицо было не маской ярости, а экраном, на котором гаснет последний сигнал. Все рассчитано, все ходы предугаданы, кроме этого - немой, тупой потери. Его пальцы теребили не сигарету, а краешек документа в кармане - бесполезный теперь план. Луис, Айден, Рик - все они, бойцы и капитаны, смотрели на гроб Витто как на знамя, которое упало. И их взгляды, полные вопроса и требования мести, то и дело обращались к Брайану и к Ричариду. Он видел в их глазах то же, что было в его собственных: не скорбь, а вопрос. Что теперь? Кто поведет? И куда мы все идем умирать? Ответа не было. Был только дождь. Томас Рейн стоял чуть позади Дона, безупречный, с зонтом-тростью. Его лицо было маской почтительной скорби. Но его взгляд, холодный и аналитический, скользил не по гробу, а по спине Грегори, по лицу Брайана, оценивая баланс сил в момент наивысшей слабости. Он читал боль, как бухгалтер читает отчет о катастрофических убытках, уже подсчитывая, чем их можно компенсировать. Священник говорил что-то о вечном покое, но слова тонули в шорохе дождя. Ричард не слушал. Он смотрел на брата. На его спину, на которую теперь ложилась тяжесть всей семьи. Он смотрел на Изабель, такую беззащитную. Он чувствовал, как что-то внутри него, последнее, что еще держалось, - окончательно и бесповоротно затвердевает. Гроб начали опускать в мокрую, жадную землю. Первая горсть грязи, брошенная рукой Дона, прозвучала глухо и окончательно. Изабель тихо всхлипнула, прикрыв рот платком. Брайан замер, будто эта горсть упала ему на грудь. Грегори не моргнул, но его челюсть напряглась так, что на скуле заплясала жила. Ричард оттолкнулся от дерева. Он не бросил горсть земли. Не склонил голову. Он просто развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Его мокрая фигура растворялась в серой пелене дождя, унося с собой всю их боль, всю ярость и все их грядущее возмездие. Ричард стоял у машины, спиной к кладбищу. Шум похоронной процессии стихал. Из серой пелены к нему вышли двое. Брайан, лицо которого теперь было просто бледной маской, за которой бушевало море вины и ярости. И Изабель, опустошенная, с глазами, в которых отражалось серое небо. Они молча остановились рядом, не глядя друг на друга. Три острова, разделенные болью, но связанные одним горем. В этот момент мимо, направляясь к машине отца, прошла Эмма. Она замедлила шаг. Ее взгляд встретился с Ричардом. Ни слова. Она просто положила ему руку на плечо, крепко, по-дружески сжала на секунду и кивнула - жест, полный немого держись. Затем ее взгляд перешел на Брайана. Она не подошла. Не посмела нарушить эту хрупкую, ледяную скорбь, что висела между ними. Она лишь встретилась с ним глазами, и в этом взгляде была не любовь, а твердое, безоговорочное признание. Я вижу твою боль. Я здесь. И прошла дальше, растворившись в дожде, оставив после себя лишь мимолетное, но важное присутствие - напоминание, что за пределами этого кладбища еще есть мир. Ричард, не глядя, достал из смятой пачки две сигареты. Одну сунул в собственные губы, вторую - протянул брату. Брайан молча взял. Щелчок зажигалки Ричарда разрезал сырой воздух. Он поднес огонь сначала к сигарете Брайана, потом к своей. Дым, горький и едкий, смешался с запахом мокрой шерсти и влажной земли. И тогда Изабель шагнула вперед. Она не обняла их. Она молча, с детской непосредственностью, взяла их за руки. Правую руку Брайана. Левую руку Ричарда. Ее пальцы были холодными и влажными. Она не сжимала. Просто держала, соединяя их в одну цепь. И стояла между ними, опустив голову, закрыв глаза, как будто в этом простом касании черпала последние силы. Брайан не отнял руку. Он лишь перевел взгляд с пустоты на их сцепленные пальцы. Ричард позволил ей держать свою руку, ощущая через кожу ледяную дрожь, бегущую по ее пальцам. Они стояли так - три осколка одной семьи, три сердца, истерзанные одной болью, на мгновение снова соединенные тихим прикосновением. Это длилось всего несколько секунд. Но в этой хрупкой связке была вся их история: общее прошлое, раздирающее настоящее и страшная, неизбежная неизвестность будущего. Потом Изабель отпустила их руки, смахнула с лица смешавшиеся слезы и дождь. Брайан сделал последнюю глубокую затяжку и бросил окурок под ноги. Он упал в лужу, шипя, и погас. Дым от их сигарет еще висел в воздухе, смешиваясь с дождем, - последний общий след их дыхания, прежде чем каждый уйдет дышать своим ядом. - Поехали, - тихо сказал он, и его голос снова стал голосом Дона. Момент прошел. Они уехали. Кладбище опустело. Только могильщики равнодушно закидывали комьями тяжелой, мокрой глины полированный ящик. Дождь смывал следы машин, следы ног, стирая сам факт их присутствия. Скоро здесь не останется ничего, кроме холмика сырой земли. Так должно быть. Все остальное - память, боль, обеты - они забрали с собой. Это и было их настоящим наследством. Не власть. Не деньги. Глина на ботинках и пустота, которую теперь предстояло чем-то заполнить. Или в ней захлебнуться. Похороны кончились. Война - только начиналась.