Записки печально влюбленного Графа

«Луиза, ты плачешь?.. О, пускай же это чудовищное содрогание природы разразится над миром... Боже, ты дал мне эту женщину, и ты же отнимаешь её у меня в тот миг, когда я готов был пожертвовать ради неё всей вселенной!»

Фридрих Шиллер

«Коварство и любовь»

Тихий зимний полдень за неделю до свадьбы Принцессы и Принца другой страны. Солнце стояло низко, прозрачное и холодное, как бледный металл. Оно светило ярко, но тепло так и не могло достигнуть земли. В оранжерее было почти беззвучно. Высокие стеклянные своды пропускали ледяной свет, и он ложился на мраморный пол прямоугольными пятнами, на тёмную зелень вечнозелёных растений. В воздухе стоял запах влажной земли и холодной воды, а от дыхания поднимался едва заметный пар. Принцесса была внутри, рядом с Фрейлиной. Граф запомнил тот день, как последний в своей жизни. Она плакала… Принцесса стояла у стеклянной стены, глядя в зимний сад, где застыли голые ветви и редкие птицы, и плакала так тихо, что слышно было только неровное дыхание. Ладони упирались в холодное стекло, будто оно было единственным, что удерживало её на ногах. Плечи дрожали. Серебристая ткань платья почти незаметно темнела в тех местах, куда падали слёзы. Он видел её из окна своего кабинета. Первое время, словно светлое пятно среди зелени. Через время движение. Как она отвернулась от Фрейлины. Как та нерешительно замерла в нескольких шагах, не зная, позволено ли подходить. Как Принцесса подняла руку ко лбу, будто у неё закружилась голова, и прислонилась к стеклу. Тут же он увидел ее слезы. Беззвучные, мучительные. Граф сошёл вниз, сам не заметив, как это произошло. Кабинет остался за спиной, лестницы тут же под ногами, коридоры распахивались перед ним, будто вели сами. Он знал, что не должен этого делать. Знал, что это ничего не изменит, но тело шло, как идут к раненому, даже если не умеют лечить. Граф остановился в дверях оранжереи. Принцесса его не видела. Стояла, прижав лоб к стеклу, и смотрела в заснеженный сад через оранжерею. Слёзы стекали по линии скулы, собирались на подбородке и падали вниз, на бархат корсажа, оставляя тёмные, неровные пятна. Одна прядь волос выбилась из причёски и слегка липла к влажной щеке. Граф хотел сказать: «Не плачь». Однако слова сильно застряли в горле, как острые осколки. Что они изменят? Какое Граф имел право утешать её от боли, в которой был соучастником? Какое право подходить, когда через неделю её будут касаться другие руки? Какое право говорить о чувствах, когда судьба уже всё решила за них? Он мог сразиться с армией. Мог разоблачить тайный заговор. Мог выйти на дуэль и не отвести взгляд. Но перед этим тихим, беззвучным страданием души, происходившим в нескольких шагах от него, он был беспомощен. Слова не приходили в голову, когда это было так необходимо… Он просто стоял. И с каждым её прерывистым вдохом, с каждой новой дрожью в плечах, в его груди разливалась тупая, горячая боль. Это была не жалость. Это было бессилие. Он чувствовал её страдание, как своё собственное, но не мог взять ни крупицы на себя. Мог только принять всё целиком и позволить боли разрывать его изнутри. И вот ее слезы исчезли, а дыхание стало ровным… Принцесса резко, почти сердито, вытерла лицо тыльной стороной ладони. Сделала глубокий, неровный вдох. Медленно расправила плечи. Ее спина выпрямилась. В движениях появилась та самая выученная, безупречная осанка в которую Граф был так влюблен. Она снова стала Принцессой. Уже той, что должна выйти замуж… Не оборачиваясь, она пошла вглубь оранжереи, по дорожке между кадками, к дверям, ведущим во дворец. Шаги её были ровными. Спокойными. Почти твёрдыми, полными уверенности в будущем. Он не пошёл за ней. Он остался в пустом, залитом холодным солнцем пространстве, где на стекле ещё виднелись два чётких отпечатка её ладоней. Боль не ушла вместе с ней. Она осталась с ним. Осела в груди тяжёлым, ледяным камнем вины, бессилия и ясного, беспощадного понимания. Понимания того, что он допустил это. Что он смотрел. Что он был частью той системы, которая довела её до этих слёз и страданий. И что даже его любовь в этот момент была преступной и бесполезной. Граф повернулся и вышел. На обратном пути в кабинет каждый шаг глухо отдавался ему в висках, как удар часов, отсчитывающих время до дня, который изменит всё. Ком в горле стал еще сильнее и пронзительнее, пока слезы подступали к глазам, Граф не позволял им пролиться. Этот холодный, солнечный зимний полдень навсегда остался в нём шрамом и напоминанием о том, что бывают моменты, когда любить — значит молчать, не иметь права на жест, и всё равно быть рядом сердцем и душой. Быть рядом даже, когда внутри хаос. И что это — самое тяжелое бремя из всех…