Мясо

Время шло своим чередом, мирно и тягуче, как это и бывает в таких отдаленных и тихих местах. Однако Сатору никак не мог отделаться от чувства удушающей тревоги. Все это ощущалось странно и противоречиво, ведь по большому счету за все время проведенное в сельском монастыре с ним не случилось ничего плохого. Скорее даже наоборот: неудобные доски, на которых он спал, уже стали привычными, пресные каши и супы казались безумно вкусными, а природа все так же окружала его своей таинственной и притягательной аурой. Все-таки человеку свойственно привыкать ко всему. Однако чем больше он осваивался в стенах монастыря, тем сильнее что-то неосязаемое колко его цепляло. Сатору был дерганым, то и дело улавливал непонятные шорохи и, конечно же, плохо спал. С каждым днем его сны становились все более запутанными и смутными, вгоняли в смятение. Днем его изнурял физический труд, а ночью доводили до безумной паники душераздирающие отчаянные видения. Из-за этого каждый день напоминал Сатору трясину — глубокую липкую топь, в которой при каждом шаге вязнут ноги. Он с трудом брел по этой грязи, хоть и заставляя себя двигаться дальше, но понимая, что ни впереди, ни позади ничего не видно. Он не помнил ничего из прошлой жизни, а будущее представлялось размытым. И только бесконечно тянется темная трясина.

***

Упавший на землю крест. Все вокруг стремительно чернело. До этого манящие зеленые холмы стали могильно черными. Почва на них превратилась в покоробленное черное стекло, скрученное в узлы или выпирающее уродливыми буграми, которые по-настоящему более нельзя было назвать холмами. Он опускает голову. От этого взгляда закружилась голова, и свело судорогой желудок. Сатору отпрянул в испуге, ведь земля под ногами тоже почернела и иссохлась. Зеленеющие лесные верхушки стали рыжими от нещадно палящего солнца, от сушащих их знойных ветров. Глубокие колеи дороги, ведущей к монастырю, заросли высокой травой. А на задворках, привычно спрятавшись в засохшей и завядшей лесной чаще, все также светились глаза. Ощутимо было явное присутствие чего-то нечистого. Будто бы и поля, и леса уже долго были мертвыми. Теперь его окружала отравленная тьма мест, которых сторонились. Как беспомощно склоняются редкие деревья — низкорослые, чахлые, какие могут привидеться в кошмаре, — как грозят небу искалеченными ветвями и от горячего ветра сиротливо шелестят. Истерзанное кошмарами подсознание кричало, велело остерегаться деревьев, которые, словно руки безумца, тянулись в попытках схватить его. Возникшая картина своим безобразием превосходила все, что ему было известно о безобразии… Лишь листья серебристой лебеды бросали тусклые отблески от алого закатного солнца. Безумную картину сухих и бесплодных земель дополняли виднеющиеся среди безжизненной травы сухие васильки. Такие же небесно голубые как… Мысль оборвалась, когда земля под ногами стала мягкой. Обезвоженная почва жадно глотала пропитывающую ее влагу, так истосковавшись по плодородности. Алые струйки тянулись меж глубоких трещин и складок. Кровь оживила местные земли. В далеких глазах промелькнул огонек — скрытое ликование. Леденящий страх застлал сознание с новой силой, когда лес озарился новыми вспышками — теперь уже бесчисленные ряды насмешливо уставившихся огней глядели на него. Жадные глаза смеялись, торжествовали, требовали большего. Парень все пятился назад от этих чудовищных образов. Остановился лишь тогда, когда взгляд упал на собственные руки. Руки в крови. Крупными мареновыми каплями она падала на землю, все больше обагряя ее. Он закричал, но собственный голос словно исчез навсегда. Лишь неторопливо закатывающееся за горизонт солнце могло услышать его тщетные мольбы… Сатору распахнул глаза, судорожно притягивая дрожащие ноги к себе. Кровь все еще бешено циркулировала по венам, разгоняя адреналин, из-за чего остатки сна все еще мерещились перед метающимися из одного угла комнаты в другой глазами. Дыхание мало-помалу восстанавливалось, каждый новый глубокий вздох возвращал в реальность. Здесь и тихая безветренная ночь, и теплая постель — нет никакой засухи, никаких пожирающих его глаз, и уж точно никакой крови. Здесь несчастье — всего лишь лживый сон. Годжо медленно опустил голову обратно на подушку. «Приснится же…» — уставшее сознание поскорее пыталось успокоиться и забыть тревожные видения. Внезапно рука задела одеяло, отчего от запястья колкими мурашками пробежала боль, устремляясь вверх. Парень рывком выдохнул и поморщился, осторожно поднимая руку. От увиденного он впал в легкий ступор, ведь по предплечью неспешно струилась яркая кровь, мелкими каплями падая на постель. «И где я успел так поцарапаться?..» — пронеслось в голове у Сатору, и он вновь провалился в глубокий сон.