Мясо

Смердящее прикасание. Блядское платоничество. Острыми костлявыми коленями упираясь в сырую холодную землю, парень сидел, чуть склонившись. Пасмурное небо над головой стремительно темнело, сгущаясь тучами. Ровно такими же тучами, какие царили в его сознании. Пар изо рта вырывался густыми клубами, а одинокие вздохи в якобы чистом поле становились звуком, обретшим форму. Нервные и судорожные движения сопровождались дрожью, окутывающей нижнюю часть его тела. Рваный, сбивчивый темп, словно ломаная тональность с бесчисленным количеством знаков, заставлял, шатаясь, двигать корпусом в такт собственной руке. Во всем этом ему лишь мерещилось что-то порочное, тогда как на самом деле перед строгими глазами молчаливого леса сейчас развернулось настоящее бесстыдство. Сатору, приспустив штаны из грубой ткани, возбужденно дотрагивался себя. Светлая ткань одежд, небрежно брошенных на смешанную со слякотью траву, насквозь пропиталась липкой грязью. Давно увядшие сорняки цеплялись, оставляя чумазые отметины на коже, больше не чистой. Местами листья кололи так сильно, что оставляли мелкие красные порезы. Но ему сейчас нравилось. Согнув спину от напряжения, настолько сильного, что уже граничащего с неприятной болью, парень чувствовал, как сводило каждую мышцу. Несмотря на леденящую прохладу, пот струился по спине, кривыми линиями описывая торчащие кости. Собственная ладонь уже до жгучей боли сжимала член, так, что сознание молило прекратить, остепениться, но он даже и не думал прислушиваться. Боль выворачивала все чувства наизнанку, мешаясь с желанием. Он хотел собственными руками вынуть из себя ту боль, что так долго копил, сидя в бездне собственных страхов. Редкие, но пронзительные, случайные и царапающие касания ногтем большого пальца по нежной коже головки заставляли вздрагивать. Пот теперь заливал и слипшиеся волосы на лобке. Кожа двигалась под грубыми касаниями, больно, но ужасно приятно. Сатору уже не понимал, какие из мышц может контролировать, поэтому совершенно не заметил, как с подбородка стекала вязкая струйка слюны. Напряженный и жалкий скулеж напоминал звуки загнанного раненного животного. Казалось, во всем этом действе задохнулись его совесть и культура. В голове были слышны только шумы. Он окончательно и бесповоротно чувствовал себя животным. Сейчас он позволял себе отдаться этим инстинктам, хотя до этого почти всегда был занят лишь тем, что собирал по кусочкам свою прошлую жизнь…

Густыми клубами пар застилал стерильное пространство, выложенное белоснежной плиткой. Тонкой вуалью полупрозрачная завеса прикрывала обнаженное бледное тело. Быстрые капельки воды струились от чуть завившихся от влаги волос по юному лицу, прокатываясь по шее и задерживаясь в ямках ключиц. Невинный румянец разливался по щекам. Вокруг то и дело сновали бесчисленные фигуры в черном: кто-то приносил воды, кто-то зажигал благовония, а кто-то просто стоял в стороне, наблюдая за каждым робким движением обнаженного парня. В такой дурманящей обстановке Сатору был светлым и чистым… Будь то ангел спустившийся с рассветного неба.

Он был на северной стороне опавшего поля, на которой никогда не росли ягоды. Там кроме тьмы ничего нет. Только… грязь… Грязь, которая словно обладала волей, желая покрыть его тело с ног до головы. Рука, до этого опиравшаяся на землю для равновесия, теперь легла на торс, до боли, до кровавых отметин ногтей и мелких синяков, сжимая собственные мышцы. Теперь на животе и груди остались смазанные следы черной скользкой земли. Рука мечется, не зная, что бы еще замарать, за что еще схватиться в порыве страсти. Тяжелым и грубым движением ложится на сальные белые волосы, сжимая, почти вырывая, вымазывая чистоту в откровенно бесстыдной зловонной гадости. Парень насквозь пропах сырыми прогнившими листьями, смрад которых завесой застилал это проклятое поле. Будь то дьявол, вылезший из расщелины скалы.

Нежная и легкая песня протянулась осторожным эхом по купели, словно сам пар, окутывающий тело. Ложилась она на влажную кожу, как лопающиеся пузыри, как струящаяся и блестящая вода.

Я слышу голоса,

Они проникают мне в уши

Я не могу понять их, как тысячу раз до этого…

Мягкое и нежное прикосновение смоченных водой и пропахших травами полотенец к его рукам, плечам и груди, согревали, оставляя совершенную свежесть.

Собственные руки оставляли только грязь. Касания, давно уже ставшие отвратительными и бесцеремонными, раздражали, но и будоражили. Ведь от самих себя нас никто не спасет…

Взгляд скользнул по блестящему резервуару, наполненному водой и… Кажется, было в нем что-то еще. Нос уловил сладковатые, немного пряные и медовые нотки еще до того, как глаза смогли разглядеть белоснежные цветы — деликатные, почти прозрачные белые лилии, намокшие и источающие свой пленительный аромат по купели. Сатору вздохнул полной грудью, впуская в легкие блаженный аромат…

Острый и гнилостный запах. Им пропитан каждый уголок этой мертвой земли. Им пропитан он сам. Наверное, так пахнет кровь, утекающая меж слез, когда ее глотают мерзостные скопища червей под ногами. Хотелось кричать, чтобы еще и в легкие просочилась эта тошнотворная вонь…

Это безмятежное и священно-нежное утро не знает о ночи, ожидающей далеко в будущем. Назавтра это цветок непременно увянет…

Увянет, задохнувшись в похоти, грубых щепках и мелких отметинах. Станет пеплом, смешанным с землей, запавшей в каждую мелкую царапину, застрявшей в когда-то белоснежной полоске волос от пупка к паху, оставившей след даже на…

В приятной теплоте зала для омовений намокшие снежные ресницы дрогнули от…

Ресницы, единственное, что все еще оставалось нетронутым грязью, дрожали от предвкушения… Конечности сотрясались вместе с мыслями в собственной голове.

И большие темные глаза

Вопросительно смотрят на меня.

Возможно, то, чего они от меня хотят —

Требуют невозможного.

«Он… тоже там…» — мысленный взор столкнулся с темными знакомыми глазами. Как и все, Сугуру глядел на Сатору с благоговением и нежным трепетом. Его взгляд, словно в такт остальным, восхвалял его безмятежность и невинность. Сатору в ответ лишь вздыхал, сводя брови. Хотел он вовсе не этого…

«Сырой землей буду я обнимать тебя». Бледная рука впивается в землю под собой, удерживаясь от падения. Впивается, сжимая сильно, оставляя глубокие борозды, до боли забивая под ногти грязь. Парень вскрикивал все громче, ведь сейчас в голове, вместо мутных и неявных образов был вполне конкретный. «Ты чуть не упал» — мысленный бархатистый голос отчетливо прозвучал над ухом. Так, словно Сугуру сказал это прямо здесь и сейчас. Сказал так, что Сатору в кровь закусил губу. Невинные, совершенно не поддетые грубой пошлостью фразы, хотелось ему собственноручно окрасить в наигранно-грязный и цинично-красный оттенок. Теперь, вдобавок к слюне, по щекам и подбородку стекала небольшая струйка крови. «Ты молодец» — голос хвалил его, словно не видя в его действиях ничего порочного. Колени разъезжались все шире, оставляя глубокие борозды в мягкой грязи. «Просто хочу, чтобы это осталось нашим с тобой маленьким секретом» — прикосновения, которых никогда не было, но которые он сейчас желал больше всего в этом гниющем, но все же иногда дарующем наслаждение мире. Рука непроизвольно сорвалась на бешеный темп, доводя все чувства до исступления. Сатору, не успевая вздохнуть, задыхался от собственного разврата. Глотал свои слезы, давился, закашливался, издавал совсем нечеловеческие звуки и нижайше молил, сам не понимая кого и о чем. Лицо исказилось в блаженной гримасе. Электрический разряд пробежался по всему телу, оплел по очереди каждый позвонок и собрался внизу живота в тугой узел. Каждую мышцу неистово свело. Эта сладкая нега, вперемешку с дикой болью, волной накрыла Сатору, и он, с надрывным всхлипом, излился, окропив белыми каплями гниющую листву, пачкая итак извалявшуюся в грязи одежду.

O quam sancta, quam serena

Обессиленное тело безвольно упало на сырую землю, будто жизнь покинула его вовсе. Только тяжелое дыхание, клубами пара раздиравшее горло, напоминало, что он все еще живой. Холодный воздух обжигал легкие, заставляя сжиматься в болезненном спазме. Влажные ресницы уже покрыла тонкая молочная пленочка инея, которая рвалась от каждого промозглого вздрагивания и глубокого вдоха. Не сдвинутся с места. Руки и ноги, словно конечности тряпичной куклы, отказывались подчиняться слабой воле обладателя, ожидая, пока их в движение приведет незримая сила свыше, руки вездесущего кукловода. В скромном величии уходящего дня, в спокойной его тишине, нерешительно и почти незаметно, будто наощупь исследуя тропу, маленькие снежинки оседали на черную землю, как светлые бусинки, рассыпанные небом. Они, не успев лечь на неподвижное тело, мгновенно плавились на румяной разгоряченной коже.

С неба падал первый снег

Вместе с ним падал и я

В этот самый тёмный век

Бог отвернулся от меня