Мясо

Всех их в конечном итоге ожидало одно. Все без исключения боялись смерти, которая частенько захаживала сюда, заглядывала в окна, сквозь щели в стенах и замочные скважины просачиваясь в мысли. Смерть страшила, ведь вмиг все то, что имело смысл при жизни, могло исчезнуть бесследно, словно по щелчку длинных, едва зримых пальцев, как будто и не существовало вовсе. Однако она пугала людей и собственным забвением… На пороге храма появился странный прихожанин. Двери будто бы сами распахнулись перед ним, и вошел он туда как к себе домой. Служительницы монастыря толком и не поняли, почему впустили его. То ли потому что не могли отказать, то ли потому что это был именно он. Однако никто не был особо удивлен. Его словно не замечали, в парне не было ничего необычного. Но все служительницы о нем знали. Знали, что он где-то рядом. Монастырь прельщал многих своей обыденностью. Природа, молитвы и труд — все, что составляло здесь неспешное течение жизни. Даже тот, кого, казалось, раньше здесь не было, естественно вклинился в этот поток. Парень, появившийся из ниоткуда, каждый вечер сидел с ними за одним столом. Отчетливо стуча по тарелке деревянной ложкой, ел вместе со всеми. Звук этот не создавал резонанса, как и не вызывало вопросов проживание незнакомого мужчины бок о бок со служительницами женского монастыря. Он стал неотъемлемой частью семьи. Частью жизни… Но жизнь коротка и мимолетна на полотне вечности…

***

— Милок, — пожилая монахиня вошла в покосившийся рассохшийся сарай, — натаскай-ка дров. Парень, сидевший в углу, ничего не ответил, а лишь с незначительной улыбкой кивнул. Солнце, совсем чужое и неведомое, ползло вверх, неся с собой полдень. — Мар-фааа, — донесся крик одной из старушек-служительниц, — ты почему дров не натаскала? Другая монахиня уже спешила в сарай. — Ты чего, Ефросинья, разве просила? — поинтересовалась она. Женщина постарше задумалась, нервно потерев подбородок. — Да бог его знает… — лишь сказала она, — запамятовала…

***

— Ох, милок, — женщина в потертом фартуке, сотканном из жестких волокон крапивы, взглянула на пугающе исхудалые руки парнишки, сидевшего с ними за одним столом во время обеда, — тебе, наверное, добавки положить? Он хранил молчание, впрочем, как и всегда, однако его, казалось бы, пустые глаза просияли во время разговора с ней. Из любого запаха, всякого вкуса, глаза его кивали будто из каждого цвета радуги. Они были везде, они всегда здесь… И они могли свести с ума. Большая часть служительниц уже разбрелась по своим делам прочь из обеденного зала. Часть женщин, дежурящих сегодня, усердно, до блеска, натирала столы, намывала полы и посуду. Лишь одинокая деревянная чашка с уже давно остывшим супом стояла на обеденном столе. Старшая по смене монахиня громко и недовольно цыкнула, войдя в зал, чтобы проверить чистоту. — Агафья! — крикнула она одной из поварих, — ну и зачем ты лишнего накрыла?!..

***

Ночь. Агония и страх царили в одном из жилых бараков. — Воды принесите! — И марли побольше! — Заварите полынь! Перепуганные женщины носились туда сюда по коридорам, собирая все имеющиеся у них лекарственные средства. Рассохшаяся дверь в маленькую каморку была распахнута настежь, открывая взору безотрадный вид — молодой парнишка лежал на потрепанных одеялах, служивших постелью, тяжело дыша. Расстегнутая ночная рубашка открывала грудь, на которой беспорядочно сдвигались ребра под полупрозрачной кожей. Пот, который выхаживающая его монахиня еле успевала вытирать, крупными каплями струился со лба. Веки дрожали, а вместе с надрывным кашлем, несущим с собой и редкие капли горячий крови из легких, с губ слетал неразборчивый бред. — Быстрее! — крикнул кто-то из толпы женщин, видя, как паренек начинает задыхаться. Вскоре мрак ночи разорвал лишь истошный крик, за которым следовала вечная тишина…

***

В выходные дни, когда монастырь был свободен от посторонних прихожан из близлежащей деревни, жизнь в нем кипела еще более шумно. Подобно вихрю, монахини носились туда-сюда, стараясь побыстрее закончить уборку. В деревянном и мрачном бараке теперь пахло чем-то свежим, а все комнаты были проветрены, ведь двери распахнуты настежь. Кроме одной… Закинув на плечо длинную деревянную швабру, одна из служительниц продвигалась по коридору. Ее шаг стал тяжелым и сбивчивым напротив запертой комнаты. На ее памяти она никогда не открывалась. Видимо ключ потеряли, или сама древесина рассохлась так, что крепления застряли в выдолбленных в стене пазах, не позволяя отпереть злополучную комнату. Женщина остановилась. Ее привлек странный незнакомый запах, некстати вклинивающийся в аромат чистоты. Горькая жженая трава и… что-то затхлое и слежавшееся. Она склонила голову, рассматривая щель в двери без особых эмоций. «Явно оттуда…» Через какие-то полчаса всем известная «запретная комната» перестала быть недоступной. Когда несколько женщин вместе навалились на хлипкую деревянную поверхность, с силой выталкивая дверь из пазов, она вскоре развалилась окончательно и открыла взору прежде скрытое от всеобщих глаз: несколько деревянных тазов, все еще наполненные остывшей водой, бесчисленные и скомканные марлевые тряпки, сожженная полынь, открытые бутылки со снадобьями и… Посреди комнаты была небрежно раскидана когда-то собранная постель. Подушки, и одеяла — все было запачкано мелкими каплями крови и расползавшимися по полупрозрачной ткани серыми пятнами — скорее всего от пота. — Так странно… — робко произнесла одна из женщин в повисшей неловкой тишине. — Здесь ведь всегда было заперто… — Всегда, — добавила самая старшая из присутствующих, — сколько я себя помню.