Мясо

Сомкнутые веки подрагивали в ночной тишине. Наконец-то удалось заснуть… Весь сегодняшний день Сугуру не мог отделаться от удушающей тревоги, предвкушения чего-то ужасного.

«Да свершится Багадалан!»

И правда, спать сейчас было нельзя. Он понимал, но все равно намертво врос в кровать. И вновь бесконечная пропасть нечетких и запутанных снов. «И мне снится, что я — стигматы И гвозди из них торчащие — я, И что я диктатора руки кровоточащие. Я — колотая рана под ребрами его сына, Терновый венок, пустыни песок и копье Лонгина Балаган один…» Шум? Слух то и дело улавливал крики и возгласы, слишком отчетливые, чтобы принадлежать сну. Сугуру с силой продирался через дрем, чтобы, закашливаясь стремительно обволакивающим избушку дымом, открыть мгновенно заслезившиеся глаза. Парень в полной растерянности, не понимая, что происходит вокруг, с ужасом оглядел свое скромное пристанище, которое все стремительнее пожирал огонь. Сугуру попытался встать на ноги, голова закружилась и, парень, не удержавшись, с грохотом рухнул на дощатый пол. Ползком пробираясь сквозь толщу дыма, Гето на ощупь пытался отыскать дверь, чтобы вдохнуть спасительный воздух. А языки пламени подбирались все ближе, тисками сжимаясь вокруг шеи. Огонь словно обрел сознание, Сугуру слышал, как безумный огненный зверь насмешливо говорил с ним, подгонял его, выманивал на улицу. С грохотом, разваливаясь на части, вывалилась деревянная дверь. Все еще задыхаясь от удушающего дыма, проникающего в легкие, Сугуру, опершись на рассохшуюся стену, ступил на местами пожраную огнем траву. Быстрым взглядом парень оглядел свою избушку, оставшуюся за спиной: бревна почернели и стремительно тлели в разыгравшемся пламени, занималась огнем собранная им утварь, горела даже полюбившаяся волчья шкура…

«И зверь внутри сгорит дотла»

«Все это сейчас неважно…» — пронеслось в голове. Парень все еще не до конца отошел от шока, но быстро понял, что нужно бежать отсюда прочь, ведь слух теперь улавливал не только мерное потрескивание горящих в ночи бревен… — Выходи, Грешник! — Сдайся на милость нашего бога! — Покайся во грехе! Лица… Бесконечная череда озлобленных лиц начала медленно проступать в пылающем огненном лабиринте. Сугуру только сейчас разглядел, что толпа деревенских жителей уже кругом выстроилась на поляне, явно поджидая его. Вооруженные разнообразной утварью — парень разглядел и поблескивающие в отблесках топоры, и намотанные на руки веревки, и даже заточенные вилы — прихожане смотрели на него, словно на дьявола во плоти, молясь, крича и оскорбляя. Все это приводило сознание в агонию. А они все приближались, напором сжимая его в тиски, угрожая заточенными орудиями. Сугуру бешеным, загнанным взглядом вглядывался в смыкающийся круг, ища выхода. «И бежать… Бежать прочь как тогда…» Но куда бы он не подался, кого бы не попытался оттолкнуть, ноги то и дело грозились подкоситься, а чужие жадные руки все толкали его обратно в центр. Шаг за шагом, из стороны в сторону, метался он, как зверь, пойманный в клетку людьми. Метнувшись вправо, рассчитав, что сможет разом оттолкнуть несколько человек, Сугуру уже в мыслях видел перед собой ту тонкую линию спасительной тропы, уходящей прямо вглубь чащи. Там он будет в безопасности, на своей территории… Но… Что-то со свистом рассекло ночной воздух. Лишь вспышка ужаса успела промелькнуть в глазах Сугуру перед тем, как с глухим ударом деревянная рукоять лопаты впечаталась ему в затылок. Издав последний сдавленный вдох, парень без чувств повалился на холодную землю.

***

«Ich sehe was, was du nicht siehst»

Когда ты ночью крепко спишь…

Все в сознании было в тумане. «Опять этот чертов бесконечный сон…». Однако самые глубинные чувства все же пребывали в необъяснимом спокойствии. Нет больше ни огня, ни страха. Нет больше горящих лиц охотников. Нет больше даже самого зверя.

«Ich sehe was, was du nicht siehst»

Когда ты предо мной лежишь

И все равно, что пол под ним твердый и холодный. Главное, что вокруг тишина…

«Ich sehe was, was du nicht siehst»

Когда со мною говоришь

Лишь голос, назойливый и ничей, здесь, впрочем, как и всегда. Он более вовсе не походил на голос разума или совести — словно все потаенные инстинкты велели сейчас очнуться и продолжать бороться. Но он не мог… Тишина дарила хоть мимолетный, но покой.

«Ich sehe was, das siehst du nie!»

Сугуру распахнул глаза. Первая попытка поднять корпус отдалась адской болью в затылке. Парень нервно оглядел темное помещение, пытаясь непривыкшими к мраку глазами рассмотреть хоть что-то. «Неужели я снова здесь?..» — растерянно подумал он. Казалось, что Гето знал каждый уголок монастыря, однако это место видел впервые. Промозглый подвал, возможно, служивший кладовой для припасов, теперь стал его тюрьмой. С потолка то и дело одиноко падали капли воды, со звоном ударяясь о бетонную поверхность, а в углу, вдоль покрытой мхом и плесенью стены, вверх уходила шаткая лестница. От одной мысли сейчас взабраться по ней накатил рвотный позыв, ведь голова будто раскалывалась на части и нещадно кружилась. Сугуру, еще сильнее сжавшись на холодном полу, закрыл лицо руками. Кричать сейчас хотелось не только от боли, но и от последствий собственной беспечности. Весь этот год он был готов к преследованию, ждал, что в любой момент готов будет унестись прочь от тех несчастных людей, который, гонимые своей абсурдной и жестокой верой, нарекли его своим главным врагом. «Но как они меня нашли?..» — Сугуру не мог и представить, что его застанут врасплох на поляне, на которой он поселился. Все-таки, Гето сам вырос в этих местах и знал, что в эту часть леса вряд ли кто-то сунется. Из-за диких зверей… Однако этой ночью что-то вело жителей деревни прямо к нему. Их визит не показался Сугуру случайным. Они будто знали, куда идти… «Не мог же… он?..» — Гето хотелось гнать эти мысли прочь, однако мгновенная злость обожгла его душу.

«Хватайте Грешника! Все во имя Господина Годжо!»

В разорванном на части сплетении его мыслей проступила фраза, последняя, которую он слышал перед тем, как потерять сознание. Как бы он не пытался отрицать очевидное, но все более ясным в сознании становился тот факт, что Сатору предал его. В этом месте Гето никогда не знал доверия, как не знал и правды. Всегда мог рассчитывать лишь на себя. Он даже не мог представить, что его бдительность сможет притупить тот, с кем всегда была связана опутывающая его ложь…

«А я вот про тебя, наоборот, ничего не слышал… Скажи хоть, как тебя зовут»

Его беззаботная улыбка, которая всегда казалась донельзя лживой и фальшивой, вскоре приковала взгляд так, что Сугуру более не мог разглядеть ни следов, то и дело ведущих за ним по пятам, ни огней, подбирающихся все ближе, грозящих совсем скоро опалить его, ни удавки, все туже смыкающейся на его шее. Такая опасная долгожданная правда, которой в его жизни никогда не было… Он жил словно в искусственно созданном мире под плотным полотном лжи, в которое его заботливо укутали. Сугуру отчаянно старался выбраться из этого тумана, но каждый раз его попытки оставались тщетными. Вся жизнь напоминала сон, от которого невозможно проснуться. Кажется, что вот он — настоящий мир, такой дивный и новый, что в какой-то момент все перестает казаться враждебным. Сатору действительно казался ему искренним. Сугуру без всяких иллюзий понимал, что он обманывает невинного парня, в какой-то мере манипулирует его неведением, но делал это осознанно, ведь в этом он видел возможность сохранить его подлинность. Однако собственная эгоистичность заставляла задаваться безумным вопросом: «А существует ли правда вообще?» И все же, когда он смотрел на Сатору, его сердце одиноко билось в конвульсиях на дне мрачного болота. Горькое ощущение предательства сейчас напоминало ему о противоречии, которое он разглядел в нем еще давно, и не мог понять, почему остальные не видят его с этой стороны. Ведь, стоя рядом с Годжо, он по-своему стоял одной ногой в аду. Все время Сугуру пытался разглядеть в нем человеческое, но, видимо, все это было бессмысленно. «Ведь, кажется он снова стал Богом…» «Здесь явно не обошлось без Джаза…» — хоть из слов прихожан Сугуру и понял, что приказ о его поимке отдал сам Сатору, но не мог поверить, что все в одночасье обернулось против него лишь по воле их «идола». Он как никто знал, что все это дело рук того, кто годами превосходно воздействовал на сознание окружающих. «Разве это грех не раскрывать все свои карты? Почему ты обижаешься на меня за это, а на других нет?» — Сугуру не мог понять, почему несмотря на всю ту скверну, которую Джаз привнес в жизнь Посланника, он все равно выбрал верить ему. «Наверное, потому что хотел хоть какой-то правды…» «Но в какой момент я потерял контроль?..» — Гето злился. Сейчас казалось, что всё, что он делал так или иначе было направлено на Сатору. Словно даже кинжал в его руке тогда взметнулся не по его собственной воле, будто не был он никогда ведом жаждой правды и свободы… И это выводило из себя. «Хватит!» — кричало подсознание, ведь снова… снова все мысли были о нем, даже, когда разум так настойчиво велел сердцу замолчать и наконец подумать о самом себе. «Весь этот год… каждый гребаный день… думал лишь о нем…». Гето привык к непониманию, однако с Сатору ему хоть и на мгновение, но показалось, что он может хоть с кем-то двигаться в одном направлении.

«Со дна можно двигаться лишь в одном направлении»

Сугуру смог узнать его человеческую часть, смог даже немного понять его божественную часть, которую всегда так жгуче презирал, но не смог его принять. «Принятия не существует…» — думал Гето, а в сердце вновь разгорался огонь, из которого озлобленный демон выкрикивал свои пламенные речи о бессмысленности. Бесполезно даже на миг пытаться быть таким как все, ведь эти люди никогда не смогут понять его…

«Из головы легко любые мысли выгоняет боль»

Слишком глубоко погрузившись в раздумья, Сугуру только сейчас заметил, что правую часть тела пронзает жгучая боль, словно по коже прямо сейчас растекается раскаленный металл. Он вновь тяжело приподнялся, чтобы разглядеть, как ткань рубашки и штанина теперь свисают с него оборванными клочьями, а под ними… От вида обожженной, в красных, местами влажных и чуть почерневших пятнах, кожи стало тошно. И все же местные жители были крайне падки на зрелищную жестокость… Конечно, ведь их «Бог» такое оправдывал. Но… «Бога здесь нет, только время поверх сторожей…» — Сатору в его глазах полноценным Богом так и не стал, а значит его попросту «не было». Есть только время, которое Сугуру теряет зря… Парень не мог знать наверняка, но предчувствовал, что публичное «наказание огнем» того самого Грешника, который в глазах общины стал дьяволом, сорвавшим их священных праздник, вновь объединило прихожан в преддверии Багадалана. Но Сугуру даже не думал сокрушаться о содеянном. Ни тогда, ни сейчас. «Я виноват, лишь потому что я живу и существую»

«A quoi ça sert d'être sur la terre

Si c'est pour faire nos vies à genoux?»

В сознании лишь вновь и вновь проступали разъяренные лица, повергшие его жилище в огонь. «Вот бы здесь все также сгорело… И стало бы так тепло…» — мысль такая смелая и одновременно абсурдная, что страстно желанная. Возможно лишь на опустевшем после мести пепелище начинается свобода?..

«Я покажу тебе ужас в пригоршне праха»

Он не знал, однако расшатанное воспоминаниями и размышлениями сознание все четче вторило «Этого мало!». Да… Сейчас для него лишь сжечь тех, кто привнес в его жизнь столько бесконечных стенаний, было и правда мало. Хотелось наказать, похоронить заживо, сравнять с землей. Уничтожить здесь все своими руками, прямо как он тогда уничтожил его… «Я сам возродил в нем того жестокого Бога. А значит все еще должен освободить этого человека от оков…» И все-таки глубоко внутри Гето его…

Ich liebe die Sonne,

Die Sonne liebt mich nicht.

… ненавидел.