33. Да потому что ты живой только наполовину!
31 января 2026 г., 20:35
«Просыпайся!»
Прозвучал оглушительный голос на весь лес. Словно голос неизвестного, давно забытого бога. «И я разлагаюсь среди леса…» Сугуру резко сел на постели. Глаза были открыты лишь наполовину…«Да потому что ты живой только наполовину!»
Неяркий свет едва лишь взошедшего солнца легонько пробивался в маленькое окно его одинокого дома на лесной опушке. «Странно…» — думал парень, чье участившееся дыхание мелкими клубами вырывалось в прохладный воздух. «Мне как будто снился очень долгий сон…», однако он никак не мог вспомнить какой. Также рывком поднявшись с постели парень покинул дом и вышел на крыльцо. Ветер своими острыми порывами, ознаменовавшими начало очередного нелегкого дня, обдувал тело, отправляя рой мурашек по ничем не прикрытой груди. Сугуру долго и настойчиво всматривался в зеленую чащу, колышущуюся как-то уж слишком непривычно грубо. Он пробыл здесь в одиночестве уже долгое время, и ему казалось, что он всегда «понимал» лес, будто бы говорил с ним на одном языке. Однако сегодня привычный звук превратился в необузданный рой, зов которого Сугуру больше не мог разобрать. Может, он слишком засиделся здесь, и собственное предчувствие так гнало его прочь? А может, этот успевший стать родным голос природы отражал его собственные мысли, в которых сейчас разобрать что-либо не представлялось возможным. Ведь царил там полнейший беспорядок… Кажется, пора было начинать новый день. Накинув на себя плотную серую шкуру, которую Сугуру удалось раздобыть, застрелив лесного волка, он двинулся к сараю. Да уж, с тех пор, как началась его «лесная жизнь» парню пришлось привыкнуть ко многому. Он бы соврал, если бы сказал, что ему не было тяжело. Однако он старался и искать в этом всем плюсы. Возможно, здесь, в лесной глуши, в постоянной прозрачной тишине, он сможет разобраться, что ему делать дальше.«И что ты правда здесь совсем один?»
По спине парня пробежал холодок, но он не придал значения. И впрямь, одна вещь не давала ему покоя. То, что он был здесь скрыт от посторонних глаз казалось до смешного неправдоподобным. Его бесцельную жизнь изменил один единственный день, который он провел в бегах. В бегах от своей неминуемой судьбы. И почему же его никто больше не искал?.. Ведь искать были должны… Он знал. Он предчувствовал. Сугуру вошел в прохладный лес, не успевший еще впитать в себя жар солнца, карабкающегося все выше по небосводу. Иллюзия того, что ему ничто (и никто) не угрожает умиротворяла, позволяя хоть на пару минут предаться спокойствию. Но он знал, что все рано или поздно заканчивается. «Я не видел его среди людей из монастыря… Но он точно жив!» — уверенные мысли вновь напоминали о прошлом. Ведь был в этом лесу тот, для кого он лишь недоразумение, лишь помеха, которую нужно убрать. Однако в глубине души, если уж она у него была, Гето наделся, что они встретятся вновь, и он сможет наконец узнать правду. Ведь то, что Сугуру однажды увидел, изменило его представление не только об этом мире, но и об истине… Потому что то, что он пережил вряд ли возможно забыть полностью, так чтобы оно не докучало в самых липких и жутких кошмарах. Однако с глубин снова и снова поднималась мысль, что все в этот раз может обернуться только хуже. Возможно, все это было лишь частью чьего-то зловещего плана… Тех, кому неведение Сатору будет на руку. Гето встряхнул головой, гоня рой навязчивых размышлений. А будет ли ему самому на руку, что все началось сначала?..«И ты боишься?»
«Но я не боюсь!» — Сугуру слегка нахмурился от вновь пробудившейся решимости. С того ужасного дня он успел переосмыслить многое, но никак не желание самому уничтожить того, кто сделал этот мир таким. Близился полдень. Пора было растопить печь и наконец поесть после охоты. Он вернулся на свою одинокую поляну. Собственные мысли легли на плечи тяжелой ношей. Они переплетались со снами, превращаясь в кошмары, чтобы потом отразится в смутных видениях днем, прячась между деревьями, выглядывая из высокой травы. Сугуру смотрел вслед шаркающим, недружелюбным ветвям, которые как будто бы, как обычно, не так давно скрыли за собой его частого гостя, утащив его прочь в свой тихий омут. Парень тщетно пытался разглядеть в них знакомый образ — приветливую, чуть застенчивую улыбку, блеск небесных глаз. «Интересно, а где сейчас Сатору?..» — в мыслях вновь пронеслось до боли знакомое имя. Но все было напрасно. Он не придет. «Ведь то, что я сделал с ним — это зверство» Все, что произошло между ними в ту ночь, было окутано в его голове туманом дурмана. Сияло небо сквозь оспу звезд… Как вспышка гнева. Сейчас он продирался через эти мысли, пытаясь, как мог, восстановить в памяти хоть что-то приятное. «Я целую тело…» Синяки и вены, Плечи в веснушках И контур обкусанных губ… По собственному телу вновь пробежала дрожь. Да такая, что хотелось содрать с себя кожу. И вырвать хочется по-очереди себе каждый позвоночек… «А его влюбленные глаза…» Стали неожиданно, но острыми как ножик мясника. Сугуру боялся закрыть глаза, даже несмотря на то, что это было единственным способом увидеть перед собой Сатору вновь. Не хотел опять смотреть на расплывающиеся по трясущемуся белоснежному телу кровоподтеки, вглядываться в полные слез глаза.«Tu portais ta haine en bandoulière»
Это правда. Он бы искренне хотел ответить себе на вопрос, почему истязал того, кто приоткрыл ему душу. Возможно, избив до синяков его эго, он пытался сравнять его с самим собой. Ведь Сатору всегда был особенным… Всю его проклятую жизнь. В сознании Сугуру все грехи, которые он проживал, всегда были неразрывно связаны с Годжо — он ему завидовал, он его презирал, он испытывал в отношении него гнев. Все это несмотря на то, что ему всегда говорили, что Сатору безгрешен, и именно это он в нем и ненавидел. А теперь он связал с ним еще и похоть, но не чувствовал больше жгучего стыда. Того Сатору, который за долгие годы стал стигматом его души, то и дело открывая новые кровоточащие раны, больше не существовало. Черствое сердце Гето хотело торжествовать, ведь тот необузданный зверь, который жил внутри него, пил его слезы, резвился в его крови и пожирал мечты, наконец-то наелся досыта. Образ Сатору, теперь такой далекий, горел в его сознании пламенным очагом, в котором, кажется, горели и его мечты. Сугуру, безусловно, бы согрел свои ладошки в огоньке его глаз. Если бы не тот несчастный случай…***
Another man is what you'll see
Who looks like you and looks like me
And yet, somehow he will not feel the same
His life caught up in misery
He doesn't think like you and me
'Cause he can't see what you and I can see…
Тот, кого ты видишь, он — другой,
Он выглядит как все мы,
Но все же, чувствами он непохож на нас.
Его жизнь была полна страданий, а мысли были чужды,
Лишь потому, что он не мог узреть то, что видим мы.
Если деревня не принимает ребенка,
то он сожжет ее дотла, чтобы почувствовать тепло.
Толпа в коридоре быстро рассасывалась. Зеваки, собравшиеся посмотреть на празднование, неспешно расходились, все еще перешептываясь о предстоящем торжестве. Далеко не каждый из них понимал истинного его назначения, ведь среди собравшихся было полно не только стариков и взрослых, но и достаточно детей. Однако каждый знал наверняка, что этот день принесет их душам блаженство спасения. Лишь одинокая фигура в черных балахонистых одеждах скользнула в узкий, ничем не освещенный проход. Молодой парень передвигался быстро, но достаточно тихо. Старался, чтобы даже собственное дыхание звучало бесшумно. Никогда в жизни он не испытывал такой пронзительной остроты ощущений, ведь сейчас любая ошибка, любой неверный шаг могли стать для него последним. Парень то и дело оглядывался, проверяя, не следуют ли за ним чьи-то торопливые шаги, не пытаются ли схватить чьи-то цепкие руки. Однако мысли вернуться назад и отбросить свой безрассудный план, в котором на кону стояла собственная жизнь, не возникало. Ведь о его цели все время напоминал холодный и тяжелый кинжал, перемотанный несколькими слоями разорванных простыней и сейчас упирающийся в бок. Тесный коридор все сужался в направлении нужного ему зала. Теперь темные стены будто бы давили на него всем своим весом, стараясь вытолкнуть прочь. Еще пара шагов, и парень оказался напротив узкой деревянной двери — потайной ход в торжественный зал, о котором не знали прихожане. Он был рад, что обнаружил это укромное место, ведь пойдя сюда, поставил лишь на удачу. Рука беззвучно взмыла вверх — пора было распахнуть дверь и положить конец царящему здесь безумству. Вторая крепко сжимала остро заточенный кинжал, которому вскоре было предназначено окраситься кровью… Пальцы уже были готовы надавить на деревянный затвор, как вдруг тело замерло в необъяснимом оцепенении. Неожиданная тень сомнений упала на ничем ранее не омраченные мысли. Парень пытался вновь взвесить уже давно принятое решение. Имели ли сейчас смысл его попытки, или же ими он мог лишь обречь себя на страдания? Сможет ли он хоть что-то изменить? Сможет ли он избавить мир от убийц, сам став убийцей? Он не знал наверняка, но в голове настойчиво стучало лишь одно: «Я убью его. Этого…»***
Сатору Годжо. Сугуру знал его всегда, сколько себя помнил. Весь мир всегда строился вокруг него. Он был везде и всюду. Неоспоримым авторитетом. Неоспоримой истиной этого мира. И Сугуру, как и все, в это верил. Все готовы были, не раздумывая, отдать свою жизнь за него, ведь ни у кого никогда не возникало вопроса: «зачем?». Так был воспитан и Сугуру Гето. С самого рождения он жил в этом странном месте. Тесная деревянная комнатушка с еще десятком детей, таких же как и он. Они все были одинаковыми — носили одну и ту же одежду, ели одну и ту же пресную еду и занимались одним и тем же. Таким он и запомнил свое детство — однотипным, серым и местами жестоким. Все дни напоминали одну сплошную тягучую массу, и он не мог выделить что-то особенное. Лишь отголоски болезненных воспоминаний время от времени всплывали в памяти…1 — Жадность
— А ну живо отдай, несносный мальчишка! — цепкая рука дернула пятилетнего Сугуру за предплечье, сильно оттягивая назад. — И где ты только вообще это взял?! От настойчивых и безжалостных прикосновений женщины в длинных черных одеждах к тощему плечу, мальчик вскрикнул, поморщился и выронил небольшую деревянную машинку. — Отвечай! — женщина все нависала над ним, теперь уже цепко ухватив за ухо. — Ай… ай! — на глазах выступили слезы, — отпустите, прошу! — взмолился Сугуру. — Это мне… подарили… в деревне… Раздраженное выражение на лице настоятельницы сменилось откровенным презрением. — У тебя не может быть ничего своего! — кричала женщина. — Как ты вообще посмел считать себя лучше других?! — Я… не… — мальчик заливался слезами, ведь теперь эта женщина, все еще крепко держа за раскрасневшееся ухо, тащила его в направлении жилых бараков. — Не смей оправдываться, — надоедливое нытье окончательно довело ее, и увесистая затрещина упала на лицо юного Гето. Дотащив его до кладовой, служившей неким «местом наказаний» для провинившихся детей, монахиня, пинком распахнув дверь, с силой закинула туда мальчика. — Ты согрешил, — в ее монотонный голос постепенно возвращалось спокойствие, — поэтому становись на колени пред иконой в углу и проси прощение до тех пор, пока половицы под тобой не начнут прорастать цветами. Сугуру больше не пытался ничего возразить и смотрел вслед удаляющейся фигуре. — И все же неплохая вещица, — настоятельница подобрала эту злополучную деревянную машинку, которую выронил Сугуру, — я отдам ее достойнейшему из детей, — она вновь обернулась и взглянула на мальчика, лежащего на полу в маленькой пыльной комнате, — а ты учти, что все игрушки здесь принадлежат только Господину Годжо! Гето хоть и представлял, о ком говорит женщина, но сейчас для него это громкое имя особо ничего не значило. Лишь колкие чувства обиды и жадности поселились в сердце…2 — Апатия
Наказания были основой воспитания в этом жестоком месте. Им подвергали всех — и провинившихся, и проходивших мимо, и даже совсем не причастных. Каждый ребенок боялся и слово поперек сказать, ведь с самого детства их учили, что так их наказывает Бог. «Молись в темноте. Пусть слезы станут твоим светом. Если утро не принесло ответ, значит Бог тебя испытывает!» — гласила надпись на двери, ведущей в одну из тесных душных коморок, из которой то и дело доносился детский плач. Сугуру уже потерял счет времени — не знал, сколько дней он и еще целая толпа ребят провели одни, в этой жуткой сырости и тесноте без еды, воды и света. В свои семь лет Гето уже далеко не впервые подвергался этому изнурительному наказанию, но так и не до конца понимал его значение. За его руку ухватилась чья-то трясущаяся ладонь. — Гето… мне страшно, — отыскавший его в темноте ребенок, Хайбара на год младше, за которым он иногда приглядывал, еле как складывал слова, захлебываясь в слезах. «Мне тоже…» — пронеслось в голове у Сугуру, но вслух он ничего не сказал. — Никогда не говори никому об этом, — слишком серьёзно для своего возраста ответил Гето, — иначе будет только хуже… — шепотом добавил он. Леденящий душу страх — страх темноты и неизвестности — наваливался все сильнее с каждой секундой. Все кричали и плакали, но Сугуру не мог сделать абсолютно ничего. Не мог даже заставить себя закричать. Ведь только так, этим немым бездействием, этой вынужденной бесчувственностью, мальчик мог перестать бояться хоть на миг. — А ну-ка прекратите скулить! — тяжелый кулак одного из служителей ударил в хлипкую дверь, едва не сорвав ее с петель, — вы грязные и грешные! Поэтому молитесь, умоляйте Господа нашего о милости! Грозный голос на мгновение смягчился и заговорил с тихим благоговением, но Сугуру все-таки удалось разобрать сказанное: — Один лишь Господин Годжо родился безгрешным…3 — Чревоугодие
Сегодня Сугуру весь день помогал на кухне. Несмотря на то, что ему было всего лишь 12, выполнять тяжелую работу ему приходилось наравне со взрослыми. За весь этот бесконечный день мальчику удалось присесть только один раз — чтобы во время обеденного перерыва торопливо набить желудок отвратительной безвкусной кашей, которой, впрочем, их кормили на завтрак обед и ужин. От работы отвлек приятный и манящий аромат. Живот настойчиво заурчал от невероятных запахов чего-то жаренного, тех, что обоняние никогда раньше не улавливало. Взгляд выловил одну из настоятельниц, покидающую кухню с огромным подносом, на котором красовались несколько изящных блюд. Сугуру старался гнать подальше мысли о том, как сильно ему хочется попробовать все это, греховные мысли, за которыми обязательно следует наказание, но неосознанно ускользнул с кухни и последовал за ней. Шел бесшумно, прижимаясь к стене и постоянно оглядываясь. Вскоре он вслед за монахиней приблизился к выходу во внутренний двор. Мальчик рывком остановился, запнувшись о зашарканный ковер, ведь взгляд теперь был прикован к летней беседке, в которой сидел ОН. Светловолосый голубоглазый мальчик примерно его возраста отстраненно смотрел вдаль и даже не взглянул на поставленную перед ним свежевыпеченную перепелку.4 — Зависть
Сегодня в полдень всех послушников согнали в просторный сад. — Пересадите все цветы, соберите овощи и отремонтируйте беседку, — наказал настоятель. Многие из детей удивленно и даже растроенно вздохнули, ведь работа предстояла крайне тяжелая. Сугуру тоже невеселым взглядом оглядел беседку, крышу которой недавно снесло ветром. Ему только недавно исполнилось 14, а все остальные собравшиеся дети были и то младше. Печально, но, кажется, вся самая тяжелая работа достанется именно ему. — И поменьше языком чешите! — прикрикнул настоятель. — Бог дал вам его только, чтобы молиться. Чтоб к вечеру все закончили!***
Вечер клонился к закату и большинство послушников уже закончили с работой. Дети устало сидели в саду, прямо на земле, все перепачканные в листьях и грязи. Сугуру, тяжело дыша, все вбивал гвозди в деревянную крышу беседки, стоя на хлипкой стремянке. Получилось у него далеко не сразу, и парень даже несколько раз соскользнул с неустойчивой лестницы, шлепнувшись прямо в противную грязь. Однако, он торопился. Ведь если не успеет, то наказание будет жестоким. Внезапно в поле зрения вошли несколько фигур, среди которых был высокий пацан со светлыми волосами. Все дети в саду сразу же подскочили на ноги и склонили головы, зная, что это почитаемый всеми Господин Годжо. Сугуру лишь на мгновение оторвался от работы и проследил взглядом за удаляющейся фигурой в белом. Лицо белобрысого было бесстрастным, и он то и дело протяжно зевал, неторопливо прогуливаясь по саду. «Вот бы хоть на день поменяться с ним местами» — подумал Гето. «И весь день ничего не делать…» — парень устало поглядел на собственные руки — все в грязи, занозах и мозолях.5 — Похоть
Глубокой ночью с губ шестнадцатилетнего Гето срывались прерывистые вздохи. Парень старался быть как можно тише, закусывая край одеяла и замотавшись в него с ног до головы. «Как же стыдно… Это же грех…» — мысль о неправильности происходящего стремительно вытеснялась нарастающей похотью. Каждое торопливое прикосновение к разгоряченной плоти отдавалось все большим стыдом, но он продолжал. Не мог заставить себя остановиться под давлением грязных первобытных инстинктов, пока все прочие чувства не слились воедино в жарком потоке, разливающемся по всему телу, заставляя ноги дрожать, а легкие сжаться в предвкушении. Вскоре Сугуру заснул, не в силах думать больше ни о чем. Ни стыд, ни грех, ни блаженство больше не заботили уставшее сознание, наконец-то получившее разрядку. А о пылких ощущениях напоминало лишь влажное липкое пятно, расплывающееся на простыне.***
Примерно в полдень следующего дня одна из настоятельниц выловила Сугуру в коридоре, небрежно схватив за волосы, настойчиво уводя в постирочную комнату. Стоило им только оказаться в тесном помещении, заваленном всевозможным бельем и одеялами, как в лицо Гето сразу же полетела скомканная простынь. — Разворачивай! — строго приказала женщина. Она держалась спокойно, но по раздувающимся ноздрям можно было понять, что ярость и возмущение так и закипают у нее внутри. Сугуру, даже не пытаясь возразить, покорно развернул ткань, посреди которой засохло светлое пятно. — И что это такое?! — монахиня все повышала голос. — Н-не знаю, — Гето всего трясло. От стыда он не находил в себе сил поднять глаза. По щекам разливался смущенный румянец. Парень понимал, что соврать что-то правдоподобное он сейчас не сможет и уже старался мысленно смириться с предстоящем наказанием. — Не знает он! — взревела женщина и звонко хлестнула парня по щеке. — А как развратом заниматься знает! — ее гневу не было предела, и воздух вместе с грозными словами громко вырывался из ее рта. — Похоть — это страшный грех! Гореть тебе в аду за твое безбожие! Спустя еще несколько грубых пощечин и страшных пророчеств женщина остановилась. — Пойдем! — приказала она, указав на дверь. — Куда?.. — хрипло отозвался Сугуру. — Искупать твои грехи. Может хоть так наш милостивый Господь сможет простить тебя. Последующий час Гето провел в агонии. Всех жителей собрали в большом холле на общую молитву, а в центре всего этого мероприятия был он сам. От хлестких ударов жестких розг кожа на кистях рук расходилась и в некоторых местах слазила. Каждый новый хлопок теперь сопровождался маленькими каплями горячей крови, разлетающейся в стороны. От адской боли в ушах все застилал шум. Лишь изредка Гето мог уловить голоса, сливающиеся воедино в монотонной молитве. Слышал иногда и собственный трясущийся голос, насильно повторяющий снова и снова заученные наизусть строки, восхваляющие их «бога». Улавливал презрительное «Да будут огнем гореть руки безбожника», то и дело срывающееся с губ монахини, которая, казалось, с нечеловеческой силой размахивала прутом, секла его. Затуманенный взгляд глаз, налитых слезами отчаяния, скользнул по перешептывающейся толпе. Вдруг Сугуру заметил светлое пятно на верхнем этаже. Чуть прищурившись, он разглядел белобрысого парня в белых одеждах, заинтересовано разглядывающего происходящее, перегнувшись через перила. «Если ты бог…» — подумал Гето, «то будь ты проклят!» Парень вскрикнул, ведь в последний удар розг монахиня, кажется, вложила весь свой разошедшийся гнев.6 — Гордыня
В пустой комнате раздался протяжный скрип половицы. Осторожно просунув руку в небольшое отверстие в полу, Сугуру откинул деревянную дощечку, вынимая из своего секретного тайника потрепанную книжку. Ее название вскоре стерлась из его памяти, но, когда ему было 17, она ему очень нравилась. Парень не помнил, как нашел ее, зачем принес с собой, и даже толком позабыл сюжет. Лишь одна единственная фраза из нее впоследствии часто возвращалась в память: «Свобода — это возможность сказать, что дважды два — четыре.» Гето читал ее украдкой, постоянно озирался и следил, чтобы никто не вошел. Старался прочитать ее быстро, пока никто не нашел или не сдал его настоятельницам. Но, все же, это запретное время, проведенное наедине с книгой, было для него долгожданным, он им упивался. Пока в один из дней книга не исчезла. Бесследно, словно ее никогда здесь и не было. Даже половицы казались нетронутыми, будто бы их не открывал никто, кроме него самого… Поначалу пропажа повергла Гето в шок. Он догадывался, что такие книги, скорее всего, запрещены, и за подобную находку монахини должны были серьезно его наказать. «Читать дозволено лишь книги о Боге. Лишь в них кроется истина мира сущего!» — всегда говорили они. Но наказания не последовало. Неделя предвкушения неизбежного сводила Сугуру с ума. В каждом темном углу ему мерещились напористые руки, опускавшиеся на его плечи, хватающие за дрожащую руку или сжимающиеся на тонкой шее, выталкивая из горла последние остатки воздуха. Но ничего этого не происходило. Его даже хвалили за покорную службу и усердную работу. Все это навевало странные и тревожные мысли. «Может, мне и вовсе все это привиделось?..» — терзал себя Сугуру, лежа без сна, спустя несколько недель ожидания расплаты за нарушение местных устоев. Взгляд снова скользнул по полу, заинтересовано остановившись на бывшем «тайнике», который он с момента пропажи так ни разу и не открыл. И что в нем такого было?.. Сознание будто бы само выталкивало порочные воспоминания, желая оградить себя от нового «греха». «Было то, чего быть не должно…» — Гето словно сам поверил в то, что все, написанное в этой чертовой книге про «свободу» и «общество» никогда не существовало. Он никогда не держал в руках что-то, способное поведать ему, что жизнь может быть другой, способное раскрыть глаза на действительность. Он никогда не был не таким как все…***
Прошло около месяца с таинственной пропажи книги у Гето. Казалось, он почти поверил в то, что никто не собирается наказывать его за допущенную провинность. Все прихожане собрались в общем зале на вечернюю проповедь. Конечно, ведь приехал сам Господин Джаз. Пришел туда и Сугуру. Шел с камнем на сердце. Что-то все еще постоянно кололо его сознание… Привычные благоговение и смирение сменились неосознанным волнением, предчувствием своей очевидной вины, которую и доказывать было не нужно. Тихие и робкие перешептывания, то и дело прокатывающиеся по залу, придавали форму всеобщему волнению. Все стихло мгновенно, когда на невысокой трибуне показалась фигура мужчины в черных одеждах. Гето видел его далеко не в первый раз, но всегда его облик внушал первобытный страх и трепет. При виде тяжелого, в складках, лица, такого уродливого и такого умного, у него сжалось сердце. Казалось, эти пронзительные глаза уже знают о нем абсолютно все. Вслед за ним на сцену поднимался долговязый растрепанный юноша в белой рясе. Гето цыкнул и отвел взгляд. Парень не мог никому признаться в этом, но тот самый Сатору Годжо, которого всегда учили почитать, его несказанно сильно раздражал. — Приветствую вас, дети мои! — оповестил всех Джаз, подняв руку за высокой трибуной. Сатору тем временем уселся чуть поодаль от него, смиренно и блаженно внимая его словам — ему было велено подавать остальным пример. Ведь даже «Посланник Бога» должен проявлять смирение. Проповедь казалась Сугуру монотонной и бесконечной. Он изо всех сил пытался показать покорность, в нужный момент даже кивал и поддакивал вместе со всеми слушателями, но основное внимание все равно занимало предчувствие. Страшное и неизбежное ощущение грядущего возмездия за прегрешения. — Блаженство — это подчинение. Подчинение нам, то есть богу, — мужчина вдохновленно махал руками. — Покайся во грехе! Покайся и обретешь счастье! По коже Гето пробежал мороз. Он физически ощущал, как липкие руки страха хватают его, тянут на дно пучины воспоминаний о том, чего делать он был не должен. Парень вздрогнул и даже отступил на шаг, ведь тяжелый, приковывающий к земле взгляд столкнулся с его собственным. Чужие глаза насмехались. Чужие глаза презирали. Они требовали раскаяния. Пот крупными каплями катился по лбу парня, ужас внутри стал сильнее здравого смысла. Ноги так и норовили согнуться, бросая его на колени. Уставшее сознание мечтало отделаться от вины, охотно верило в, на первый взгляд, безумные речи, доносившееся с трибуны. Верило, чтобы не сойти с ума. От неподъемной ноши греха хотелось кричать в отчаянных мольбах о прощении, но горло пересыхало, больно смыкаясь, выдавая лишь нечленараздельные хрипы. — Человек слеп. Один человек лишь в устах бога истина. Отриньте свои сомнения, — продолжал Джаз с непринужденной и уверенной улыбкой. — Если Бог говорит, что красный — это белый, значит так и есть. Земля ушла из-под ног Гето окончательно, когда пронзительный взгляд проповедника снова впился в него, теперь уже не мимолетно, а окончательно, приковывая все внимание к себе, а рука, на первый взгляд, дружелюбно, потянулась к нему, указывая, выделяя одного его из многочисленной толпы. — Выходи, — ледяным тоном приказал мужчина. — Я?.. — одними губами произнес Сугуру, ведь голос окончательно охрип от ужаса. — Не задавай вопросов, дитя, — настойчиво приказал Джаз, — а прими честь познать истину Божию! На трясущихся ногах парень пробрался через толпу к небольшому возвышению, служившему сценой. Ему казалось, что сейчас для него все закончится. Сугуру быстро оглядывал лица присутствующих, стараясь хотя бы на них прочесть возможный исход, но не встретил в них ничего, кроме немого восхищения. Не успел Гето подняться по невысоким ступеням, как Джаз, приблизившись и задирая рукав одеяния парня, ухватил его за запястье, крепкая, сильная хватка, из которой уже не вырваться никогда, и настойчиво потащил в центр. Все шумы беспрерывно сливались воедино, вместе с глухими ударами собственного сердца, так отчетливо слышащимися в собственных ушах. Сугуру более совершенно не различал слов проповедника и одобрительных выкриков из толпы. Привлек его внимание лишь отвлеченный голос, тот, какого он раньше никогда не слышал, заставивший резко повернуть голову в бок. — Я есть глас божий на Земле, — опустив голову, говорил Сатору. Речь звучала неестественно, словно заученный текст, совершенно не касающийся души. — Истину скажу вам лишь я, и есть свобода в моей истине. Сугуру в упор вглядывался в лицо, которое раньше не видел так близко. От одного вида его растерянного выражения, такого далекого от праведного и божественного, о котором здесь твердили все, в Гето клокотала давно сдерживаемая ненависть. Такая жгучая, что он даже не заметил, как собственная рука, все еще скованная крепкой хваткой руки проповедника, легла на большой мраморный камень, нелепо выставленный в центре сцены. Дернулся всем телом Сугуру лишь когда на сцене появился один из служителей и, осторожно снимая белоснежную ткань с увесистого блестящего кинжала, передал его в руки Годжо. Белобрысый парень, все еще глядя в пол, сделал несколько шагов в сторону Сугуру, отчего тот настойчивее пытался вырваться, но хватка проповедника была непреклонна. Теперь вторая рука Джаза легла на шею парня, обхватив ее сзади и сильно сжав, по бокам впивалась в горячую нежную кожу ногтями. Мужчина ничего ему не говорил, но и без слов было понятно, что малейшее сопротивление для Гето может стать фатальным, и он без колебаний придушит его. А потом скажет, что такова воля Божья… — Да услышьте голос Господа нашего, — громко оповестил Джаз, когда Сатору, неумело держа громадный кинжал, оказался рядом с ними, — и поведайте, какого цвета кровь омывает руки раба Божьего! «Чего?..» — пронеслось в голове Сугуру, но вслух ничего сказать он не успел. Руку, которую насильно удерживали на камне, пронзила острая боль, словно каждый нерв внутри раскалился. Гето вновь бросил взгляд на парня слева от себя. С губ сорвался тяжелый вздох, когда он раздраженно впился взглядом в бесстыдные голубые глаза, не смотрящие на него в ответ. Оглядел и тонкие руки, брезгливо сжимающие только лишь рукоять кинжала, даже не прикоснувшиеся к плоти, которую он разрезал. В ушах зазвенело пуще прежнего, и он мог лишь, растерянно моргая, наблюдать, как ярко-красные капли стекают по белому мрамору. — Белая! — чуть громче, чем раньше, но все еще как-то отстраненно, произнес Годжо. — Она белая. Толпа, до этого лишь блаженно наблюдающая, взбесилась, взревела, бездумно и послушно повторяя сказанное их «Богом». — Белая! — Белая кровь! — Белая! Такова истина Господня! — крики так и отдавались от стен молитвенного зала. Сугуру тяжело дышал, глядя на ревущую толпу перед собой. Впервые за вечер страх отступил, а в голове стучало лишь одно: «Я не сошел с ума! С ума сошли все эти безумцы!». Ведь он знал, что лишь его чувства сейчас не обманчивы. Его боль настоящая. Лишь она — истинное чувство. И лишь он здесь свободен. «Потому что моя кровь красная!» — мысленно прокричал он в ответ на все восторженные возгласы. «И ни один ‘глас божий’ не заставит меня сказать иначе!» — Гето снова бросил взгляд на Сатору, которого ненавидел.7 — Гнев
В один из дней пропал Хайбара. Исчез бесследно. Не появлялся ни в комнате, ни в жилых бараках, ни на молитвах. Казалось, что только Гето один и заметил странное исчезновение старого друга. Он будто растворился в памяти каждого из прихожан, словно его и вовсе никогда не было здесь. Именно поэтому Гето не решался никого о нем спросить. Сугуру хоть и не особо подавал виду, но не переставал украдкой заглядывать в самые темные углы, самые отдаленные места. Не мог сказать наверняка, что он там хотел отыскать, но не мог отделаться от плохого предчувствия, а в голове все крутилось одно и то же воспоминание об их недавнем разговоре…***
— Знаешь, Гето, — Юу говорил шепотом, но в голосе то и дело сквозили веселые нотки, — я хочу рассказать тебе секрет. Ты только пообещай меня не сдавать настоятельницам. В этот вечер они допоздна прибирались в одной из кладовых. Каким бы Хайбара не бывал назойливым и громким, но Сугуру нравилось работать в паре с ним. Все, воспитанные здесь, были словно бесчувственные куклы, боялись лишнего слова и лишнего движения, и Юу на их фоне казался по-настоящему живым. Гето, вскинув бровь, перевел на друга серьезный взгляд. — Собрался делать глупости? — бесстрастно спросил он. — Вроде того, — парень напротив непринужденно рассмеялся и, подойдя ближе, вновь перешел на шепот, — я кажется придумал, как отсюда сбежать. Глаза Гето округлились в испуге, и он толкнул Хайбару в плечо. — Совсем сдурел?! — прошептал Гето. — Это невозможно… — А я попробую! — вновь совершенно по-детски и непринужденно ответил Юу.***
Ранним утром по длинному коридору разнесся пронзительный крик. Переполошенный народ сразу двинулся навстречу звуку. Сугуру не был исключением, он настойчиво пробирался сквозь толпу зевак, желающих удовлетворить свое любопытство. Сердце парня как сумасшедшее гоняло кровь, дыхание неровным ритмом то замирало, то снова разгонялось, наращивая темп, он никак не мог отделаться от липкого, навязчивого предчувствия чего-то ужасного.«А завтра бурю сменит нежный бриз
И тучи растолкает ясное солнце,
Сменяя страх и усталость постаревших лиц,
Только он один смерти дождя не дождется»
Гето застыл как вкопанный, когда перед глазами наконец предстала картина, так испугавшая обнаружившую ее девушку, картина первобытного страха. Из распахнутой двери чувствовался острый гнилостный запах, от которого желудок начинало выворачивать наизнанку. В углу комнаты, припав к тумбочке в совсем неестественной позе, раскинув ноги и руки, лежало то, что когда-то было Хайбарой. Распухший от влажности труп с закатившимися глазами, по которым ползали жирные черные мухи, таращился на боязливо толпящихся в коридоре зевак. Впитавшее в себя сырость тело уже покрывалось темными пятнами и источало ужасный смрад. На его горле располагалась протяжная и глубокая рана, очевидно и ставшая причиной смерти. Перепачканное кровью лицо, искаженное гримасой ужаса, уже переставало напоминать человеческое, но будто бы все еще кричало от боли и кошмара, испытанных при смерти. Пальцы рук неестественно скрючились, были загнуты в разные стороны, словно сопротивляясь кому-то или чему-то, что явно было сильнее юного парня. В правую руку был любезно вставлен осколок разбитого зеркала, также испачканный кровью. С трудом отогнав ступор и прикрыв лицо ладонью, Сугуру ступил на дощатый пол злополучной комнаты, осторожно приближаясь к трупу товарища. Шел, медленно переставляя ноги, будто остерегаясь. «Убежим со мной, Гето?! Сбежим навсегда!» — как громко прозвучала эта фраза в собственном сознании. Настолько, что зарождались сомнения, что она слетела не с губ мертвого друга. Гоня прочь охвативший его мандраж, Гето аккуратно склонился над неприметным клочком бумаги, валяющимся в нескольких шагах от Юу. Развернув листок, Сугуру, как и ожидал, нашел в нем предсмертную записку. Теперь над спиной Гето склонялись еще несколько человек, уставившихся на короткий, но предельно очевидный текст, в спешке нацарапанный почерком, который, Гето знал наверняка, был непростительно не похож на почерк Хайбары. «Да простит Бог мне мои прегрешения» Содержание написанного быстро разошлось бегущим шепотом по собравшейся толпе. — Он что, убил себя?.. — Походу… — Вот дурак! Это же грех… — Бог никогда его не простит… От всех этих разговоров Гето стало тошно. Он тяжело разогнулся и, откинув проклятую записку, направился прочь.***
Такое чудовищное непослушание не прощалось. Все прекрасно знали, что самоубийство — самый страшный грех. Такой человек не достоин похорон, не достоин покоится вместе с предками. Жалкая жизнь и такая же жалкая смерть. Даже дворовый пес здесь удостаивался больших почестей. На задворках деревни, рядом с мусорной свалкой, послушники выкопали небольшую яму, куда сбросили изуродованное тело. За самоубийц не молятся. Никто не сказал и слова, все стремились лишь поскорее закопать его, стереть из воспоминаний, как если бы он никогда не жил на свете. А Гето хотелось кричать, рыдать, что есть мочи. Он знал, Хайбара не мог убить себя, он никогда не стал бы. Возможно, он рискнул осуществить свой безумный план побега, а может, его поймали еще до того, как он успел что-то предпринять. Здесь даже у стен есть уши. Взгляд Сугуру оставался бесстрастным, ни один мускул не смел дрогнуть под натиском собственных внутренних терзаний. А фитиль ярости в нем все разгорался, грозя сжечь дотла не только себя, но и весь этот порочным мир. И в первую очередь уничтожить его. Того, кто своей «безгрешностью», сделал этот мир таким. Тот, вокруг кого строилась эта проклятая секта. Того, кто вырывал с корнем чужие мечты. — Ты идешь, Гето? — Сугуру вздрогнул, ощутив хлопок на своем плече. Повернувшись, он узнал одного из сверстников. — Ага, — все так же незаинтересованно отозвался он, — только помолюсь немного… Снова уставившись на сырую землю перед собой, Сугуру тяжело вздохнул. Он совершенно не собирался молиться так, как его учили в секте — стоя на коленях и лбом ударяясь о землю, чуть ли не до потери сознания. Парень вскинул голову, устало глядя в небо, и произнес: — Господи, если ты есть… Гето на мгновение замер. Нервно повертел головой, проверяя, что все послушники и настоятели действительно ушли. — … упокой его чистую, безгрешную душу, очисти от повисшего на ней греха… Еще мгновение, и нервы подвели его. Гето истошно закричал. Кричал от несправедливости и жестокости, которые жгли огнем его сердце. — Слышишь меня, Господь?! — бесцельно кричал он, теперь упав на колени и содрогаясь от истерических всхлипов. — Нет… — голос охрип и дрожал, — ты никогда… НИКОГДА не слышал меня! «Молитва» лилась из его уст еще долго. Парень не стеснялся в выражениях, кричал о вещах, которые всю его жизнь будто рвали его изнутри, проклинал всех — и секту, и Бога и даже себя. Лишь ярость застилала все его мысли. Злость на их «святого», который окрасил жизни всех остальных в траурно-черный. Если они, прикрываясь Богом, забирали невинные души, то Сугуру был готов забрать у них то, ради чего происходили все эти кровавые испытания. — Я убью тебя… Сатору Годжо…***
«А чего ты хотел?»
«Свободы…» — по неведомой причине ему сейчас вновь, впервые за долгое время затишья, хотелось кричать. Однако какой бы незначительной не была боль, она навсегда остается в памяти, при этом простенькая свобода исчезает без следа. И ее всегда мало. И стоит ее забыть, как теряется и понимание, что у тебя все чудесно… Когда-то Сугуру видел выход лишь в том, чтобы размахивать кинжалом, лишь бы только его душа нашла спокойствие. Но было ли это действительно его сокровенным желанием?.. «Не понимаю, почему мне так противно, когда исход вроде бы идеальный?..» — самому становилось тошно. Страшно от того чем стал, мерзко от того чем был… И снова все из-за него. Сугуру не мог винить Сатору в том, что тот больше не тянется к нему словно лучик рассветного солнца. «Ты — свет, а я кое-как — то ли тлею, а то ли дымлю»«Почему ты больше не смотришь на него?»
Все время, что Сатору проводил рядом, Сугуру присматривался, принюхивался, причухивался, изучал. Как мог пытался разглядеть в его бездонных глазах отражение собственных эмоций, тех которые он может и должен сейчас испытывать. Не мог забыть то, что видел тогда…Дыхание Сугуру рвалось из горла горячим скрежещущим хрипом, когда он, преодолев малоосвещенные коридоры и растолкав ничего не понимающих зевак, не имеющих ни малейшего представления, что произошло в жертвенном зале, вырвался наружу и скрылся в тернистых дебрях окружающего леса. Все пошло совсем не по его и без того безумному плану, и сейчас парень пребывал в полнейшей растерянности. Мысли смешивались в кучу, ведь оказалось, что все, что он знал о секте, было ложью. Дальнейших действий Гето не представлял, лишь ноги бездумно несли его прочь от неминуемой смерти. События, так стремительно промелькнувшие перед глазами, то и дело возвращались в сознание. Тот, кого он так долго стремился убить…
(трепещущая от страха грудь)
(кристальные слезы, стекающие по щекам)
(и полные отчаяния бездонные глаза…)
… был совершенно беззащитным.
Рывком Гето остановился посреди дремучего леса. Легкие, которые, казалось, сжались в тугой комок, вдруг разомкнулись, и он опять задышал. Парень так долго бежал от преследовавших его навязчивых шагов и от собственных мыслей, что чувства обострились до предела. Он больше не слышал преследователей, улавливал лишь редкий хруст веток под лапами дикого зверя, ненавязчивые крики ночных птиц и развивающий растрепавшиеся волосы ветер. Да уж, не совсем такую свободу он себе представлял… Готов был даже умереть за навязчивую цель, занявшую его сознание, а сейчас не знал о грядущем абсолютно ничего. Знал лишь, что уж точно не готов умереть просто так.
Тяжелыми шагами добравшись до заросшего пня посреди высоченных елей, парень устало и бесцельно опустился на него, все еще жадно хватая ртом воздух.
— Окак, — выдохнул Сугуру в прохладном лесном воздухе, глядя в кромешную темноту.
В прошлом, Сугуру и подумать не мог, что Бог тоже может страдать. У Годжо явно было все, о чем он сам даже мечтать не мог, так, что даже сравнивать его с собой было абсурдно. Гето сам не понимал, почему смотрел на него также, как тогда, не смотря на то, что узнал его настоящего.«А я вот боюсь крови… Всегда боялся»
Он пытался понять, кем Сатору является.«Я просто хотел есть…»
«Интересно, а кем он сам считает себя?..» — в воспоминаниях то и дело проскальзывали произошедшие с Сатору за этот год изменения. Сугуру, безусловно, их заметил. Вот только не знал, пошли ли они им обоим на пользу. Ведь он снова стал видеть в нем нелепые черты бога. Будто тот божественный скульптор, что вылепливал Сатору по образу Бога, постоянно допускал какую-то существенную ошибку, упускал, возможно, самые важные детали…«Не человек и не Бог. Не жертва и не охотник. Не человек и не зверь.»
Сугуру чувствовал, что каждый раз, когда его сердце нежно тянется к тому, чтобы сблизиться с Годжо, что-то, все же, мешает, будто намеренно показывая в голове картины из прошлого, вновь отдаляя его от его злополучного «друга». И каждый раз это противоречие в самом себе сводило его с ума: Гето уже не знал, его ли это воля — разорвать Сатору в клочья, или же таким образом та часть его сознания, что еще не помутнела, обманываясь влюбленностью, пытается вернуть все на круги своя. Его всегда учили, что Бог безгрешен. И теперь он сам, чья душа погрязла во грехе, тщетно пытался найти место в одном мире с этим самым Богом. Абсурд. Ему, может, и хотелось бы поверить, но он не знал чему. Возможно, для того чтобы поверить ему, самому придется отдаться в объятия забвения и неведения.«Смерть не более чем новое начало»
Сугуру запутался. Казалось, что сама судьба вплетала его в свой кровавый узор небрежно и неумело.«Tu crois le tenir, il t'évite
Tu crois l'éviter, il te tient»
Сугуру понимал, что чувство его собственной свободы упирается в целый лабиринт непробиваемых стен, которыми он был окружен с самого начала. И мог он лишь одно… «Я освобожу тебя от оков бога»***
Ночной лес расходился в стороны сам по себе, словно пропуская вперед своего неожиданно объявившегося гостя. Едва различимая в тусклых потоках воздуха человеческая фигура?.. продвигалась без пути и цели — он? просто несся по миру как ветер, иногда невзначай забрасывая в приоткрытые окна и«Я не ошибся…»
Лишь вездесущее спокойствие, не обремененное лишними эмоциями, словно гармония без полутонов, разнеслось с его голосом по лесу.«Джаз действительно у тебя в крови…»
Примечания:
Надеемся вам понравилась глава) Очень ждем комментариев
