Мясо

4

Вечер был полон суеты. Полумрак, плавно и неспешно перетекающий в леденящий ужас ночи, царил в небольшом здании. Узкий, но в то же время длинный коридор полнился людьми разных возрастов. Каждый старался стоять смиренно, не поднимая головы, однако всеобщее волнение прямо витало в воздухе. Все вместе взятое еще задолго до прибытия Посланника придавало ропоту этой запертой, стиснутой, сдавленной, задыхающейся толпы едкий и горький привкус. Все эти люди верили, что сегодняшний день дарует спасение их душам. Уже было невозможно сдержать восторженные восклики, когда в начале коридора показалась высокая фигура, словно ангел, сошедший с небес. В вычурном отблеске расставленных по углам свечей покрывающие его белоснежные одежды казались еще более сияющими. Словно само одеяние несло в себе благословение. Полупрозрачная белая вуаль скрывала молодое лицо, на которое каждый украдкой стремился взглянуть, хотя и не было позволено. Шурша длинным подолом, Сатору шаг за шагом продвигался к просторному залу, двери которого наконец распахнулись для него…

***

Годжо неспешно и осторожно ступал в направлении зала для церемоний. Волнение внутри все разрасталось, словно сама судьба, которая то и дело играла с ним, то вгоняя в ступор, то одаривая незабываемыми ощущениями, сейчас была впереди. Так, словно…

… каждый день существования был нужен лишь для того, чтобы свершилось сегодняшнее торжество.

«Все это предназначено свыше!» — сейчас он вспоминал слова кого-то из вечно окружавших его настоятелей. Верил в них,

но смысла не искал.

В этом огромном, переполненном людьми коридоре его знали все. Кто-то трепетал от восторга, кто-то казался робко смущенным, а кто-то и вовсе начинал молиться, когда парень, ступая меж ними, шел навстречу своей судьбе. Однако все это не меняло того, что сам Сатору здесь толком не знал никого. Ведь все еще не было его… Все эти люди были для него чужими. Или, скорее, он был чужой. Не мог даже взглянуть на кого-нибудь, ведь какие бы эмоции ни отражались на этих лицах, они были для него пустыми. Лица кажутся безобразными, когда ты одинок… А может, он просто так и не смог их вспомнить?..

Он всегда был окружен поистине странными людьми. Теми, кто без умолку твердил, что он «особенный». Всегда лучшая еда, лучшая одежда, с самого детства он имел даже больше, чем мог бы представить. Окружен будто бы всем миром, но все еще один. Во всей окружающей роскоши ему, возможно, даже не хотелось бы задумываться о том, для чего все это. Парень привык слышать, что для окружающих он является смыслом существования. Ведь все слова, приходившие к нему, все еще не могли внушить, что жизнь собственная имела хоть какое-то значение.

«Да будут все грехи отпущены в этот праведный день» — едва разборчивый шепот донесся из толпы, словно ветром обдав парня. Сатору не сразу это осознал, но было и совсем другое чувство в этой торжественной волнительной атмосфере — липкий страх, цепляющий душу своими жадными щупальцами. И как он раньше не замечал этот туманный и неразборчивый тошнотворный дух смерти, всегда томящийся в этих стенах. Может, просто не хотел замечать?

Волнение гнало мысли вперед с бешеной скоростью, поднимая с самых глубин потаенные страхи и раздумья. Свинцовой тяжестью был пронизан каждый собственный шаг, ведь он был отягощен… сожалениями?..

«Жаль, что я всегда один…» — Сатору ловил себя на мысли, что ему всегда хотелось завести друзей. Среди прихожан хватало его ровесников, однако общение с ними всегда было недоступным.

мечтами?..

«Вот бы пробежаться босиком по росе!»

«Эх… Щас бы съел целый торт!» — самые простые желания часто оставались для него несбыточными.

надеждами?..

«А могу ли я… уйти?..» — словно всю жизнь он ждал момента, когда сможет освободиться от невидимых оков, сковавших все, вплоть до собственной воли. Но, все же, его всегда кто-то охранял. В этой «золотой клетке» не было выбора. Не было свободы…

предвкушением! Сатору встряхнул головой, отмахиваясь от навязчивого волнения, и еле заметно улыбнулся. «Совсем скоро настанет новая жизнь!» Все те же восхищенные, почти незнакомые лица распахнули перед ним старинные деревянные двери, впуская в коридор плотный аромат благовоний. Перед глазами открылся вид на чарующий зал. Сложно было оценить размеры этого темного помещения, однако было ясно, что много человек оно вместить в себя не могло. Да и это было не уместно, ведь атмосфера некого таинства так и витала в замаслянном затхлом воздухе. Прихожан, так самозабвенно молящихся на его священный образ, однако не смущало, что их «Бог» вот-вот скроется со всеобщего обозрения. Глядя на заперевшиеся за белоснежной фигурой двери, стали они рукоплескать еще больше, довольствуясь зрелищем самих зрителей, и даже стена, за которой что-либо происходит, уже представляет для них предмет, достойный любопытства. Багадалан спасет их души — в это верил каждый, и вовсе это не «зрелище», а заветное таинство. Окрыляющее душу волнение нахлынуло с новой силой, когда полумрак принял его в свои объятия. В многозначительной сумрачной тишине его вдох прозвучал как-то уж слишком громко. Взору открылся громадный каменный стол, так нелепо расположившийся посреди этого, на первый взгляд, обычного, но все же странного помещения. На этом громадном алтаре глаза выхватили небольшую неизвестную надпись — Nec Deus intersit. По углам тлели длинные свечи, с которых протяжно стекал жгучий воск. В тусклых отблесках поблескивала аккуратная пустая посуда: большие блюда и утонченные бокалы с золотой каймой выглядели по-настоящему торжественно. Их праздничный стол нельзя было назвать «богатым», однако живот у Сатору протяжно заурчал, когда он бросил взгляд на несколько подносов с ягодами и фруктами. Хотелось поскорее послушать торжественную речь и наконец поесть. «Надеюсь, главное блюдо скоро принесут…» Раскинув руки, словно приглашая в объятия, над каменной плитой склонился проповедник.

Сатору хорошо знал этого человека, ведь ни одно массовое мероприятие здесь не обходилось без него. Парень толком не понимал почему, но рядом с ним он всегда ощущал дискомфорт. Наверное, попросту потому, что этот мужчина имел огромное значение в местной иерархии. Хоть Сатору никогда в тонкости и не посвящали, он прекрасно видел, как даже самые старые и преданные служители трепетали перед мужчиной со строгим взглядом в длинной черной мантии. Он не знал его имени, лишь помнил, что настоятельницы с трепетом и страхом называли его «Джаз».

— Добро пожаловать, дитя мое, — Джаз говорил спокойно, даже с легкой улыбкой, но было в его взгляде что-то еще, холодное и проницательное, то, что Сатору сейчас не хотелось разглядывать. — Да свершится наконец наше воссоединение! Сатору не мог зафиксировать взгляд на проповеднике, с которым остался наедине в церемониальном зале. Не мог перестать внимательно оглядываться и ждать… Кульминацией сегодняшнего вечера для него должно было стать вовсе ни спасение чьих-то душ, и уж тем более, ни непонятный запутанный ритуал, а прощение. Встреча с тем, чьи глаза он все время так жадно выискивал в лесу, с кем позволил себе смеяться, с кем не боялся быть слабым и мог научиться у него быть сильным. Тот, кому он давно отдал себя целиком, был самой сутью его ожидания. «Я — твоя воля, я — твой раб, я свидетель пустоты Я паду подле твоих ног с какой угодно стороны Ты — Бог богов, ты — судный день…» И все-таки лишь однажды почувствовав тщеславие, Сатору никак не мог им насытиться. Мало было склоненной головы, мало было слез и молитв. Его эгу всего этого было недостаточно, чтобы вновь принять Сугуру в свои объятия. И все равно, что душа в клетке ребер готова была взволнованно выпрыгнуть наружу уже от одного лишь робкого, вполголоса «прости». — А где… — Всему свое время, — Джаз слегка раздраженно махнул рукой, прекрасно зная, о ком хочет спросить его Посланник. Не успел Сатору снова открыть рот, как небольшая дверь в углу зала, видимо, служившая потайным входом, отворилась. Сатору на мгновенье показалось, что он слышит рычание, будто из этой темноты на него через мгновение кинется разъяренный хищник. Парень нервно сглотнул и непроизвольно отступил на шаг. Несколько монахинь с большим усилием тащили под плечи черноволосого парня. Небрежным рывком руки, до этого придерживающие его, грубо оттолкнули, бросая на пол, прямо как безвольную и истерзанную тряпичную куклу, требуя наконец пасть ниц перед их «идолом» и склонить голову в покорном смирении. Сатору наконец-то встретился с ним взглядом. Никакого благоговения. Только налитые кровью свирепые глаза, полные тихой боли. Лицо, обращенное к нему, было покрыто многочисленными ссадинами. Еле удерживая собственное тело, Сугуру приподнялся на трясущихся руках. Задравшаяся до локтей ряса открыла взору пугающую картину — руки Грешника сплошь были усеяны красными пятнами ожогов, кожа местами отслаивалась, а из крупных волдырей вязко сочилась сукровица. «Это не я…» — отчаянно стучало в мыслях Годжо. «Это не я сделал это с тобой!» — ведь хотел он вовсе не такой жестокой расплаты. Какая-то часть его сознания мечтала откреститься от хотя бы малейшей причастности к тому, что эти люди сделали с Сугуру, ведь никакие навязанные ему «грехи» не казались ему достойными такого бесчеловечного возмездия. «Так и должно быть» — голос собственного «я», становился все более надменным и отстраненным, таким, словно никакая человеческая боль не могла его заботить. Ведь он теперь Бог, а богам свойственно оправдывать жестокость. «Теперь ты знаешь каково было мне!» — и все же он мог понять его боль, как бы ни старался абстрагироваться. Тот «Сатору» израненный, одиноко свернувшийся в комок в лесной грязи, который чувствовал боль, оставленную человеком, лежавшим теперь в его ногах, каждой клеткой тела, не мог перестать злорадно ликовать, оправдывать тем, что видел перед собой, свою жгучую обиду. Сугуру было тошно, от одного лишь взгляда вперед. Он более не видел ни откровенно презренно смотрящих на него настоятельниц, ни едва уловимой улыбки Джаза, видел лишь злого, бесстрастного Бога. В глазах людских отражается и сложное, и прекрасное. В его глазах же более не отражалось ничего. Абсолютно безмолвный и высокомерный взгляд. Возможно, лишь в сравнении с его собственной жгучей яростью молчание Сатору казалось по-настоящему леденящим холодом, однако он не мог отрицать, что ощущает пропасть между ними. Ее не зарыть, так чтобы на душе не осталось глубоких ям и борозд, не построить через нее мост, ведь его в то же мгновение снесет промозглым ветром их общего разочарования. Холод встретившихся спин оставляет ожоги, как от раскаленного клинка. И вновь, глубоко, в самом потаенном уголке души, взрастил он ненависть, берущую свои корни в непонимании. Желание привести все наконец в порядок, чтобы все стало правильно, пожирало его все стремительнее. Ведь чем дольше молчал сам, тем желаннее фантазия рисовала хоть одно единственное слово от человека перед ним. Но получил он лишь бессмысленный взгляд Бога.

«И до истины так далеко головой, но дотянуться руками так близко»

Сугуру окончательно оставил попытки понять. Однако все сильнее собственные руки тянулись к пути, в его сознании озаренному Божественным светом, который наконец сможет все изменить. — Смотри молча, — Сатору решился все же разорвать повисшее в комнате молчание, такое глубокое и многозначительное. Собственный голос прозвучал слишком оглушительно в сознании, но Сатору быстро отбросил все сомнения в сторону. Он ведь сейчас играл роль Бога, а боги никогда не боятся грешников. — Ты правда очистишься, — продолжил Годжо. — Знаешь, я все же вспомнил, кто я есть… На самом деле все с самого начала шло своим чередом. Я всегда был Богом, поэтому… — Я не поклоняюсь никакому Богу, — Сугуру перебил его, и сдавленным полушепотом добавил: — и мне не нужно твое прощение! Вновь повисло молчание. Лишь взгляды, пожирающие друг друга до последнего кусочка мяса, испепеляющие дотла. «Ты врешь! Ты снова… снова мне врешь!» — стучало в таком измученном ожиданием сознании Годжо, однако он, как бы ни старался, не мог разглядеть в искрах глаз Сугуру хоть малейшую долю сомнения. Впервые внутри Сатору проснулась по-настоящему пламенная ярость. Теперь рассудок приводило в агонию любое воспоминание о его тщетных попытках спасти его. «Тогда я заставлю тебя поверить в меня…» Годжо уже было открыл рот, чтобы продолжить, однако вместо колких фраз из горла лишь с шумом вылетел воздух, от неожиданного и тяжелого прикосновения руки к его плечам. — Нет смысла освещать путь тому, чья душа бесповоротно обращена к тьме, — голос Господина Джаза прозвучал совсем близко, и Сатору невольно вздрогнул. Джаз бросил мимолетный, откровенно презрительный взгляд на Сугуру у их ног и продолжил. — Пойдем же к свету, дитя мое! — с нескрываемой радостью воскликнул Джаз, — можем начать наше торжество, — и голосом, медленно перетекающим в зловещих хохот, он добавил, — да начнётся Багадалан! Сатору не мог более проронить ни слова, да и не хотел, ведь трепетное ожидание свершения чего-то великого, того, что наступит после священного Багадалана, никуда не ушло. Если он хотел, чтобы в него поверили, то нужно сначала поверить в себя самому. Все еще ведомый Джазом, парень прошел вглубь этого все же поистине странного помещения, прямо к алтарю. — Да наполнят лучи света голову твою, — Джаз начал праздничную молитву. — Да-наполнят-лучи-света-голову-твою, — раздался едва различимый полушепот, прокатившийся единым невнятным комом по немногочисленной толпе в комнате. — И вспомнишь ты, что сказано было тебе… — громче прежнего прогремел строгий голос, отражаясь от стен, содрогая пламя свечей. — Всеми праведными людьми, которых знал этот мир! Сатору все оглядывался. Лица присутствующих настоятельниц, искаженные в приглушенных тонах, казались не такими бесстрастными как всегда. Было в них некое глубинное нетерпение, которым постепенно заражалось и его собственное сознание. Взгляд то и дело непроизвольно обращался к Сугуру, который, теперь поднявшись на ноги, оперся спиной на стену около входа и отвернулся от происходящего. Он не выражал ни капли уважения или почтения. «Ну ничего, скоро будет». Настойчивая рука толкнула его в плечо, призывая обратить на себя внимание. Парень обернулся, и ему в руки сразу же вручили небольшую кружку с неизвестным отваром, источавшим едкий и дурманящий запах смеси разных трав. Отпив лишь глоток, Сатору поморщился от горечи, но, встретившись с грозным взглядом одной из настоятельниц, понял, что нужно выпить все до дна. С каждым тяжелым глотком жидкость, неприятно оседающая на нёбе, дурманила еще больше. Веки становились непомерно тяжелыми, а голова кружилась. Необъяснимо-тревожное спокойствие накрыло Годжо с головой. Словно сознание сейчас стремилось отделиться от тела, в котором было так тесно. Молитвы теперь лились отовсюду — странный аккомпанемент, мешавший следить за хаосом действий. Попытка встать оказалась безуспешной — верные руки, почитающие его, вернули парня на место. Сатору чувствовал, как эти руки все более настойчиво прикасаются к нему, словно сами становясь туманом, окутывающим его тело. И рука длинная и незнакомая тянулась к нему издалека… Пальцы коснулись кожи, и это было не то прикосновение, которое он блаженно ожидал. Не теплое и успокаивающее, а ледяное, словно прикосновение мертвеца. Кожа пошла мурашками, несмотря на липкий от волнения пот. Пальцы были длинными, неестественными, с узловатыми суставами, словно сплетенными из сухих веток. Они двигались медленно, не гладили, не ласкали, а скорее ощупывали, словно изучали поверхность. Каждое касание отзывалось тупой, ноющей болью, будто к телу прикладывали куски мяса. Пальцы были сухими и шершавыми, словно наждачная бумага, царапали, оставляя за собой ощущение липкости и склизкости, хотя никакой видимой грязи не было. Сатору попытался отстраниться, но руки, словно корни, вцепились, хватка стала крепче, не человеческой. Кости, казалось, хрустели под натиском, а пальцы впивались в кожу, оставляя на ней белые, уродливые следы. Парень вздрогнул вновь. Совершенно одичавшими глазами, небесные радужки которых почти исчезли под натиском расширяющихся зрачков, метался по комнате, в поисках хоть чего-то, что показалось бы ему сейчас реальным. Смог найти мысленный якорь лишь в пристальных, ничего не выражающих, таких знакомых, любимых, красивых, незабываемых глазах. Куда бы ни взглянул, они были везде. Сугуру смотрел на него из каждого угла, имя его слышалось в каждом обрывистом вздохе, а тепло его тела мерещилось в каждой горящей свече. «Не смотри… хватит…» — говорил себе Сатору. «Это он должен не сводить с меня глаз…» — он пытался вспомнить о какой-либо гордости, вспомнить, кто здесь на самом деле Бог… Белая вуаль одежд падала на пол в нечетком тумане. Сатору уже слабо помнил, чья она… Видел лица, зачем они здесь?.. «Ах да… Все должны сегодня почитать Бога». — вспомнил Годжо, и уголки губ поднялись вверх. «Интересно, а кто это Бог?..» «Но… как же… мне… черт возьми… хорошо…» — размазанное по комнате сознание, спутанная реальность — Сатору никогда не чувствовал себя так хорошо. И никакое назойливое «Очнись! Очнись скорее!» не могло сейчас мешать его прикосновению к божественному. — Очнись! — голос раздался так громко, что его более невозможно было игнорировать. Сатору вмиг обратил растерянный взгляд на громоздкий каменный стол, который более не пустовал, украшенный лишь редкими блюдами и посудой. По всей видимости, протяжный ритуал наконец близился к своему завершению… «И я наконец стану полноценным Богом!» — сердце учащенно колотилось внутри, а глаза распахивались все шире, стремясь узреть суть Багадалана — суть его собственной жизни и предназначения. В тусклых и длинных отблесках свечей теперь поблескивала белоснежная кожа, излучающая будто бы божественный свет в этом мраке. Длинные белоснежные волосы молодой девушки рассыпались по холодному камню, словно чистый молочный фарфор, такой утонченный и изящный, но разбитый навсегда. Грудь перепуганно вздымалась, а лазурные глаза заглядывали прямо в его душу. Парень видел ее и тысячи тех, кто был до нее уже не в первый раз. Смотрел сейчас будто издалека, но все более неотвратимо на него наваливалось странное и необъяснимое чувство — что они похожи. «Ведь так и должно быть!» — Сатору улыбался, жадно разглядывая образ перед собой. «Но почему она боится?..» — необъяснимое переживание закралось в душу, но парень поскорее запер его на замок. «Она не смогла стать Богом, поэтому им нужен я!» Глаза уже окончательно привыкли к полумраку и начали выхватывать все больше деталей — стремительно на груди Посланницы расплывалось алое пятно, такое яркое в контрасте с бледной кожей, что мгновенно приковывало к себе взгляд. И уже невозможно было не видеть, не ощущать ее немую боль каждой клеткой своего тела. А пятно все росло, растворяя в себе крики и мольбы, и, вероятно, саму жизнь и суть ее, оставаясь кровавым мазком на полотне вечности.

«Alles Lebendige stirbt eines Tages

Ob wir zum Sterben bereit sind oder nicht,

Der Tag kommt sicher»

«Как странно…» — подумал Сатору, когда по бледной словно снег щеке прокатилась горячая слеза. — Смотри! — все призывали уже совершенно безжизненные уста, распростертой на этом жертвенном капище Посланницы. — Смотри же своими глазами! Тело Сатору окончательно онемело, когда он перевел взгляд на склонившихся над ним служителей. Парень лихорадочно вертелся и оглядывался, однако что-то сковывало движения — лишь, с усилием приподнявшись и оглядывая свое тело, распростертое на холодном бетонном алтаре, Годжо смог разглядеть настойчивые руки настоятельниц, сковывающие запястья и лодыжки. Белоснежных одежд, в которые его облачили еще с утра, не было и впомине. Та фарфоровая кожа, поблескивающая во мраке, на самом деле все это время принадлежала ему самому. «Да как вы смеете!» — гневно пронеслось в голове, ведь в глазах Сатору эти люди сейчас хотели отнять свободу у самого Бога. Однако чувства гнева и негодования вмиг разбились вдребезги о твердый, не терпящий возражений взгляд. Стремительно, так быстро, что сознание не успевало за сердцем, на место уверенности хлынула тревога, заполняя собой всё, словно толщи воды при великом потопе. Грустный взгляд вверх. Довольный взгляд вниз. Джаз не сводил глаз с юного «Бога», будто бы тоже радовался, что ритуал близится к своему завершению. Слова молитв, рассыпаясь, стремительно становились пылью, поэтому сути было уже не разобрать. Все стихло также стихийно, как и началось. Однако мысленному взору открывалось все больше, возможно, наконец приближая к истине. Ведь с самого начала, какие бы тщетные и бессмысленные оправдания происходящего не придумывало сознание, все они меркли перед неправильностью и жутью этого таинства. Лишь когда монотонные голоса сошли на нет, Сатору решился в растерянности поднять взгляд, встретиться-таки с глазами Джаза, в коих несомненно тлело безумие. — Господин… Джаз… — слова едва складывались, а собственный голос и вовсе едва звучал, — а теперь я… наконец… стал Богом? — последнее слово у парня вышло произнести только шепотом. Снисходительная улыбка на лице мужчины сменилась презрением — нескрываемым и пронизанным ненавистью. Сатору не требовался ответ, чтобы понять, что капкан страданий, в котором оказалась его никчемная жизнь, с каждым днем лишь смыкался все больше, а сегодня готов был раздавить его, сковав навсегда. И лица, все время обращенные к нему, не были никогда блаженными и праведными. Даже привычные настоятельницы, даже проповедник, которому он решил довериться. Злые и жадные, словно дикие псы, готовые по одной лишь команде разорвать его в клочья. И даже нож с потертой, украшенной древними рунами рукоятью, в испещренной морщинами руке Господина Джаза, нависшего над ним, сейчас не казался из ряда вон выходящим. Сатору осознавал, что проиграл с самого начала…

5

Рука, слегка подрагивающая от самого глубочайшего волнения, взметнулась ввысь над юным телом. Тяжесть кинжала, древнего орудия, требующего божественной крови, сейчас была такой приятной, что весь спектр разливающихся по телу слодостных ощущений даже не поддавался описанию. «Наконец…» — улыбка Джаза, такая безумная и дикая, вытеснила застывшее на лице прежде презрение. «Вкусить сакральную плоть…» — желание, казалось, давно забытое, пробудилось с новой силой. — Так значит в этом ваша «вера»? — тихий, но такой отвратительно надменный голос донесся из дальнего угла комнаты. — Держать в неведении до самого последнего вздоха… Джаз остановился, пожирая взглядом того, кто до этого не вмешивался в их таинство. — Да как ты смеешь! — прогремел возглас одной из возмущенных настоятельниц, взгляд которой теперь тоже был обращен в дальний угол. — Ты безбожник, что посмел… — Тихо! — прорычал Джаз, заставив женщину мгновенно смиренно замолчать. — Пусть говорит, — и с вновь вернувшейся ухмылкой, добавил, уже обратившись к Грешнику: — все-таки, это и твой праздник тоже… Тяжелым и неохотным движением Джаз опустил нож и двинулся в направлении человека, посмевшего все же прервать их празнество. Теперь их с Сугуру разделяло всего несколько шагов, однако настойчивый и упрямый взор парня ни на секунду не смягчился, отразив страх или сомнение. — Бесчисленные ритуалы… за неверье суровые наказания и… спасение душ, — с каждым словом Сугуру все сильнее закипал, — проповедь, от и до построенная на лжи! — парень не сводил глаз с ненавистного проповедника. — Вы даже обманули своего лживого «Бога», на которого так уповаете! — Сугуру указал за спину Джаза, в сторону жертвенного алтаря, однако сам избегал взгляда на развернувшееся там безумство. — А с чего ты взял, что он не Бог? — усмехнулся Джаз. — Он всегда был и будет Посланником Божьим, — ласково продолжил он, речь лилась из уст словно привычная проповедь, — однако есть в его судьбе то, что всегда было скрыто от глаз людских… Сугуру нахмурился, тщетно продумывая варианты того, что намеревался сказать Джаз, но не мог даже представить. Для него этот человек до сих пор оставался загадкой… Сейчас ты не понимаешь, — все также спокойно, с упоением, продолжал проповедник, — как не понял и тогда, год назад…

***

Здесь нужно чтоб душа была тверда

Здесь страх не должен подавать совета

Резкий сильный толчок выбил входную дверь. Невидимой вспышкой тонкая рука взлетела вверх, обнажая холодное лезвие. Еще через мгновение в абсолютной тишине комнаты раздался звонкий удар металла о каменный пол — от удивления руки Сугуру ослабли, и он выронил свое «орудие справедливости». Глаза распахнулись в немом испуге, ведь Гето ожидал увидеть совершенно иную картину. В своих планах он пусть и не очень отчетливо, но представлял, что этот праздник посвящен кровавой жертве. «В день Багадалана кровь смоет все наши грехи» — эту фразу здесь знал каждый и повторял, как незыблемую истину. И сейчас, Гето хотел устранить главный источник жестокости. Он сам точно не мог выделить причину, но точно знал, что смерть Сатору Годжо, точно принесет всем здесь свободу. В их культе довольно часто практиковались жертвенные ритуалы. Сугуру и сам бывало становился их свидетелем, однако в те дни на массовых мероприятиях демонстрировались лишь жертвы животных или показательные телесные наказания. Но Гето знал, что здесь убивали и людей. Не видел своими глазами, но чувствовал израненным сердцем. Измотанная долгими истязаниями психика была готова к тому, что должно было ожидать его за этой дверью. Он словно воочию видел Сатору, сбрасывающего свою «святую» личину, видел острые, блестящие в тусклом свете кинжалы в длинных бледных пальцах, представлял, как чистое лицо пачкается в чужой невинной крови, а безобидное выражение лица сменяется кровавым оскалом, из которого разливается по комнате заливистый смех. Смех безжалостного и безумного убийцы. И сейчас Гето был готов заглянуть в глаза самому этому безумию. Заглянуть… в глаза?.. Жалобные и потерянные голубые глаза сразу впились в его собственные. За их глубиной скрывалось лишь отчаяние и страх. Сугуру оторопел, ведь тот, в чье сердце он был готов без колебаний вонзить кинжал, сейчас этим самым взглядом молил его о спасении. Гето был готов увидеть глаза свирепого охотника, но не ожидал наткнуться на глаза жертвы. Медленно, беспощадная картина, в центр которой он так незванно ворвался, более четкими деталями прояснялась перед глазами. Массивный каменный стол посреди жертвенного зала был уже накрыт — с распростертыми руками на нем лежал Годжо, конечности, удерживаемые со всех сторон настоятельницами, нервно дергались, пытаясь вырваться из смертельных тисков, а беспокойно вздымающейся груди уже касался ритуальный нож в руках руководящего процессом Господина Джаза. Всеобщее удивление повисло в воздухе. Первую секунду никто даже не вымолвил ни слова. Первым из ступора вышел Господин Джаз. Он двинулся на Гето, как свирепый голодный волк на свою добычу, желая разорвать того в клочья. Сугуру не сомневался — его точно убьют. «Какая глупая попытка, какая глупая смерть» — пронеслось в голове у Гето. Он прекрасно понимал, что убийство «святейшего» в любом случае не сошло бы ему с рук, и он готов был пожертвовать своей жизнью ради цели, ради своего освобождения. Но теперь, когда все то, во что он верил оказалось лживой иллюзией, Сугуру был не готов умирать за просто так. Тот, кого он так ненавидел все эти годы, сейчас вызывал лишь сострадание. Что же теперь сможет спасти его душу? Спасением для Гето стало лишь настойчивое шевеление за спиной Джаза. Одна из настоятельниц, все еще бессознательно удерживающих Сатору, взревела, когда тот, резко закусив ее руку, вырвался и вскочил со стола. Джаз обернулся, налитыми кровью глазами глядя, как все еще шокированные бабушки пытаются снова угомонить парня, решившего отчаянно воспользоваться всеобщим переполохом, чтобы спастись. Еще мгновение, и в жертвенном зале раздался оглушительный грохот. Сатору, что было мочи, сдернул с небольшого окна черные шторы и, не думая более ни секунды, плечом выбил шаткое стекло. — Стоять! — растерянно выкрикнул Джаз вслед выпрыгнувшему на открытый воздух парню, не пожелавшему покорно принять свою участь. Проповедник уже было хотел устремиться за ним, давясь чувствами ярости и негодования, как вдруг вспомнил, что за его спиной сейчас находится не менее важная персона. Грешник, устроивший все это. Рывком развернувшись, Джаз не увидел в дверном проеме ничего — ни растерявшегося Сугуру, ни громадного кинжала, брошенного им. — За ним! — взревел мужчина, указывая на плохо освещенный коридор, в котором скрылся мятежник.

***

Не дожидаясь ответа от Грешника, Джаз двинулся обратно к праздничному столу, на котором, подрагивая, раскинулось удерживаемое настоятельницами тело Посланника. Обходя стол, проповедник смерил высокомерным взглядом юное тело, так, словно в нем все еще что-то было слишком не так, как должно быть. Сугуру невольно вздрогнул, слегка вскинув руку в направлении алтаря, когда громоздкий кинжал Джаза взметнулся вверх. Смог немного унять стремящееся выплеснуться наружу волнение лишь тогда, когда лезвие остановилось совсем близко к груди Сатору, лишь слегка задевая кожу. Джаз же улыбался. Упивался каждым мгновением повисшего в накалившемся воздухе нетерпения, ведь теперь видел перед собой того, кто разделял с ним ношу этого гнетущего и нервирующего предчувствия. Голод торопил проповедника, однако желание открыть Грешнику суть сего таинства лишь больше распаляло. Медленно, издевательски, вел он тыльной стороной остро заточенного лезвия по белоснежной коже, не раня глубоко, а лишь оставляя такую контрастно-яркую царапину. — Ритуал… жертва Богу… — выдохнул Джаз в душном воздухе, вертя в руках блестящее лезвие, — нужно что-то дать, чтобы что-то получить, если хочешь что-то обрести, сначала нужно заплатить соответствующую цену. Истинный смысл заключается в плате без ожидания награды. Рано или поздно все окупится. Как поддерживать баланс между тем, что даешь и что получаешь. В одних случаях плата бывает недостаточной, — проповедник вновь обратил взгляд на Гето, — так ведь тебя учили? Сугуру хранил молчание, не до конца понимая, что всем этим хочет сказать Джаз. — Но истинное спасение душ совсем не в этом, — многозначительно вздохнул проповедник. — Смерть ради ожидания… Абсурд! — Джаз чуть сильнее надавил ножом, пуская кровь, а затем пригнулся, припав шершавым языком к коже парня, и, слизывая такую яркую, священную кровь, совершенно безумно и вожделенно прокричал, — вкусить жертву и приблизиться к Богу! Вот в чем истинная суть! По спине пробежали мурашки от мерзости картины, представшей перед глазами. Задушенный собственным шоком крик отчаяния сейчас хоронил его голос, а алая струйка крови на белоснежной груди лишь подкидывала хворост в костер его потрясения, ведь все, что он знал об их секте, сейчас приобретало еще более отвратительный образ. Неужели у него с самого начала не было и шанса постичь тайный замысел этого торжества? Сердце колотилось все учащенней от осознания, что огромное количество прихожан с таким упованием верит в чужое помешательство. Безумие, прикрытое «спасением души»… — Бред… — Сугуру нервно усмехнулся, — и в чем связь между верой и каннибализмом? — Не смей равнять нас с первобытными неотесанными тиранами! — прикрикнул Джаз. — Мы не вкушаем плоть, чтобы насытиться или получить удовлетворение, — проповедник вновь жадно взглянул на жертвенную плоть и протянул руку к белоснежным волосам, запустил в них пальцы и непринужденно, даже нежно, потрепал, — мы лишь становимся ближе к Богу…

6

Где связь между верой и каннибализмом? Фраза, прогремевшая так громко, что наконец смогла вернуть рассеянное сознание Годжо в реальность. Сейчас на него разом навалилась вся боль и смятение от происходящего. Парень не почувствовал толком ничего, даже когда мерзкий влажный язык касался оставленной острым лезвием раны, жадно слизывая его кровь, однако сейчас сознание было в одном лишь шаге от того, чтобы биться в конвульсиях и без умолку кричать. Парень решился вскинуть перепуганные глаза на Джаза лишь тогда, когда его рука, так предательски по-доброму, потрепала его растрепанные, местами прилипшие ко лбу волосы. Его глаза, еще в самом начале «празднества» искрящиеся жизнью, теперь зияли бездонными колодцами страха. В их глубине, словно в мутной воде, клубились призраки всех тех невысказанных ужасов, которые они разглядели в этом проклятом месте. Широкие зрачки, так жадно пытавшиеся поглотить хоть какие-то жалкие отблески тусклых огоньков, почти не дающие прохода голубым радужками, метались, а в уголках глаз затаились предательские слезинки. Они кричали безмолвно, молили о помощи, но слова застревали в горле, задушенные паникой. Они вновь стали глазами загнанной жертвы, понимающей как никто, что спасения нет. В них застыло липкое гнетущее предчувствие, леденящее душу, обращающее кровь в лед и ядовито шепчущее: «это еще далеко не конец…» Сатору смог наконец выйти из ступора, когда колкое прикосновение к шее вернуло в реальность. — Первым надрезом… выпустить кровь из артерии, — одна из настоятельниц, стоявших в изголовье жертвенного стола, неприятно провела пальцем по его шее, слегка царапая ногтем, — … и наполнить сей кровью священные кубки и вкусить кровь Посланника как подобает, — голос женщины звучал монотонно, словно вместо жестокой «инструкции» из уст ее лилась самая праведная молитва. — Вторым надрезом… — объяснения подхватила другая настоятельница, — избавить сее тело от глаз, — все тот же монотонный голос вселял животный страх, — дабы его глазами смогли мы узреть Бога. Сатору не выдержал. От услышанного становилось тошно, поэтому парень с силой дернулся, дабы вырваться из захвата сковывающих его рук. Дернулся сильно, отбросив все заполнившие голову прежде иллюзии. Не знал, что собирается делать и как противостоять, но все еще бившееся сердце требовало тотчас сорваться с места. Женщины испуганно, со вздохом, вскинули руки, однако встать у Годжо все же не получилось — только сейчас он осознал, что на этот раз запястья и лодыжки сковывают узлы из толстых веревок. — Третьим надрезом, — продолжила монахиня, стоявшая подле Джаза, — лишить тело ушей, чтобы ими мы смогли услышать Бога. — Четвертым надрезом, — все они говорили по очереди, — лишить тело языка, чтобы им могли мы сами говорить с Богом. — Прекратите… — едва слышным шепотом взмолился Сатору, более не в силах удерживать уже катившиеся из глаз слезы отчаяния. — Пятый надрез, — все продолжали безликие монахини, — проляжет от шеи до священного сердца. Сатору показалось, что собственное дыхание замерло навсегда, когда тяжелая рука проповедника легла на его грудь, где сердце колотилось с бешеной скоростью. «Это неправда! Все неправда!» «Я уже давным-давно сошел с ума, вот и это все мне просто кажется!» — настаивал здравый смысл, однако «настоящее» все меньше походило на кошмарный сон, тревожный, но быстро и бесследно растворяющийся в бытие. То, что он видел перед собой, было до жути отчетливым, вплоть до мерных ударов капель собственной крови о пол. — И извлечь из плоти сакральное сердце, — воскликнул Джаз, — горячее… вкусное… совсем недавно живое… — с невероятным предвкушением сжимал он кожу на груди парня, словно желая разорвать ее прямо сейчас, без всякого ритуала. — Так возрадуемся же и помолимся! — безумие все больше захватывало речи проповедника. — И ты молись, Посланник! Молись своей священной участи. «Не могу…» — мысленно взмолился парень, физически ощущая опасность, пылающую в глазах проповедника. Та «участь Бога», которая должна была стать ключом к его новой жизни, открыть душе пути к спокойствию и прощению, теперь являла собой лишь смерть. Как бы он себя ни уверял, но больше не мог тянуться к тому «божественному», которое казалось таким легким путем к беспечальной жизни. «Потому что я человек!» — подумал Сатору. Обычный человек, жизнь которого люди, скованные доктринами церквей, возвели в абсолют. Жизнь, похожая на обратную сторону луны, скрытую от глаз. И люди смотрели в нем лишь на светлую сторону, в поисках руководства. Все стремительнее Годжо осознавал, что так до конца и не понимал, что значила его жизнь для всех них, что значил безмолвный идол, в которого они искренне и с упоением верили. «Но какой же я человек?!» — сознание вновь и вновь возвращалось в агонию. Перед глазами теперь залегла пелена — слезы было невозможно сдержать, как невозможно было унять и дрожь. Он горюет, оплакивая свою хрупкую душу. Парень не слышал собственных истерических всхлипов и стонов, ведь в голове сейчас царил хаос, не сравнимый даже с самим концом мира сущего. Сейчас он думал о людях, окружавших его. Совершенно потерянным взглядом он окинул настоятельниц и Джаза — те, в чьих глазах горела жажда его крови. Однако сейчас они представлялись ему сильными, ведь у них была их несгибаемая, откровенно абсурдная и безумная вера. Он метнулся взглядом влево — оглядел человека, у кого правда была своя, не такая как у людей, с кем он родился и вырос, была воля дикого зверя. Однако этой силой Сатору восхищался… Те же, кто самозабвенно в него поверил, были в его глазах слабыми. «Если смертные, обессилев, могут обратиться к богам, тогда к кому обращаются боги, когда им больше нечего дать?» — Сатору не мог ответить самому себе на этот вопрос. Ведь ни «Бог» ни «человек» так и не стали с ним одним целым. И к кому же тогда обращаться ему? «А моя жизнь…» — Годжо снова подумал о том, что произошло с ним год назад…

Свист, рассекающий воздух рядом с ним. Глухой удар. Падение. Тишина. Пустота.

«Но ведь ‘пустота’ наступила вовсе не тогда…» — парень нервно рассмеялся, понимая, что потеря памяти вовсе не была для него ни «спасением», ни «проклятием». «Просто потому, что помнить мне всегда было нечего…». Сердце все еще билось, но сердце устало. Хотело сейчас лишь одного — вернуться в пустоту. Убить безвольного человека… Убить бездушного Бога…

7

— … мы лишь становимся ближе к Богу… Сугуру дикими глазами оглядывал происходящее. Кровавый ритуал… жертва… Все постепенно вставало на свои места. Сейчас он чувствовал кожей всю пошлую сторону этого мира. Ведь в их ветхий регламент входила та скверна, о коей явно знали не все. История, похожая на притчу о том, что будет, если все люди станут лжецами — каждый говорит свою маленькую ложь, из которой постепенно вырастает снежный ком из лжи. «И снова он… снова Бог…» — подумал он, совершенно бесстрастным взглядом смеряя сотрясающееся истерекой тело на жертвенном капище. «Не ты ли сам, Бог, сотворил все самое грязное, мерзкое?» — Но как можно… — лишь смог произнести Гето, вновь взглянув в глаза уже ничем не ограниченному сумасшествию Джаза. — Сможем ли мы и дальше выдавать себя за нормальных людей, если выставим на свет все самое стыдное и неприглядное? — рассмеялся проповедник. — Но уж точно не тебе это спрашивать! Джаз резко отвел руку, которую удерживал на сердце Сатору, в сторону, указывая на отметину на ребрах парня — внушительных размеров синяк, а в центре алый, так и не успевший зажить след от зубов. — Это ведь ты сделал, да? — Джаз снова ухмылялся, глядя на поспешившего отвести взгляд от тела Посланника Сугуру. Не получив ответа, проповедник, быстрым шагом обойдя стол, двинулся на Грешника. Все происходящее нервировало мужчину все больше. — Но не стоит корить себя, — прошептал он совсем рядом с парнем, — ведь твоя жестокость имеет под собой основание… Прежде чем Сугуру успел что-либо предпринять, рука Джаза, вооруженная кинжалом, взметнулась вверх, рассекая накалившийся воздух, легким движением разрезая его рясу от шеи до груди, открыв взору ненавистное клеймо под ключицей. Руна, сопровождавшая его столько, сколько парень себя помнил. Гето поднял остервенелый взгляд на своего собеседника, который… — … она у тебя в крови! — Джаз тяжелой хваткой теперь оттягивал собственную рясу, демонстрируя свою метку. Идентичную руну под ключицей, совпадающую до каждой самой мельчайшей детали. Сугуру затрясло в новой силой, когда рука проповедника звериной хваткой легла на его плечо, сжимая до хруста костей. — Так прими же свою судьбу, сын мой! — возвестил Джаз, так что даже среди настоятельниц пробежал взволнованный шепот. — Сотри свое имя Грешника, и покорись жестокой, но такой правильной участи, что заложена была задолго до твоего рождения, — глаза мужчины просияли каким-то новым необъяснимым огнем, в котором горело все, что он знал когда-то, — смой свои грехи навсегда! ведь только кровь… Кровь смоет все наши… Все оборвалось мгновенно. Слова Джаза превратились в сдавленный хрип, когда морщинистая рука сжала ткань собственной рясы, стремительно пропитывающейся кровью. Такой долгожданной, но… «Нет…» — пронеслось в голове проповедника, когда сознание наконец смогло обработать ужасающую картину — собственный кинжал теперь держала чужая рука. В реальность вернула боль, когда измазанное кровью лезвие с хлюпающим звуком вырвали из его окровавленного живота, и вонзили вновь, с упором проворачивая. Сугуру чувствовал, как по телу наконец расползается долгожданное удовлетворение. Эмоции, которые мощной волной нахлынули на него сегодня, наконец вырвались наружу. И теперь древнее орудие убийства в его собственной руке лежало так правильно, что хотелось задохнуться одновременно и от удушающий жестокости, окончательно протянувшей к нему свои лапы, и от собственного милосердия. Сейчас ему казалось, что для Джаза, чьи руки погрязли в невинной крови, одного точного удара кинжалом мало… — Он вонзает нож вновь. «Быстрее…» — торопит зверь. «Пока не успели опомниться… разорви на куски… ведь…»

«Для того, кто сам взрастил чудовище, смерти мало»

Кровь повалившегося на колени проповедника хлынула на пол с новой силой. Капала и с кинжала, нашедшего место в руке Грешника, вклиниваясь в симфонию стремительно набирающего обороты хаоса. Господин Джаз! — раздалось отчаянно, теперь уже за спиной Сугуру, шагающего прочь от жалкого проповедника, которого когда-то боялся, никогда не понимал и всегда презирал. Гето больше ни капли не заботили оглушительные крики настоятельниц, такие неуместные сейчас, ведь это все-таки таинство. Пока волк воет на луну, ему нет дела до прохожих. Значение имеет лишь…

8

… свобода?.. Тяжелый шаг прозвучал так громко в его сознании, что казалось, будто под его собственной ногой ломаются с хрустом половицы.

«Трещит по швам старый мир»

Мерное постукивание — единственный звук, нарушающий сейчас безумную идиллию. Кровь, капающая с ножа в его руке, сейчас не была жуткой, не вызывала отвращения. Сугуру казалось, что с каждым тяжелым шагом прочь от окровавленного проповедника с души будто бы спадал исполинский камень, который так давно давил на него. Давил навязчиво, заставляя задыхаться в мире ненависти, страха и безысходности. А кровь, что стекала по рукам, сейчас обрела для него совершенно новый смысл. «Кровь смоет все наши грехи…» — так говорили они, но все это было ложью. «Кровь спасет наши души» — сегодняшним вечером его взору приоткрыли то, что всегда было скрыто от глаз простых членов общины, однако та искра безумной самозабвенной веры, которую так надеялся разжечь в нем Джаз, так и не замерцала. «Кровь — ключ к свободе!» — и сердце, и разум сейчас наконец были готовы это признать. Гето шел вперед, теперь наконец увереннее, наконец свободнее. Однако кое-что все же до сих пор преграждало ему путь… Взгляд небесно-голубых глаз, пустой и потерянный. Глаза, как будто вовсе и не принадлежавшие их обладателю. Разом слилось в них все: образ бессмысленной веры, настолько неизведанной и абсурдной, что заставляет в страхе преклонять голову, образ неотвратимой судьбы служить идолом для беснующейся толпы, образ жертвы, священная плоть которой нужна была лишь для того, чтобы разорвать на куски. И, конечно же, образ того самого Бога, тусклый и почти что померкнувший в этой откровенно жалкой плоти, но все еще теплившийся. Сугуру знал, что из маленькой искры он вновь может превратиться в неистовый огонь, испепеляющий своими жестокими нравами души всех, кто к нему обратился в поисках света. Ведь сколько бы крови он не пролил, неважно, искупая грехи или порождая новые, а может, прочерчивая этой кровью новую судьбу, этот Бог все равно будет глядеть на него сквозь призму стеклянных глаз. Даже если ни одной души не останется рядом, он все еще будет наблюдать за ним…

«Очисти свое сердце от иллюзий живых»

Культ не в проповеднике и людях, его окружающих. Культ не в пугающих обрядах и строгих запретах, призванных охранять от греха. Культ был в нем — в безумном идоле, лишь за одну возможность поклониться которому люди готовы были изводить самих себя этой сумасбродной верой. В образе, с котором он так и не смог ничего сделать…

«Начни сначала. С начала конца, друг мой»

«И правда… Ведь все с самого начало было предрешено…» — Сугуру подошел к нему так близко, что дыхание сперло от необъяснимого волнения, а тело будто вновь сама жестокая жизнь сковала в тиски. «И решил так именно я…» И все же, как тяжко было жить во власти чьих-то ожиданий, видеть лишь то, что тебе позволено, и питаться своим собственным страхом. «Не только мне, но и… ему…» — думал Гето, глядя на Сатору — их немилостивого Бога во плоти. Рассматривал его в мельчайших деталях, будто высеченных в памяти навечно. Видел, как лихорадочно шевелятся бледные пересохшие губы, но сознание наотрез отказывалось слышать и воспринимать эти слова. Сердце ликовало, не только от правоты своего мучительного решения, но и от бесконечной россыпи звёзд, которую он сейчас пристально разглядывал в бездне бесконечно глубоких глаз. Уголки губ подела улыбка, ведь помимо всей глубины этого бессердечного мира в глазах этих отразилось и нежное понимание. — Я освобожу тебя от оков бога, — прошептал Сугуру, не отводя глаз ни на секунду. Рука Гето потянулась к бледной щеке, аккуратно легла, смахнув белоснежную прядь. «А если уж рубить оковы, то полностью, без остатка…» «Я разбрызгаю твою жизнь по стене, так же, как я делаю это с любовью…» Лазурные глаза распахнулись еще шире, а собравшиеся в уголках слезы более не сдерживались и отчаянно устремились вниз по щекам когда… Импульс. Настолько сильный, что все тело Сугуру будто прошибло сильнейшим разрядом тока от рукояти ножа, которую сильно, до боли в костяшках, сжимала рука. Кинжал вонзившийся в сердце, ставший последней трещиной, расколовший этот мир на «до» и «после», оставлял на груди стремительно разрастающееся пятно горячей крови, быстро стекающей вниз, ударяясь жестокими, возвращающими в реальность каплями сначала о жертвенный стол, а затем и об пол. Сияние глаз, прежде такое необузданное и глубокое, быстро угасало. А скоро оно потухнет совсем… Боль пронзила грудь так внезапно, что Сатору сложно было осознать всю ее глубину. Резкий и хриплый выдох вырвался изо рта, а руки рефлекторно взметнулись вверх, прижимаясь к коже, липкой от стремительно растекавшейся по ней крови. Сердце, все еще трепещущее последними ударами, тщетно пыталось наращивать темп, вместе с кровью гоня и животный испуг, приводящий в агонию. Дыхание становилось учащеннее, но каждый вдох теперь давался все тяжелее, словно вовсе и не наполнял легкие кислородом, а только напоминал, что вскоре и этих бессмысленных попыток не будет. А впереди лишь неизвестное — лишь темнота, которая так и наровила застить все перед глазами непроглядной пеленой. «Хватит!» — кричал внутренний голос, будто ему самому уже давно не принадлежавший. Мимолетный страх неизвестности быстро мерк перед блаженством, которое Сатору видел перед собой. Его рука все еще ощущалась теплом на щеке, словно укрывая от всего, что впереди. «Не так уж и холодно…» — думал парень, цепляясь за это тепло. Ни воспоминаний, ни страхов, ни жертв, ни Богов… Ничего этого больше не будет, да оно ему и не нужно. Собственная жизнь обращалась в прах, но Сатору всё понимал, ведь сейчас смерть представлялась лишь возможностью навечно остаться жить в нем — в его воспоминаниях и чувствах. Однако лишь губы все еще складывали беззвучные признания. В угасающем взгляде навек застыли слова, которые остались лишь в сердце, но не успели стать звуком…

9

В ритуальном зале наконец повисла тишина. Раскаленный воздух, казалось, можно резать ножом. Вновь… резать… да так чтобы отнять жизнь одним точным ударом.

«Когда убиваешь человека, разве тебя не беспокоит, что ты потом весь в его крови?»

Подрагивающая рука Сугуру все еще сжимала окровавленную рукоять. «Я прежде никогда не вонзал нож… в еще живое сердце». Хватка ослабла, однако Гето все еще был не в силах отпустить кинжал, словно стоит ему лишь на минуту забыть, как идол вновь распахнет глаза, а уже давно затихшее сердце начнет беспрестанно колотиться. А может, не мог двинуться потому, что не получалось оторвать взгляда от неба, которое сгорело, крася в причудливые тона воздух. «С этого дня дорога будет вымощена правдой» — все еще стучало в сознании. «Ведь Бога больше нет…» Плечи Сугуру нервно дрогнули, когда за спиной раздался приглушенный, ослабленный, но все еще откровенно безумный смех. — Такова природа судьбы, — сквозь хохот выдавил Джаз, давясь вместе со смехом хлынувшей из рта кровью, отмахиваясь от все еще тянувших к нему руки настоятельниц, — порой она не принимает наши жертвы, — все продолжал он свою последнюю проповедь, словно цепляясь за разорванные лоскуты, в какие этим вечером превратилась жизнь его и всех его последователей. — И ты смеешь жаловаться на эту судьбу?.. — не поворачиваясь, бросил Сугуру совершенно бесстрастным ледяным тоном. — Если она тебя не устраивает, тогда убил бы меня… Тогда… год назад… — Да как можно?! — разъяренно прохрипел Джаз, протягивая трясущуюся руку в направлении широкой спины парня, все еще склоняющегося над жертвенным столом. — Ты… ты наконец стал частью великой судьбы… нашей… общей судьбы…