Мясо

В полуденном мареве лес был безмолвным. Лес шелестел приглашающе, лес сегодня не был жесток. Однако ни переливающаяся в благодатных солнечных лучах листва, ни размеренное журчание ручья где-то вдалеке, ни сладостное пение птиц сейчас не волновали парня в разорванной рясе, который торопливыми шагами рассекал это нерушимое пространство. Сугуру едва успевал восстановить дыхание, но и не думал останавливаться. Пробудившись в мрачном церемониальном зале, он, не раздумывая, бросился туда, куда звала его судьба. Не позволяя шуму вокруг захватить собственные мысли, он уверенно раздвигал преграждающие путь ветви. Ведь если усомниться хоть на миг, то он вдруг может перестать тихо и ласково звать его в свои объятия…

«Любовь, любить велящая любимым, Меня к нему так властно привлекла, Что этот плен ты видишь нерушимым.

Любовь вдвоем на гибель нас вела…»

И вот он наконец здесь… Каменистый берег обрывался там, где заканчивается дневной свет, уходя в глубь земли. Заросшая пещера, ставшая рукотворной гробницей, ничуть не изменилась — все также склонялась над ней печальная ива, и блестящие капельки росы капали с мягкого мха. Гето сделал неуверенный шаг вперед, трясущейся рукой разгребая заросли, заслонившие вход в усыпальницу. Как бы ни убеждал себя, он боялся вновь взглянуть на того, кто стал его небом, вновь плениться несравнимым телом, погубленным так страшно в час конца… «Я ведь простил…» — убеждал себя Сугуру. «Может, и он простит меня?.. И…»

«Бессмертным, он вернется ко мне»

Глаза не смогли сразу подстроиться под мрак, царивший во влажной пещере, поэтому он колебался, не решаясь отдаться темноте полностью и двинуться вперед. Гето, осторожно переставляя ноги, передвигался скорее на ощупь. Не мог больше ждать, ведь чувствовал, что его тоже ждут. Алтарь из листьев и цветов, который… Сугуру не мог больше устоять на ногах. Упав на колени, он лихорадочно разгребал листья, зарываясь руками в их мокрую прохладу. Дыхание сбилось окончательно, и он неразборчиво бормотал что-то, в тщетных попытках найти… — Где ты?! — собственный голос грохотом разнесся по мрачному пристанищу. — Где ты, Сатору?! — руки вновь и вновь не находили тела, которое он сам оставил здесь. И руки тряслись. Теперь тяжело вырывающийся из легких воздух мешался с неразборчивыми всхлипами. Все это казалось сейчас нереальным. Почему он не мог почувствовать его?.. Почему не мог увидеть?.. Почему он больше не… — Ты ведь… — сквозь слезы и дрожь шептал Сугуру, — ты ведь звал меня! — он смерял затуманенным взглядом собственные ладони, пустые, как небо без Бога. — Я… «Я не могу без тебя…» — истерика окончательно захлестнула его, и горячие слезы градом катились на сырую землю, а плечи истерично сотрясались. Он не хотел видеть этот мир без неба, поэтому закрыл глаза, закрыл, наверное, навсегда… — Не плачь! — голос, что не говорил, а звучал, прокатился по пещере. Сугуру вздрогнул, не решаясь обернуться, однако уже видел тот божественный свет, что разливался у него за спиной. Теперь наконец чувствовал, что раньше было незримо… — Я так долго ждал… — все продолжал голос за спиной, — ждал, что ты обратишься ко мне… Разглядишь-таки наконец мои глаза во мраке. Рывок. Сугуру наконец решился взглянуть вперед. Взглянуть на будущее, озаренное божественным сиянием. Взглянуть в лицо… — С… Сатору?.. — И да и нет, — снисходительный голос говорил с ним отчетливо, так, что невозможно было не верить, — я не откликнулся на имя, а, скорее, пришел, потому что ты нуждался во мне. Сугуру не мог оторвать взора от бескрайней бездны голубых глаз, от такой родной улыбки, по которой он, казалось, скорбил целую вечность. Незнакомец, столь магически превративший бурю в штиль. Белые полупрозрачные одежды сливались с таким непростительно ярким светом за Его спиной. Тело более не было израненным. Тело наконец обрело покой, а душа была готова даровать этот покой другим. На стыке непонимания и восхищения зарождалась вера. «Теперь мне не нужно ждать Его… Ведь Он со мной». La petite mort… Из «маленькой смерти», которую его душа претерпела в ожидании, восстала наконец любовь — смерть всему, гибель того, во что он верил, и одновременное перерождение. — Я отпустил твои грехи, — голос Его не был надменным или властным. Чувствовалась в нем вся праведность этого мира, вся безрассудная доброта, вся любовь, не имеющая ничего общего с мирской страстью, такая чистая и божественная, — и теперь ты свободен!

«Но я уже говорил: Я всегда буду с тобой…»

Сугуру поднялся. Теперь тоже улыбался сквозь все еще струящиеся по щекам слезы. Он наконец осознал, что этим светом озарено его будущее. «Все пройдет, а ты свети! Белым светом на моем пути…» Он уверовал в Бога, ведь Бог теперь носил обличье его любимого. «Отведи меня в церковь»