Мясо

Все как будто застыло в жарком полуденном мареве. Незнакомая комната, в которой Сугуру оказался совершенно случайно, казалась теперь душной тюрьмой: пыль клубилась в солнечных лучах, а от жары не спасала даже настежь распахнутая дверь, которую он бесцеремонно выбил ногой перед тем, как завалиться спать. Парень оглядывался, слегка озадаченно, не до конца понимая, проснулся ли он или все еще видит бесконечно долгий сон. «И проснусь ли я теперь вообще?..» Опираясь на истерзанную ожогами руку, Гето тяжело поднялся. Едва переставляя ноги, он добрался до окна и распахнул настежь хлипкую створку. Спасительный глоток воздуха, лишь маскирующегося под свежий, заполнил легкие. Прищурившись от солнечного света, парень оглядывал задний двор монастыря — лишь пара полуразваленных построек, а дальше бескрайний лес, уходящий за горизонт. Каждый яркий листок на цветущих деревьях…

«Давай с тобой ляжем вместе, прямо как листва»

… сейчас будто задыхался. Да и собственное дыхание уже давно перестало казаться реальным. Он вспоминал вечер, когда сосновые иголки падают в бездну алого цвета. Изгнанный с небес, иди же в глубины Ада. «Может, всего этого никогда не было?»

«Красота — это, когда нет ничего»

Сугуру рывком развернулся и вышел прочь, толком не понимая, куда несут его затекшие ноги. Он наконец был свободен, однако не собирался, подобно необузданному ветру, нестись прочь из своего дома, который он наконец освободил от Бога, захватившего здесь все своим безумством. Рука дрогнула от гнетущего предчувствия, когда он приблизился к запертому церемониальному залу, но отступать было некуда.

«Ни тело, ни душа не сбегут. Только тебе это под силу»

В нос ударил затхлый запах гниющих тел, когда тяжелые двери наконец распахнулись перед ним. Расплывшиеся от жары трупы служительниц были безвольно разбросаны по залу, все еще напоминая о их тщетных попытках сбежать от своей участи, а окровавленное тело бывшего проповедника, казалось, все еще скалилось в последней ухмылке. На дальней стене расплылось бесформенное, алое, как сам закат, засохшее пятно. Он спрашивал себя, он старался постигнуть, чья страждущая душа не пожелала покинуть сей мир без того, чтобы не оставить на челе древней церкви этого стигмата преступлений или несчастья. Однако уже и не старался припомнить всех ужасов того мерзкого вечера. Слезы, гнев, сострадание, жестокость, мир, хаос, вера…

«А как же предательство?»

… все это осталось позади навечно. Лишь проклятый алтарь все еще возвышался среди кровавого месива, представляясь ему самым отвратительным оскорблением его печальной и решительной воли идти вперед. Едва сдерживая рвотные позывы, Гето ступил внутрь. Хотелось поскорее очистить это место от всей скверны, что заполонила его. Не медля больше ни секунды, Сугуру сгреб в охапку пару изуродованных тел. Бесцеремонно подхватив трупы за ноги, он двинулся прочь из зала, волоча их за собой, оставляя смердящий кровавый след, тянущийся по деревянным коридорам. У него не было и мысли выказать и каплю уважения тем, кто привнес в его жизнь столько боли. Уже вскоре посреди двора расположилась огромная куча — двенадцать трупов, Джаз и его последователи. Сугуру надменно оглядывал результат — отголоски принятого им кровавого решения. «Когда-то я был тобой. И однажды ты станешь мной» — лишь одна единственная фраза сейчас эхом отзывалась в сознании — последнее, что сказал ему Джаз. Парень усмехнулся. Ведь тот, чье тело сгнило, больше никогда не предаст агонии сознание невинных, захватив его своей безумной верой на грани с помешательством.

«Наивный человек умрёт за свои идеалы. И лишь готовность цепляться за жизнь, чтобы добиться цели, есть признак зрелости»

Пальцы, с силой сжимая, сомкнулись на одинокой спичке, которую Гето выудил из отсыревшей пачки, подобранной где-то по дороге. Чиркнув пару раз, зажег он едва теплившийся огонек. «Такой горячий…» — он завороженно глядел на трясущееся пламя. Казалось, таким же теперь объято было все в его сознании. Еще мгновение, и окровавленные одежды, в которые все еще были облачены его жертвы, занялись огнем. Постепенно разрастался он, являя миру едкий дым. Однако Сугуру не мог оторвать глаз от этого кострища…

«Ох, дайте, дайте мне свободу! Я свой позор сумею искупить»

На пепле старого, отягощенного бессмысленными верованиями мира, он построит новый — тот свободный и праведный, о котором всегда грезил потаенно, в укромных уголках их до боли жестокой общины. Вскоре стемнело. В окнах рассохшихся зданий не виднелось ни отблеска от зажженных свечей, ведь сейчас всю территорию монастыря озаряло лишь беспорядочное пламя разошедшегося не на шутку костра. Столб дыма тянулся ввысь к темному, озаренному лишь далекими звездами небу. Сугуру отстраненно сидел на крыльце, обхватив колени руками.

«Кто виноват, что ты устал, что не нашел, чего ты ждал.

Все потерял, что так искал, поднялся в небо и упал»

И правда, сейчас он запутался окончательно. Он видел перед собой ночное небо так отчетливо, что казалось уже сам был его частью, однако ни время, ни пространство сейчас не имело для него никакого значения.

«Sunday, Monday, all the same

What’s my name?»

«Даже если станешь грешить в пустой комнате, знай, что Бог видит тебя, ведь бог есть даже там, где начинается пустота» — в голове всплыла одна из фраз, сказанных ему когда-то настоятелями. Тогда он верил, просто потому, что неверие наказывалось. Сейчас он наконец был в той самой пустоте, однако не было здесь никого иного, кроме как его разорванных в клочья мыслей, его великой вины и его незавидной судьбы.

«Еще не наш, но день за днем уходит жизнь чужим путем…»

Новый Джаз… Новый проповедник… Истины, в которые он не хотел бы верить, все навязчивее мозолили мысленный взор. Сугуру поднялся, оставляя костер тлеть до самого утра, пока не истлеет пеплом последняя кость, пока не исчезнет в пасти огненного зверя последний клочок разорванной рясы, пока не сотрется с лица Земли последняя жизнь. Здесь похоронен свет закатного солнца. Здесь встречают солнце нового дня. Пора было возвращаться домой, в дом, который он насильно сделал своим.

«И одиноким стал твой дом. И пусто за твоим окном.

И меркнет свет. И молкнут звуки. И новые муки ищут руки.»

Остался последний якорь, удерживающий прошлое. Сугуру подобрал во дворе топор и, устало его волоча, побрел в проклятую комнату. Перед глазами вновь предстал кровавый алтарь — одно лишь напоминание о том, что когда-то он стал свидетелем кровавого ритуала.

«Багадалан нужно не смотреть, а принимать участие»

С силой замахиваясь, разрубая последние оковы, разрушал он жертвенный стол, тяжелыми и точными ударами дробя твердую поверхность. Летела в стороны все еще оставленная на нем одинокая посуда, запекшаяся кровь трескалась вместе с камнем, оставаясь лишь осколками на лице вечности. Однако лишь губы все еще складывали беззвучные признания. В угасающем взгляде навек застыли слова, которые остались лишь в сердце, но не успели стать звуком…

«Прости меня, Сугуру… Прости… меня»

Затупившийся топор с грохотом повалился на пол, вонзаясь в доски, так и не успев нанести последний удар. А в голове Гето все стучали слова. Его последние слова… Звучали так громко, что хотелось закрыть уши, спрятаться подальше от вездесущего голоса, который все же поджидал его в пустоте. Вновь проснувшаяся в руках дрожь никак не хотела униматься, ведь он сейчас заговорил с ним голосом Бога… — Теперь ты свободен, Сатору… — прошептал Гето, опустившись на колени перед разрушенным алтарем. — Ты был чистым листом, на котором каждый хотел вычертить свою судьбу, и теперь…

«… ты порвал этот лист в клочья»

— Уйди! — выкрикнул Гето, голос эхом пронесся по опустевшему залу, — ведь я… я тебе не предал… я тебя отпустил… Сугуру трясло. Может, от того, что чувствовал в себе необратимые изменения. Гадал, были это оковы свободы или же свободный полет его тяжелого и болезненного выбора. То «я», что раньше лишь жадно смотрело на лик небес, желая постигнуть, разрушить и присвоить себе, постепенно стиралось, оставляя его наедине с последствиями собственного безумия. А голос, что говорил с ним всегда так ярко и отчетливо, теперь тоже изменился.

«I've grown tired of this body.

Cumbersome and heavy body.»

Не холодный или отстраненный, не озлобленный или упрекающий — теперь Сатору был к нему милосерден. Божественная благосклонность изменила его до неузнаваемости, однако Сугуру теперь лишь больше хотелось узнать его. Узнать заново. «И зачем ты только со мной согрешил?..» — подумал Гето перед тем, как вновь заснуть на руинах этого бренного мира.

***

Темный коридор тянулся вдаль. Не было в нем более свечей и ковров, а надписи на рассохшихся стенах давно стерлись. Старый монастырь — пустая оболочка, с которой мир постепенно прощается. А время лишь застыло навечно в этих стенах… Сугуру почти бежал, бесцеремонно врываясь в бесчисленные комнаты с развалившейся мебелью и выбитыми стеклами. За много лет он запомнил здесь каждый шорох, каждый тихий шепот ветра, сквозившего в глубоких щелях. И сейчас что-то неведомое вклинилось в идиллию этого угасающего места, в его идиллию. Чьи-то инородные шаги теперь ступали по его земле, и Гето злился. Хотелось прогнать, или вовсе испепелить того, кто осмелился осквернить его храм. Парень остановился лишь тогда, когда глаза выхватили размытый силуэт на крыльце. В приглушенном лунном свете едва удавалось различить незнакомого мужчину, непринужденно разглядывающего старый храм. Его мирские одежды не были чем-либо примечательны, но и не вызывали знакомых ассоциаций. Ведь Сугуру никак не удавалось разглядеть его лица. «Плевать!» — пронеслось в голове. Гето было не важно, кто сейчас стоял перед ним, ведь он потревожил покой дремлющего зверя, того, кто больше не мог и не хотел верить ни во что. И уж точно не хотел верить в него… Убить… стереть с лица земли…

«Разве обрубить можно только жизнь?»

С каждым шагом намерения становились все настойчивее. Однако шаги все никак не приближали его к цели. Дыхание участилось, ведь он уже бежал что есть мочи, однако ни храм, ни неизвестный силуэт никак не становились ближе.

«Душа твоя рвется в клочья…»

Голос, тихий и безмятежный, прозвучал оглушительно, заставляя прекратить все свои тщетные попытки

«Но нет больше ни тоски, ни грусти, ни любви. Не терзай себя»

— Кто… ты?.. — Гето никак не мог унять дрожь, так внезапно сменившую жгучий гнев.

«Тела моего больше нет на земле. Но я не умер…»

Не успел парень опомниться, как неясный силуэт двинулся. Уходил бесшумно, казалось, что даже сам безжалостный ночной ветер обходил его стороной. Уходил туда, где по утрам кромка вековых лесных деревьев озаряется алым. — Стой… — Сугуру мог лишь шептать, беспомощно протягивая руку вдаль, вслед за утекающим из сознания образом, вновь заговорившим тем самым голосом.

«Приходи в мой дом, мои двери открыты. Взгляни же в лицо, что не смог узреть. Поверь же тому, кто верит тебе!»