Первая пехотная

26 мая 1935 года. Бруклин. 

      Утро в Бруклине всегда пахло одинаково: соленым ветром с залива, дешевым угольным дымом и безнадегой, которая сочилась из каждой щели в стенах нашего дома. Но внутри, на кухне, правила диктовала я, и здесь пахло надеждой — или хотя бы жареными сосисками.       Накормить четверых голодных мужчин — задача не для слабонервных. И если один из них был всего лишь шестилетним сорванцом, чей аппетит зависел от настроения, то остальные трое всасывали еду с быстротой промышленного пылесоса. Я стояла у плиты, остервенело помешивая вязкую овсянку. Чугунная сковорода шипела, выстреливая капельками жира, а я чувствовала себя не то полководцем перед решающим сражением, не то рабыней лампы.       — Я им что, наемная кухарка? — проворчала я себе под нос, вытирая пот со лба краем передника.        Статус единственной женщины в доме — это не привилегия, это приговор. В свои семнадцать я знала о ценах на черствую муку и обрезки мяса больше, чем любая домохозяйка со стажем. Если я брошу половник, эти идиоты либо передерутся из-за последней корки хлеба, либо просто врастут в пол от голода.       — Доброе утро, Джо... — низкий, с хрипотцой голос старшего брата вырвал меня из раздумий.  Дэниел материализовался из утреннего полумрака коридора. Он всегда двигался бесшумно, как кот, несмотря на свои широкие плечи. — Что за божественный аромат? Опять травишь крыс по моему особому рецепту? — Дэн бесцеремонно просунул руку под моим локтем и стащил со стола кусок сырой морковки, с хрустом вонзив в неё зубы.       — Очень смешно, Дэн. Юмор — это явно твое, особенно в семь утра, — я замахнулась на него ложкой, испачканной в каше. — А ну, брысь отсюда! Как позову, тогда и явишься. Нечего тут под руками мешаться.       — Пока ты нас позовешь, мы тут все уже кони двинем от истощения, — он привалился плечом к дверному косяку, глядя на меня с этой своей невыносимой старшебратской ухмылкой.       — Ты взрослый мужик, Дэн! — я развернулась к нему всем корпусом, уперев руки в бока. — Женись уже, найди себе какую-нибудь несчастную святую, и пусть она терпит твои шуточки и обслуживает тебя, если моя стряпня не по вкусу!       — Ой, да ладно тебе, — он закатил глаза. — Разнылась, как баба. Сама-то чего до сих пор в девках засиделась?        — Может, потому что мне всего семнадцать, гений? — я сузила глаза. — И вообще, прикинь, Дэн, я и есть «баба»! То есть девушка! Свали из кухни, пока я твою порцию сироткам не вынесла, их тут за углом целая очередь выстроится за такими сосисками.       — Чего орете на весь Бруклин? С самого утра никакой жизни.       В кухню зашел Рид. Наш средний брат, рыжеволосый, с лицом, будто сошедшим с плаката о честном американском рабочем, и вечной искрой насмешки в глазах. Он поиграл густыми бровями, переводя взгляд с меня на Дэна.       — Доброе утро! — выдохнули мы с Дэниелом в унисон, хотя в наших голосах было больше раздражения, чем приветливости.       — Не уважаешь труд сестры — ешь землю, Дэниел, — Рид по-хозяйски отодвинул стул и уселся за стол, явно наслаждаясь перепалкой.       — Ты как со старшим братом разговариваешь? — Дэн шутливо насупился, но в глазах его уже плясали чертики.       — Ох, напугал, сейчас побегу в подвал и спрячусь под мешком угля, — парировал Рид       — Так, всё... Садитесь и ешьте, изверги, — я начала с грохотом расставлять тарелки на деревянную столешницу. — Где отец?       — Ушел еще час назад, — Рид сразу посерьезнел. — Сказал, в доках какой-то важный клиент объявился. Работа сейчас — на вес золота, сама знаешь. А ты сегодня пойдешь к нему?       — А как же? — я на секунду замерла, глядя в окно на серые крыши соседних домов. — Я ведь ваша единственная надежда и опора. Кто еще проследит, чтобы отец не перетрудился, а вы, оболтусы, не вляпались в неприятности?       — Вот как мы заговорили, — хмыкнул Дэн, принимаясь за еду. — Наша маленькая Джо берет на себя роль главы клана.       — Ладно... пойду разбужу Томаса, — я отбросила полотенце на плечо и вышла из кухни, оставляя братьев наедине с их аппетитом и бесконечными спорами.       В нашей спальне царил привычный хаос. Две не заправленные кровати братьев выглядели как после артобстрела, и только моя, в самом углу, была аккуратно застелена старым, но чистым покрывалом. Я подошла к самой маленькой кровати, где под ворохом одеял виднелся крошечный бугорок.        Села на край, чувствуя, как внутри всё теплеет. Вся моя злость и усталость испарились, стоило мне взглянуть на шестилетнего Томаса. Я мягко тронула его за плечо, слегка встряхнув.       — Эй, пиявка, просыпайся... — прошептала я, склонившись над ним. — Новый день настал, Бруклин ждет твоих подвигов.       Малыш заворочался, издал забавный звук, похожий на сопение ежика, и открыл глаза. Он долго тер их кулачками, пытаясь сфокусировать взгляд, и наконец посмотрел на меня своими невероятными, небесно-голубыми глазами — папина гордость. Его светлые волосы после сна превратились в настоящее птичье гнездо.       — Привет... — пробормотал он сонным, охрипшим голоском.       — Привет, соня. Завтрак уже на столе, если Дэн и Рид еще не съели твою долю. Пошли умываться?       — А где папа? — он сразу заозирался, ища главную фигуру в своей маленькой вселенной.       — Работает... — я погладила его по всклокоченной макушке. — Обещал, что если сегодня всё получится, принесет тебе настоящий шоколад. Так что вставай, герой, пошли приводить тебя в порядок.       Мы зашли в тесную ванную, где воздух был влажным и пах хозяйственным мылом. Я щелкнула выключателем, и тусклая лампочка под потолком неохотно осветила обшарпанные стены. Подтянув тяжелый деревянный табурет к раковине, я помогла Томасу взобраться на него.       Трубы отозвались утробным ворчанием, прежде чем из крана хлынула струя прохладной воды. Я намылила маленькие ладошки, чувствуя, какая у него еще нежная кожа, совсем не знающая тяжелого труда. Манипуляции были привычными: умыть заспанное личико, вытереть капли воды с кончика носа, пригладить непослушные вихры мокрым гребешком. Спустя пару минут на меня из зеркала смотрел уже не заспанный сорванец, а вполне приличный маленький джентльмен. Я легонько щелкнула его по носу, сняла с табурета и, подтолкнув в спину, повела обратно на кухню, где вовсю кипела жизнь.       — Доброе утро, чемпион! — пробасил Рид, отрываясь от газеты. Он ловко перехватил Томаса и шутливо взъерошил его только что причесанные волосы, заставляя мальчишку звонко рассмеяться. Я со стуком поставила перед мелким тарелку: густая овсянка, щедро сдобренная маслом, и сочная, поджаристая сосиска. Рядом опустилась кружка с крепким сладким чаем.       — Что, малолетка, готов сегодня штурмовать гранит науки? — Рид подмигнул брату, поправляя воротник своей чистой рубашки.       — Не-а... — Томас недовольно фыркнул, уныло ковыряя ложкой в каше. — Не хочу.       — Не «не хочу», а пойдешь, — отрезала я, нарезая хлеб. Голос мой звучал строго, но в душе я улыбалась. — И Дэн тебя отведет. Сегодня его очередь.       — Почему это я? — Дэн возмущенно вскинул брови, едва не подавившись кофе. — Почему не ты? Или не Рид?       — Потому что мне нужно в доки к отцу, принести ему обед и помочь с работой, — я пересчитала монеты в кошельке, прикидывая расходы. — А Рид идет в больницу на практику. Ты же не хочешь, чтобы наш будущий светило медицины прогуливал учебу из-за твоей лени? Забыл?       Дэн проворчал что-то нечленораздельное о «сестринской тирании», но в итоге сдался…       — Ладно, так уж и быть. Собирайся, шкет.       — Может, не надо в школу? — вдруг тихо попросил Томас, и его плечики поникли. — Там Джеймс... он опять задираться будет. Сказал, что мои ботинки похожи на мусорные баки.       — А ты сожми кулак покрепче и дай ему прямо в нос, чтобы не возникал, — вставил Дэн с набитым ртом. — Лучший способ заткнуть хама — это хороший джеб. — Я тут же наградила старшего брата таким уничтожающим взглядом, что он моментально уткнулся в тарелку.       — Не учи ребенка такому, Дэн! Мы не банда с окраины, — я повернулась к Томасу и присела перед ним на корточки. — Не слушай его, Томми. Просто игнорируй его, он глупый. Всё, ешьте быстрее... пойду соберу вещи.       Я вышла из кухни, оставляя за спиной привычный шум: звон ложек, смех братьев и ворчание Дэна. Зайдя в свою комнату, я подошла к шкафу, чтобы сменить домашнее платье на более практичную одежду для похода в порт. Переодевшись, я привычно потянулась к тумбочке, но пальцы нащупали лишь пустую поверхность.       — Блин... часы забыла... — я закатила глаза, вспомнив, что оставила их в ванной. Я открыла дверь, собираясь выйти в коридор, но мир за порогом комнаты вдруг дрогнул.       Всё изменилось в одно мгновение. Солнечный свет, еще секунду назад заливавший дом, вдруг погас, словно кто-то выключил лампу. Воздух стал тяжелым, холодным и приобрел странный свинцово-серый оттенок, будто в Бруклин внезапно пришла глухая, мертвая ночь. Сердце пропустило удар. Я зажмурилась, тряхнула головой, но мрак не исчез. Я медленно, почти на цыпочках, пошла по коридору. Тишина была такой абсолютной, что я слышала стук собственного сердца... И вдруг её разорвал оглушительный, захлебывающийся стрекот пулемета и грохот разрывов где-то совсем рядом.       — Ребята?! — мой голос сорвался на крик.       Я рванула на кухню, но там не было ни завтрака, ни братьев. Лишь опрокинутые стулья, разбитые тарелки и странная черная копоть на стенах. Вместо уютного запаха каши в нос ударил резкий, тошнотворный запах пороха и жженого мяса. Из окна, где раньше виднелся соседний двор, теперь полыхало багровое зарево.       — Дэн! Рид! Томас! — я выскочила на задний двор, не обращая внимания на свист пуль над головой.       Я замерла посреди двора, и крик застрял в горле комом раскаленного железа. Наша старая яблоня, которая весной так красиво цвела, теперь стояла черным скелетом. И на её ветвях, в неестественных, изломанных позах, висели три тела.       Рид. Его рыжие волосы слиплись от крови. Дэн. Его сильные руки, которые всегда защищали меня, теперь безвольно болтались. И маленький Томас. Его голубые глаза были широко открыты и смотрели в никуда, отражая лишь пепельное небо.       — Нет! НЕТ! — закричала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я бросилась к ним, протягивая руки, пытаясь дотянуться, сорвать их с этого проклятого дерева, но пространство вокруг начало рассыпаться черными хлопьями...

26 июля 1944 года. Мариньи. Франция.

      Я резко вскочила, едва не ударившись головой о полку, что висела прямо над креслом, где я и предпочла спать. Легкие судорожно хватали сырой, пропитанный гарью воздух. Сердце колотилось о ребра, словно удары куликами. Это был сон. Просто сон.        Я огляделась. Вместо бруклинской кухни — разваленный дом в Мариньи, вместо солнечного утра — серые, душные сумерки французского городка. Вокруг меня, привалившись к ящикам и друг к другу, спали измотанные солдаты в грязной форме. В воздухе висел не запах овсянки, а тяжелый дух немытых тел, дизельного топлива и тлеющих руин.       Руки всё еще дрожали. Я прижала ладони к лицу, чувствуя на коже не нежные пальцы Томаса, а холодную липкую грязь и металлическую пыль. Бруклин остался там, в другой жизни, за тысячи миль и почти десять лет назад. А здесь была только война. И Мариньи, которое нам предстояло взять на рассвете.        Дрожащими пальцами я залезла под ворот пропотевшей, жесткой от соли и пыли формы. Нащупала тонкую цепочку и вытянула два стальных жетона. В слабом свете луны, пробивающемся сквозь прорехи в крыше, металл тускло блеснул. Я провела большим пальцем по выбитым буквам: «Дэниел», «Рид»…       Каждое имя отзывалось в груди тупой, изнуряющей болью. Эта боль была сильнее, чем отдача от немецких «ишаков» — минометов, от которых закладывало уши. Это была тихая, едкая кислота, разъедающая душу изнутри. Я сжала жетоны в кулаке так сильно, что края врезались в кожу, а затем спрятала их обратно под одежду, поближе к сердцу, которое продолжало биться вопреки всему.       Поднявшись с кресла, которое чудом уцелело в этом разгромленном доме, я осторожно, стараясь не задевать разбросанный по полу мусор, вышла на улицу. Солдаты спали вповалку, их тяжелое, прерывистое дыхание заполняло комнату.  Снаружи Мариньи казался призраком. Я оперлась о покосившийся забор, чьи доски были иссечены осколками, и глубоко выдохнула. Воздух был пронизан запахом сырой земли, гари и чего-то сладковато-тошного — запахом смерти, который здесь, во Франции, стал привычнее аромата свежего хлеба.       Сколько еще? Этот вопрос застрял у меня в горле. Сколько парней должно остаться лежать в этой чужой грязи, прежде чем политики решат, что крови достаточно? Я потеряла счет товарищам. Лица тех, кто еще вчера делил со мной сигарету, а сегодня превратился в статистику, стояли перед глазами. Я молилась — если во мне еще осталось хоть немного веры, чтобы те, кто спал сейчас за моей спиной, увидели завтрашний закат. И где-то там, в тылу или другом госпитале, была Маринка. Жива ли она? Я обещала написать ей, но слова не шли. А от отца и последнего оставшегося брата — тишина. Это молчание пугало больше, чем свист снарядов. Я ждала весточки из дома, как утопающий ждет глотка воздуха, но почта привозила лишь новые приказы и похоронки.       — Не спится, Вэнс? — низкий, ровный баритон разрезал ночную тишину.       Я вздрогнула, но не обернулась. Я узнала этот голос сразу. Сержант Пирсон. Человек, чье лицо казалось высеченным из гранита, а душа — закаленной в пламени войны.       — Нет, сэр... — ответила я, продолжая всматриваться в серые контуры разрушенного города. — Вам, смотрю, тоже.       — Иди внутрь, — он подошел ближе, и я почувствовал запах его крепкого табака. — Тебе нужно выспаться. Как только солнце покажется над горизонтом, нам всем будет уже не до снов. Нас ждет ад, и мне нужны солдаты с твердой рукой, а не с красными глазами.       — Я выспалась, сэр. Правда.  — Пирсон коротко хмыкнул, вглядываясь в мое лицо своим тяжелым, пронизывающим взглядом.       — Вот оно что? Ну, раз ты у нас такая бодрая, нечего тут столбом стоять. Винтовку в руки и на пост. Сменишь Стайлза на северном периметре, парень уже полчаса носом клюет. Живо!       — Есть, сэр... — я тяжело вздохнула, разминая затекшую шею. Суставы хрустнули, напоминая о том, что я уже давно не та хрупкая девчонка из Бруклина.       Пирсон не уходил. Он на мгновение задержал на мне взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие, которое он так старательно прятал за маской усталого циника.       — Чего замученная такая? Что, кошмары? — спросил он тише. — Они тут у всех. Привыкай, Вэнс. У тебя их будет еще много. Это война, она не уходит, когда ты закрываешь глаза. — Он сделал паузу, затягиваясь сигаретой, огонек которой на секунду осветил его суровое лицо. — Слушай... если те три тела на яблоньке тебя так огорчили... может, ну его всё? Поедешь назад, в свой Бруклин. Сядешь в мастерской, ну или где ты там околачивались, будешь крутить гайки или шить платья, и постараешься забыть всё это, как дурной сон. Война — не женское дело, Вэнс. Ты это и сама знаешь. — Я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает холодная решимость.       — Вы же сами сказали, сержант, что я справилась. Я солдат, а не «женское дело».        — Сказал, — кивнул он, и в его голосе прозвучала горькая нотка. — И от этого мне ещё больше тошно . Жалко, что такая девка, как ты, может остаться здесь навсегда, под каким-нибудь безымянным крестом. — Я посмотрела ему прямо в глаза — твердо и без тени сомнения.       — Я не собираюсь умирать, сержант. Ни сегодня. Ни утром... ни завтра. У меня еще остались дела.       — Хорошо, — он бросил окурок и раздавил его подошвой сапога. — Тогда иди на пост. И смотри в оба.       — Так точно.       Я подхватила свою винтовку, чувствуя привычную тяжесть дерева и металла, и зашагала в сторону северной окраины, где в сером тумане затаился враг, ожидая рассвета. Сон отступил, оставив лишь холодный расчет и жетоны, мерно постукивающие по груди в такт моим шагам.       Тишина ночи была обманчивой, тяжелой, как мокрое армейское одеяло. Я шла по разбитой мостовой, стараясь не шуметь подковами ботинок. Холодный туман стелился по земле, скрывая воронки и обломки кирпичей. Дойдя до северного поста, я увидела сгорбленный силуэт Стайлза. Он сидел на перевернутом ящике из-под снарядов, вцепившись в свою винтовку так, словно она была единственным, что удерживало его в этой реальности. Его голова мерно опускалась всё ниже и ниже, пока подбородок не коснулся груди.       Я подошла почти вплотную и мягко, едва касаясь, положила ладонь на его плечо. Стайлз дернулся, вскидывая ствол, и его очки смешно съехали на кончик носа.       — А?.. Чего?.. — пробормотал он, щурясь и пытаясь сфокусировать взгляд в предрассветных сумерках.       — Тише, это я, — шепотом произнесла я, слегка надавливая на его плечо, чтобы он опустил оружие. — Иди поспи немного, Стайлз. Я тебя подменю. Сержант приказал.       Парень выдохнул с таким облегчением, будто я только что принесла ему весть об окончании войны. Он поправил очки и посмотрел на меня с нескрываемой благодарностью. Его лицо, испачканное машинным маслом и сажей, на миг осветилось слабой улыбкой.       — Ты мой ангел-хранитель, Джоан… — хрипло сказал он. — Честное слово. Если бы не ты, я бы точно свалился в ту воронку и заснул прямо в луже.       Он крепко сжал моё плечо на прощание — короткий жест солдатского братства — и, пошатываясь от усталости, побрел к разрушенным домам, где в относительной безопасности дремали остальные. Я проводила его взглядом, пока его фигура не растворилась в тумане, и осталась одна.       Я встала по стойке «смирно», вглядываясь в серую мглу, где затаился Мариньи. Ночной холод пробирал до костей, но он помогал не уснуть. Я чувствовала вес винтовки, чувствовала холод металла и шероховатость дерева. В голове снова и снова прокручивались лица братьев, но теперь они не пугали меня. Они были моим якорем. Моим «почему» я всё еще здесь.       Время тянулось медленно, как патока. Небо постепенно меняло цвет со свинцово-черного на грязно-голубой. Туман начал редеть, обнажая острые скелеты обгоревших зданий Мариньи. Город выглядел мертвым, но я знала: в этих руинах притаились «тигры» и немецкие снайперы, которые тоже ждали рассвета.       Вскоре за моей спиной послышались звуки просыпающегося лагеря. Тихий лязг котелков, приглушенная ругань, щелканье затворов — обычная симфония войны перед началом боя. Солдаты выходили из укрытий, щурясь на бледное солнце, которое никак не могло пробиться сквозь плотные тучи.       Мы собрались на центральной площади, если так можно было назвать этот пятачок, заваленный щебнем. Лица парней были серыми от недосыпа и пыли. Никто не шутил. Каждый знал, что сегодняшний день для многих станет последним.       Сержант Пирсон прошелся перед строем, его взгляд был острым, как бритва. Он проверил снаряжение, задержавшись на секунду перед каждым. Остановился и передо мной. Я выпрямилась, стараясь не показывать дрожи в руках — не от страха, а от утреннего холода и адреналина, который уже начал разливаться по венам.       — Сегодня мы закончим то, что начали, — негромко, но отчетливо произнес Пирсон. Голос его звучал надтреснуто, но в нем была сталь. — Последний рывок — и Мариньи наш. Дальше — дорога на Париж. Соберитесь, парни. И девчонка. Помните, за что мы деремся. Не подставляйтесь под пули зря, но и назад не отступайте.       Я посмотрела на своих товарищей. Стайлз, протирающий линзы очков подолом куртки. Дэниелс, проверяющий затвор своего «Гаранда». Зуссман, нервно поправляющий каску. И спокойный Айелло, выбрасывающий окурок… Мы все были разными, но сейчас мы были одним телом, одной машиной, которой предстояло вгрызться в этот проклятый город.       Солнце наконец показалось тонкой полоской на востоке, окрашивая дым над Мариньи в кроваво-красный цвет. Это был знак.       — По коням! — скомандовал Пирсон.       Я поудобнее перехватила винтовку, чувствуя, как жетоны под одеждой холодом коснулись кожи. «Ну что, мальчики... — мысленно прошептала я, глядя в сторону первых домов города. — Помогите мне выжить сегодня».       Путь к окраинам Мариньи не был долгим в милях, но каждый шаг по размокшей, истерзанной гусеницами земле казался бесконечным. Мы шли, вгрызаясь взглядами в придорожные кусты, ожидая, что любая тень вот-вот обернется вспышкой выстрела. Воздух дрожал от далекого гула артиллерии, и это ожидание первого минометного залпа давило на плечи сильнее, чем набитый патронами вещмешок.       Цуссман пристроился рядом, его плечо время от времени задевало моё. Он шел чуть прихрамывая, и я видела, как плотно сжаты его губы — он явно пытался скрыть боль.       — Ты как, Вэнс? — негромко спросил он, не отрывая взгляда от дороги. В его голосе не было дежурного любопытства, только искреннее беспокойство, которое на фронте ценится дороже золота. Я коротко взглянула на него, поправляя ремень винтовки, который уже натер шею до красноты.       — Почему спрашиваешь?       — Ну… просто… — он замялся, перепрыгивая через небольшую рытвину. — Нельзя, что ли? Да и выглядишь ты… как натянутая струна. Того и гляди лопнешь. — Я невольно коснулась пальцами того места на груди, где под формой лежали три жетона. Они были холодными и тяжелыми.       — Сам-то как? — я попыталась перевести тему, кивнув на его торс. — Бегаешь с ранением… так ведь и умереть недолго, Цуссман. Героем хочешь стать? Посмертно… — Тише добавила я. Он слабо усмехнулся, и на его бледном лице на мгновение проступили озорные ямочки, напоминавшие о том, что еще пару лет назад он был просто парнем со школьного двора.       — Я крепче, чем выгляжу, Джоан. Ты же знаешь. Нас так просто не возьмешь. — Я не выдержала и тихо рассмеялась, качнув головой.       — Ну да… Вас евреев не проймешь… — Саркастично добавила я. — Какие же вы мальчишки балбесы, все как один… Братья мои такие же финты выдавали. Помню, им ноги ломали на поле, а они всё равно в футбол ломились, зубами скрипели, но с поля не уходили. Дурацкое упрямство. — Цуссман оживился, его глаза заблестели от любопытства.       — Ничего не балбесы! Это воля к победе. А они у тебя тоже служат? К какой пехоте приписаны? Может, пересекались где в учебке? — Вопрос ударил под дых. В горле мгновенно пересохло, а язык стал непослушным и тяжелым, как кусок свинца. Я открыла рот, чтобы сказать… что? Что их пехота теперь — это шесть футов под землей? Что их война уже закончена?       — Ну… — выдавила я, чувствуя, как мир вокруг начинает замедляться.       Договорить мне не дали. Воздух над головой с противным, сверлящим свистом разорвала первая мина. А следом за ней — сухой, захлебывающийся стрекот МГ-42. Пули запели свою смертельную песню, выбивая каменную крошку из стен ближайшего сарая.       — В укрытие! Ложись! — взревел Пирсон, его голос перекрыл грохот разрывов.       Мы кубарем покатились к ближайшей стенке, а затем, пригибаясь к самой земле, перебежками рванули за массивные каменные заграждения — остатки чьего-то старого дома. Пыль и гарь мгновенно забили легкие.       — Слушать меня! — Пирсон прижался спиной к щербатому камню, перезаряжая пистолет. — Тернер поведет боевую группу прямо на площадь, оттянет их на себя. А мы засядем в той церкви. — Он резко ткнул пальцем в сторону серого, готического здания с полуразрушенным шпилем, которое возвышалось над дорогой. — Прикроем их сверху. Вопросы? Все!       — У меня вопрос… — неожиданно громко выкрикнул Стайлз, прижимая к груди свою винтовку, его очки запотели от тяжелого дыхания. Пирсон даже не обернулся, его лицо превратилось в маску из ярости и решимости.       — Копи их, Стайлз! Получишь звездочку. Вперед, шевелитесь! — С этими словами сержант первым выскочил из-за укрытия и рванул в сторону церкви под шквальным огнем. Стайлз на секунду замер, глядя ему в след, а потом с какой-то безумной, восторженной усмешкой обернулся к нам..       — Похоже, я ему нравлюсь!       И, не дожидаясь ответа, он с криком, в котором страх мешался с азартом, бросился догонять сержанта. Я переглянулась с Цуссманом, глубоко вдохнула горький воздух и, вскинув винтовку, выскочила из-за камней. Ступор прошел. На его место пришла холодная, звенящая пустота, в которой была только одна цель — выжить и дойти до этой чертовой церкви.       Воздух превратился в плотное, вибрирующее крошево из раскаленного свинца, известковой пыли и гари. Окрестности церкви оглашались остервенелым лаем винтовок и захлебывающимся рокотом пулеметов. Я прижалась щекой к холодному прикладу, ловя в прицел мелькающие тени в оконных проемах домов напротив. Каждый выстрел отдавал в плечо привычной, тупой болью, но я ее почти не чувствовала — адреналин выжигал все лишние ощущения, оставляя лишь ледяную концентрацию.       Вдруг над общим грохотом боя взмыл новый звук — высокий, надрывный вскрик, переходящий в хриплый стон. Я инстинктивно обернулась.       Всего в десяти метрах от меня, на открытом пятачке, по которому щедро «сеяли» немецкие стрелки, лежал наш парень. Он судорожно вцепился в колено, и я увидела, как сквозь пальцы, окрашивая изорванную штанину в густой рубиновый цвет, толчками бьет кровь. Его каска слетела, обнажив светлые, почти детские волосы, слипшиеся от пота.       — Блять! Помогите! Кто-нибудь! — его голос сорвался на хрип.       Мир вокруг словно замер на мгновение. Рассудок кричал: «Оставайся на месте! Сожрут!», но тело решило за меня. Я не думала о героизме, я просто не могла видеть этот взгляд, полный животного ужаса. Я вскочила, чувствуя, как воздух вокруг буквально закипает от пролетающих пуль.        — Черт! Куда полезла, дура?! Назад! — яростный крик Пирсона ударил в спину, но я уже не слышала его.       Ноги сами несли меня по битому кирпичу. Я рухнула на колени рядом с раненым, едва не влетев в него с разбега. Пули выбивали фонтанчики земли в считанных сантиметрах от моих локтей. Схватив парня за лямки амуниции на груди, я уперлась ногами в рыхлую землю и, издав нечеловеческий рык от напряжения, потащила его назад. Он был тяжелым, ахово тяжелым — сто пятьдесят фунтов живого веса плюс снаряжение, — но страх придал мне сил.        Мы буквально ввалились за невысокую каменную изгородь. Я тяжело дышала, легкие горели, словно в них плеснули кислоты. Не теряя ни секунды, я отбросила винтовку и потянулась к его поясу.       — Держись, парень, держись... — шептала я, скорее для себя, чем для него.        Пальцы скользили по окровавленной ткани. Я сорвала с его брюк тяжелый кожаный ремень и, обернув его выше раны на бедре, затянула изо всех сил. Солдат закричал, выгибаясь дугой от резкой боли, его лицо побелело до синевы, но кровотечение начало замедляться. Я зафиксировала пряжку, чувствуя, как руки дрожат от переизбытка чувств. Он приоткрыл глаза, глядя на меня со смесью боли и глубокого, немого признания.       — Я... я твой должник, рядовая... — прохрипел он, вцепляясь в мою ладонь ослабевшими пальцами.       — Потом сочтемся, — отрезала я, вытирая пот со лба окровавленным рукавом.       Я уже потянулась за своей винтовкой, чтобы вернуться к стрельбе, как вдруг земля под нами ощутимо вздрогнула. Низкий, утробный рокот двигателя, перекрывающий даже звуки разрывов, заставил волосы на затылке зашевелиться. Это не был обычный грузовик. Тяжелый лязг металла о металл и скрежет гусениц возвестили о приближении чего-то гораздо более опасного.       — Черт! БТР! — голос Пирсона сорвался на предупреждающий вопль. — Всем ложись! Головы вниз!       Я едва успела прижать раненого к самой земле и накрыть его своим телом, как из-за поворота, изрыгая пламя из пулеметов, выкатился немецкий полугусеничный бронетранспортер. Стальной зверь медленно разворачивал свою башню в нашу сторону.       Стальной зверь — немецкий полугусеничный бронетранспортер — медленно выползал из-за угла, подминая под себя обломки кирпичной кладки. Его пулемет не умолкал, выплевывая длинные трассирующие очереди, которые впивались в изгородь над нашими головами, выбивая искры и каменную крошку. Мы были зажаты. Если он подойдет ближе, нас просто перемелют в фарш.       — Его надо взорвать! — перекрывая грохот, крикнула я Пирсону. — Я могу зайти с фланга, через те руины, но вы должны заставить его пулеметчика смотреть в другую сторону! Прикройте меня! — Пирсон на секунду замер, его глаза, казалось, прожгли во мне дыру. Он оценил расстояние, риск и мою решимость.        — Хорошо! Но если подставишься под пули — лично пристрелю, чтобы не мучилась! — рявкнул он, уже перехватывая автомат. — Давай! Пошла, пошла!       Я выхватила гранату, пальцы привычно нащупали холодное кольцо. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Рывок. Я вылетела из-за укрытия, когда отделение открыло шквальный огонь по смотровым щелям БТРа. Мир сузился до одной точки — открытого кузова бронемашины. Пули свистели так близко, что я чувствовала их жар кожей, но я бежала, не чуя ног под собой.       Резкое движение рукой — чека вылетела с сухим щелчком. Я размахнулась и вложила в этот бросок всю свою злость, всю память о жетонах на груди. Граната по дуге влетела точно внутрь стального короба. Не дожидаясь взрыва, я рыбкой нырнула в глубокий кювет, вжимаясь в сырую землю и закрывая голову руками.       Секунда тишины — и оглушительный взрыв. Бронетранспортер содрогнулся, изнутри вырвался столб жирного оранжевого пламени и черного дыма. Боеприпасы начали детонировать, превращая машину в полыхающий костер.       — Да-а! Получай, тварь! — выдохнула я, чувствуя, как по лицу размазывается осевшая копоть.       Остатки немецкой пехоты, лишившись поддержки брони, начали отступать к площади. Мы продвигались короткими перебежками, используя каждый остов сгоревшей машины и каждую воронку. Наконец перед нами выросли массивные дубовые двери церкви.       — Все, улица чиста! Но расслабляться рано. Зачистить здание! — приказал Пирсон, жестом указывая направление.       Мы зашли внутрь. После грохота снаружи здесь царила пугающая, противоестественная тишина. Воздух был густым от пыли и запаха старого дерева. Высокие своды тонули в полумраке, а через разбитые витражи падали тусклые, косые лучи света, окрашивая пол в кроваво-красный и синий. Первыми, прикрывая друг друга, шли Пирсон и Дэниэлс.       — Где все? — шепотом спросил Стайлз, его голос гулко отразился от каменных стен. — Слишком тихо...       — Может, ушли, когда услышали, как мы разнесли их жестянку? — предположил Айелло, нервно водя стволом автомата по пустым рядам скамей.       Я подняла взгляд выше, к хорам и второму ярусу, где в тени прятались резные колонны. И тут мой глаз зацепился за короткую, хищную вспышку. Солнечный зайчик отразился от линзы прицела или стального ствола.        — Ага, как бы не так! Пригнись! — крикнула я, наваливаясь плечом на Айелло и сбивая его с ног.       В ту же секунду сверху ударила очередь. Пули прошили спинку деревянной скамьи там, где мгновение назад стояла голова Фрэнка. Церковь мгновенно превратилась в ад: звук выстрелов в замкнутом пространстве бил по ушам, как молот. Мы рассредоточились, ведя огонь вслепую по верхним галереям. Гильзы со звоном рассыпались по мраморному полу, смешиваясь с осколками цветного стекла.       Через несколько минут все стихло. Последний вражеский стрелок свалился вниз, тяжело рухнув на ступени алтаря.        Дэниэлс тяжело дыша, подбежал к массивным дверям черного входа, которые выходили на площадь, и осторожно приоткрыл их, чтобы оценить обстановку. Его лицо тут же помрачнело.       — Крауты сбивают наши истребители... — глухо произнес он.       Я подошла ближе и увидела в небе над Мариньи страшную картину: американские самолеты, идущие на низкой высоте, попадали в огненную сеть. В небе распускались черные бутоны разрывов зенитных снарядов. Один самолет, объятый пламенем, сорвался в штопор, оставляя за собой густой шлейф дыма. Пирсон обернулся к нам, его лицо было жестким, как гранит. Он уже принял решение.       — Так, слушай мою команду. Цуссман, Айелло — бегом, займетесь зенитками. Нам нужно заткнуть эти пушки, пока они не перебили всех наших парней в воздухе. — Затем он перевел взгляд на меня и Дэниэлса.       — Вэнс, Дэниэлс — вы за мной. Поднимаемся на колокольню. Будем прикрывать их сверху и снимать любого, кто решит подойти к зениткам со спины.       — Так точно! — в унисон ответили мы.       Я проверила магазин винтовки. Руки уже не дрожали. Предстояла долгая работа, и на этот раз цена промаха была слишком высока — жизни тех пилотов, что сейчас горели в небе над нами.       — Надеюсь, вы не боитесь высоты, — бросил Пирсон, когда мы подошли к узкой лестнице, уходящей в темную высь колокольни. Ступени выглядели ненадежно: старое дерево, изъеденное временем и сыростью, скрипело под каждым шагом.       — Это что-то изменит? — с робкой надеждой в голосе спросил Стайлз, глядя вверх, где в проемах гулял холодный ветер.       — Нет, — твердо отрезал сержант, даже не обернувшись. — Шевелитесь.       Мы карабкались вверх по трухлявым перекладинам, чувствуя, как с каждым метром воздух становится холоднее, а звуки боя внизу — глуше. Когда мы, наконец, выбрались на верхнюю площадку, у меня перехватило дыхание. Вид был завораживающий и страшный одновременно: отсюда вся Франция казалась лоскутным одеялом, прошитым огненными нитями трассирующих пуль и затянутым черными узлами дыма.       — Чего встала? — голос Пирсона, резкий, как выстрел, вернул меня в реальность. — Хватай винтовку и стреляй!       Я тряхнула головой, отгоняя оцепенение, и подобрала оставленную кем-то снайперскую винтовку Спрингфилд. Оптический прицел слегка поблескивал на свету. Устроившись за каменным парапетом, я прильнула к прикладу, ловя в перекрестье крошечные фигурки немцев, которые пытались отсечь наших ребят от зениток.       Мы методично поливали свинцом площадь. Слышно было только мое прерывистое дыхание и сухой лязг затвора после каждого выстрела. Я навела прицел на группу солдат, укрывшихся за баррикадой... Выдох. Спуск. Пуля ушла в цель, и я вздрогнула от неожиданности: одна пуля прошла навылет через голову первого немца и вошла точно в лоб второму, стоявшему за ним. Я издала нервный, почти истерический смешок. Адреналин ударил в голову.       — Охренеть... сразу двоих одной пулей!       — Неплохо, Вэнс! Продолжай в том же духе! — бросил Пирсон, не отрываясь от своего прицела. Его редкая похвала была лучше любой медали.       Я снова прильнула к прицелу, сканируя площадь, и вдруг сердце пропустило удар. На дальней позиции я заметила движение, которое не предвещало ничего хорошего. Еще одна зенитная пушка, которую мы не заметили раньше, начала медленно разворачивать свой длинный, хищный ствол. И немец за расчетом не целился в самолеты. Он смотрел прямо на нас. Ствол медленно поднимался, фиксируя траекторию.       — Сэр! Зенитка целится прямо в башню! — истошно закричала я, вскакивая на ноги.       — Все наружу! Живо! — проревел Пирсон.       Мир взорвался. Оглушительный грохот снаряда, попавшего в каменную кладку всего парой метров ниже нас, заставил колокольню содрогнуться, как живое существо. Я отпрыгнула в сторону, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Огромный бронзовый колокол, сорвавшись с креплений, с жутким гулом пролетел мимо меня и Дэниэлса, едва не раздавив нас в лепешку.       Очередной снаряд прошил башню насквозь. Я увидела, как одного из наших солдат, стоявшего у лестницы, буквально разорвало на куски. Осколки камня и плоти брызнули мне в лицо. Я вскрикнула, задыхаясь от пыли и ужаса, и попятилась назад, едва не свалившись в пролом.       — Вэнс! Дэниэлс! Поднимайте свои задницы! Бегом вниз, пока эта конура не сложилась! — Пирсон схватил меня за лямку рюкзака, рывком заставляя подняться. Дэниэлс подхватил меня под локоть, и мы кубарем скатились по полуразрушенным ступеням.       Мы бежали по коридорам церкви, которые рушились прямо за нашими спинами. Гул взрывов смешивался со скрежетом падающих балок. Дэниэлс первым выскочил через боковой выход на улицу, я была прямо за ним. Но в какой-то момент я замешкалась — тяжелый обломок потолка рухнул прямо передо мной, преграждая путь. Стены начали заваливаться внутрь.       «Это конец», — промелькнуло в голове. Но тут чья-то железная хватка сомкнулась на моем предплечье. Пирсон с силой дернул меня на себя, буквально вырывая из-под лавины бетонного крошева. Мы оба вывалились наружу, и сержант в последний момент успел перекатиться, когда вход в церковь окончательно завалило.       Я лежала на битом кирпиче, жадно глотая пыльный воздух, легкие горели. Над нами все еще кружили самолеты, а земля дрожала. Пирсон медленно поднялся, отряхивая копоть с формы. Он навис надо мной, его лицо было перекошено от ярости и напряжения.       — Скажи мне, Вэнс, ты видишь у меня за спиной крылья?! — закричал он, сжимая кулаки.       — Нет, сэр... — прохрипела я, пытаясь прийти в себя.       — Правильно! Это потому, что я тебе, мать твою, не гребаная крестная фея! — его голос сорвался на рык. — Черт возьми, я потерял хороших людей в этой дыре! — Он тяжело выдохнул, оглядывая выживших. Его глаза сузились, превратившись в две ледяные щели. — Так, слушайте сюда. Собраться! У нас еще остались недобитые пушки. Нам нужно взорвать те орудия, иначе вся эта бойня была напрасной. Вперед! Живо!       Я поднялась, чувствуя, как по лицу течет струйка крови, смешанная с грязью. Страх никуда не делся, но слова Пирсона, его грубая, жесткая манера держать нас в узде, странным образом вернули мне ясность ума. Я перехватила винтовку поудобнее и пошла вслед за ним в густой дым, застилавший площадь.       — Я не вижу Цуссмана! — крик Дэниэлса прорезал хаос боя, полный отчаяния и страха за друга. Рональд метался взглядом по задымленной площади, едва не подставляясь под пули.       — Он вернется! Держать точку, всем ясно?! — проревел Пирсон, его голос перекрывал даже грохот недалеких разрывов. Сержант был непоколебим, как скала, хотя вокруг него разверзся настоящий ад.       Боже, как же мне надоела эта бесконечная канонада. Уши заложило, в голове стоял противный гул, а каждый выстрел отзывался тупой болью в висках. Больше всего на свете я сейчас хотела тишины. Всего одну минуту покоя, чтобы не слышать криков и свиста свинца. Я машинально стерла липкую, уже подсыхающую кровь со лба, размазывая её вместе с грязью по лицу. Останавливаться нельзя. Я снова вскинула автомат, ловя в прицел серые мундиры, мелькающие в развалинах. Рядом выругался Стайлз. Его карабин издал противный металлический лязг и замолчал.       — Сука, не стреляет! Заело! — он в панике дергал затвор, пока немцы перебегали к следующему укрытию. Я среагировала мгновенно.        — На, держи мой! — я буквально всучила ему свой безотказный автомат и силой вырвала из его рук заклинившее оружие.       Перекатившись за обломок стены, я принялась за работу. Пальцы, несмотря на дрожь от усталости, действовали четко. Я резко оттянула затвор назад и заблокировала его — так и есть, «печная труба». Гильзу перекосило, и она намертво зажала механизм. Одним резким движением я выбила застрявшую латунную гильзу ножом, проверила патронник на наличие мусора, резко отпустила затвор и с силой хлопнула ладонью по магазину, загоняя его до упора. Тяжелый щелчок металла возвестил о том, что оружие снова готово убивать. Я вскинула починенную пушку и дала короткую очередь, сбивая спесь с наседающего врага.        — А ты не промах, Вэнс! — крикнул Стайлз, округлив глаза от моей скорости.       — А то! Бруклин и не такому учил! — бросила я, чувствуя, как азарт боя на миг вытесняет усталость. Постепенно стрельба начала стихать. Неприятель, подавленный огнем наших зениток и решительным отпором, начал оттягиваться вглубь города. Из пелены серого, едкого дыма, кашляя и пошатываясь, показалась знакомая фигура.       — Цуссман! — Дэниэлс бросился к нему, хватая за плечи, словно проверяя, настоящий ли он.       — Я жив... жив, отцепись, — прохрипел Роберт, слабо улыбаясь.       Я коротко кивнула Цуссу, чувствуя, как в груди разливается облегчение. Он заметил мой взгляд и ответил усталой, но искренней улыбкой. Мы выстояли. В этот момент к нашей группе подошел лейтенант Тернер. Его лицо было бледным от пыли, но взгляд светился гордостью.       — Молодцы, ребята... Вы отдали все силы. Обратили в бегство этих гадов. Вы чертовски годные солдаты, они отлично справились, сержант, — произнес он, обращаясь к Пирсону.       Пирсон, вопреки своей обычной манере ворчать, лишь коротко кивнул и показал большой палец — редчайший жест одобрения от этого человека. Я невольно усмехнулась, глядя на эту сцену.       — От тебя особенно похвально, Вэнс, — голос сержанта заставил меня вздрогнуть. Он подошел ближе, рассматривая меня.       Я знала, как выгляжу: серая от штукатурки, лицо в разводах копоти и крови, форма превратилась в рванье. Наверное, я больше походила на призрака из руин, чем на человека. Но в моих глазах все еще горел огонь.       — Ты справляешься выше всех ожиданий. Майор был прав насчет тебя... — Тернер мягко кивнул мне, и я ответила ему благодарной улыбкой. — Видите, сержант? Может, вы в них всё-таки ошиблись, — добавил лейтенант, бросив взгляд на Пирсона. Пирсон на мгновение замолчал, обводя нас взглядом.       — Вы скрывали таланты, парни. Видимо, я слишком мало от вас требовал, — в его голосе промелькнула тень иронии. — Теперь мы посмотрим, на что вы способны в настоящем деле... И ты, Вэнс... — он задержал на мне взгляд. — Может быть, у тебя и правда стальные яйца. Может тебе тут самое место. С этими словами он резко развернулся и ушел командовать перегруппировкой.        — Принеси ему голову Гитлера на блюдце — он заноет, что оно недостаточно блестит, — иронично подметил Дэниэлс, глядя ему вслед. Мы с Цуссманом негромко рассмеялись. Это была та самая разрядка, которая была нам необходима.       — Ну... это уже успех, — сказала я, перехватывая винтовку.        Взвод начал движение вперед, уходя с залитой кровью площади. Впереди был долгий путь, но сейчас, под затихающий гул далеких орудий, мы наконец сможем отдохнуть…