Первая пехотная

30 ноября 1941 года. Бруклинский вокзал.

      Перрон представлял собой живое воплощение тревоги и надежды. Огромный железный зверь — паровоз — тяжело дышал густым паром, который окутывал перрон серым саваном. Воздух здесь был особенным: едкий угольный дым смешивался с металлическим привкусом ржавчины, запахом мокрой шерсти шинелей и дешевого табака, который нервно курили сотни мужчин. Сквозь величественные стеклянные своды, исчерченные копотью, пробивался бледный, почти призрачный свет уходящей осени. Он ложился на плечи парней в оливковой форме, превращая их в бесконечное море, волнующееся перед бурей.       Официально Америка еще пребывала в хрупком сне нейтралитета, но этот сон уже был прерывистым и кошмарным. Мобилизация, как невидимый гигант, запускала руки в каждый бруклинский дворик, забирая тех, кто еще вчера играл в бейсбол или танцевал на вечеринках.       Мы стояли тесной группой — маленький, испуганный островок семьи Вэнс посреди этого грохочущего человеческого океана. Отец казался высеченным из камня: он стоял прямо, расправив плечи, но я видела, как глубоко залегли тени под его глазами. Подросший Томас то и дело поправлял свою кепку, стараясь подражать старшим, в его глазах еще плескался восторг перед военной романтикой, не омраченный пониманием того, что за ней стоит.       Мои братья... в этих новых, хрустящих мундирах они вдруг стали казаться мне чужаками. Ткань еще пахла интендантским складом, а пуговицы сияли так ярко, что было больно смотреть. Я судорожно вцепилась в локоть Дэниела, чувствуя под пальцами грубую, колючую шерсть его рукава.       — Дэниел… ты только пиши нам. Каждый раз, как выдастся свободная секунда. Обещай мне, — мой голос дрогнул, несмотря на все усилия казаться сильной.       Он обернулся и снисходительно усмехнулся. Эта его кривая, мальчишеская улыбка не раз выручала его из передряг в Бруклине. Дэн небрежно взъерошил мне волосы — жест, который всегда приводил меня в ярость, но сейчас я готова была отдать всё, чтобы он повторял его вечно.       — Да ладно тебе, сестренка, — в его голосе звенела та самая невыносимая юношеская беспечность, которая бывает только у тех, кто еще не видел смерти. — Что со мной станется? Это же Гавайи, Перл-Харбор! Океан, пальмы, вечное лето и скучные патрули. Это просто огромная военно-морская база, там сейчас в сто раз безопаснее, чем в наших подворотнях. Вот за Рида я бы переживал, этот книжный червь вечно найдет способ во что-нибудь вляпаться.       Рид, который в этот момент поправлял ремень своей сумки с ярким красным крестом, лишь сухо фыркнул. Он выглядел более собранным, серьезным, словно уже примерил на себя ответственность за чужие жизни.       — Хватит паясничать, Дэн, — отозвался Рид, поправляя очки. — Я еду на учения, буду практиковаться. К тому же, я военный медик. Врачи всегда в почете, нас берегут как зеницу ока. Так что выдохни, малявка. Мы вернемся раньше, чем ты успеешь соскучиться.       Отец сделал шаг вперед. Его тяжелые, мозолистые ладони легли на плечи сыновей, как невидимое благословение и одновременно — как попытка удержать их еще на миг. В его взгляде читалась такая невысказанная мука, которую мужчины прячут за суровостью.       — Ну всё, — голос отца прозвучал глухо, словно из колодца. — Целуйте сестру, и по коням. Состав не будет ждать ваших нежностей.       Парни обняли меня по очереди. От них пахло домашним мылом, крахмалом и чем-то неуловимым — запахом уходящего детства. Затем Дэн повернулся к Томасу. Он крепко, по-мужски обхватил младшего брата за плечи, и на мгновение его лицо стало пугающе серьезным.       — Слушайся отца и сестру, мелкий. И не смей ей перечить, пока нас нет. Понял?       — Так точно, — Томас вытянулся в струнку, его голос прозвенел от гордости и преданности. Рид тоже обнял младшего, шепнув ему что-то на ухо, от чего Томас шмыгнул носом, но сдержался и не заплакал.       — И помните оба, — отец снова обвел взглядом Дэниэла и Рида, и в его голосе зазвучал металл, — не смейте опорочить имя Вэнс. Служите так, чтобы нам не было стыдно смотреть соседям в глаза. И возвращайтесь с честью.       — Да, отец, — ответили они в унисон, и в этот момент я увидела в них не своих братьев, с которыми дралась за последний кусок пирога, а солдат.       — Ну, с Богом, милые... — прошептала я одними губами.       В этот миг проводник пронзительно, почти болезненно свистнул. Огромный состав вздрогнул, лязгнув стальными сцепками, и по перрону пошла вибрация. Поезд медленно, нехотя пришел в движение.       Я стояла и смотрела вслед уходящим вагонам, пока густой серый дым не проглотил машущие руки моих братьев. В голове, словно спасательный круг, крутилась одна и та же мысль: «И вправду, чего я так нервничаю? Один — в лесах на мирных учениях, другой — в солнечном раю на Перл-Харборе. Начало декабря... всё будет хорошо».       На календаре было 30 ноября 1941 года. До конца мирной жизни оставались считанные часы. Я еще долго смотрела на тяжелое, затянутое свинцовыми тучами небо Бруклина, совершенно не подозревая, что ровно через неделю, 7 декабря, само наше представление о мире разлетится в щепки, и жизнь семьи Вэнс изменится навсегда.

20 августа 1944 года. Фалез, Франция.

      Воздух Франции, когда-то пахнущий яблоками и морским бризом, теперь был пропитан тяжелым, удушливым ароматом гари, разлагающегося железа и поднятой сотнями сапог известковой пыли. Я сидела на перевернутых деревянных ящиках из-под боеприпасов, чувствуя, как чешется кожа от невыносимой жажды и пота. Мои пальцы, перепачканные оружейной смазкой и французской грязью, непроизвольно подрагивали.       В такие редкие минуты затишья память становилась моим единственным убежищем и одновременно моей личной пыткой. Я закрывала глаза и снова видела тот серый перрон Бруклинского вокзала в ноябре сорок первого. Чистые шинели братьев, их обещания, их смех... Тогда война казалась нам приключением, далеким громом за горизонтом. Теперь же я сама была в самом эпицентре этой бури, и от той бруклинской девчонки осталась только фамилия на жетоне и горькое умение выживать. Никогда не забуду их лиц в тот день. Никогда.       — Эй, Джо, не засыпай на посту, — раздался рядом хриплый голос Дэниелса.       Он и Цуссман, обливаясь потом, таскали тяжелые ящики с провизией и патронами. Я попыталась встать, чтобы помочь — совесть не позволяла сидеть без дела, когда парни надрывались, но Роберт только качнул головой.       — Сиди уж, Вэнс. Мы еще не настолько одичали, чтобы позволять тебе надрывать спину, когда рядом два таких атланта, — усмехнулся Цуссман, вытирая лоб грязным тыльным боком ладони. — Отдыхай, пока дают. Считай это рыцарским жестом.       Я не стала спорить. Силы были на исходе, и эта короткая пауза казалась бесценным подарком. Я просто смотрела, как они работают, чувствуя к этим двоим ту странную, почти родственную привязанность, которая рождается только в окопах.       — Что-то назревает… — вдруг произнес Дэниелс, замедлив шаг и глядя куда-то в сторону штабных палаток.       — Согласен. Девис приехал, — отозвался Цуссман, ставя ящик на землю. — А если прилетает старик Девис, значит, кому-то скоро будет очень жарко.       Я проследила за их взглядами. Неподалеку, у края дороги, генерал Девис о чем-то напряженно беседовал с лейтенантом Тернером и сержантом Пирсоном. Мой взгляд невольно задержался на последнем.       Пирсон. Человек-кремень, человек-шторм. Он вызывал во мне целую бурю противоречий. С одной стороны, он был невыносим: его грубость граничила с жестокостью, его приказы были сухими и беспощадными, а недовольство — вечным. Но с другой… я видела, как он смотрит на нас после боя. За этой маской тирана скрывался человек, который брал на себя всю тяжесть решений, чтобы мы могли дожить до следующего рассвета.       И, черт возьми, если отбросить войну… он был дьявольски хорош собой. Высокий, широкоплечий, с резкими, словно высеченными из гранита чертами лица. В Бруклине такие парни были королями танцполов, за ними девчонки бегали толпами, ловя каждый взгляд. Его грубость даже придавала ему какой-то дикой, мужской привлекательности. В нем чувствовалась такая мощная опора, что рядом с ним страх отступал, сменяясь уверенностью. А его глаза… «Прекрати, Джо! — одернула я себя, встряхнув головой. — О чем ты думаешь среди трупов и руин? Он же бесит тебя до зубовного скрежета!»       — Эй, Джоан… — Цуссман прервал мой внутренний диалог, хитро прищурившись.       — А? — я вздрогнула, надеясь, что не покраснела.       — Скажи-ка… ты чего это такая задумчивая всю неделю? Будто не здесь, а где-то за океаном витаешь.       — Я? Да нет… просто… устала, наверное, — я постаралась придать голосу безразличие.       — Да ладно тебе! Небось, о женишке каком-нибудь мечтаешь? Оставила в Бруклине какого-нибудь красавчика-бухгалтера, который пишет тебе стихи? — Цуссман не унимался, явно пытаясь разрядить обстановку.       — А тебе-то что? — ядовито парировала я, вскинув бровь. — Ревнуешь, что ли? Или на свиданку меня хочешь пригласить? — Цуссман картинно прижал руку к сердцу…       — Может, и хочу! А ты что, пойдешь?       — А пойду, — я позволила себе слабую улыбку. — Только чур платишь ты. И не армейским сухпайком, а настоящим ужином в лучшем ресторане Нью-Йорка. — Парни дружно усмехнулись.        — Слышь, Цусс! А как же твои хваленые француженки? — подмигнул Дэниелс. — Ты же говорил, что у них «особый шарм».       — А на кой мне их шарм, когда у нас тут своя, бруклинская красотка с характером? — Цуссман рассмеялся, и я не выдержала, засмеявшись вместе с ними. Это был чистый, редкий момент радости перед тем, как всё снова превратится в ад.       — А как твоя… Хэйзел? Кажется, так её зовут? — спросила я Дэниелса, переводя тему на его жену. Лицо Рональда сразу смягчилось, в глазах появилась та особенная теплота, которая бывает только у любящих людей.       — Давно не писала… почта в последнее время работает паршиво. Но в последнем письме говорила, что всё в порядке. Так что…       Дэниелс не успел закончить. Тишину момента разрезал рев моторов. К лагерю подкатила колонна британских и французских бронемашин. Пыль взметнулась столбом, скрывая солнце. Солдаты в непривычной форме начали выпрыгивать из транспортов, повсюду зазвучала быстрая французская речь и сухие британские команды.       Из одной машины вышла женщина в строгой форме и с волевым лицом. Лидер сопротивления? Женщина! Вот это да…        — Ничего себе, лягушатники подтянулись… — присвистнул Цуссман.       Они долго и напряженно совещались с Девисом и Тернером. Я видела, как Пирсон нервно постукивает пальцами по рукояти ножа. Наконец, его взгляд нашел меня в толпе, и раздался тот самый резкий, пронзительный вскрик, от которого у меня всегда срабатывал рефлекс «смирно»:       — Вэнс! Живо сюда!       Я поднялась, кивнула парням — «мол, началось» — и быстрым шагом направилась к командованию, стараясь придать походке уверенности.       — Сэр, рядовая Вэнс по вашему приказанию прибыла! — я замерла перед офицерами.       Тернер посмотрел на меня, его лицо было бледным от усталости, но глаза горели решимостью. Он протянул мне помятый снимок, сделанный авиаразведкой. На нем отчетливо виднелся стальной монстр — длинный, ощетинившийся орудиями бронепоезд, похожий на зловещую змею, застывшую на рельсах.       — Знаешь, Вэнс, как остановить эту чертову машину до того, как она съедет с рельс и подорвет половину Европы? — голос Тернера был тихим, но в нем слышался металл.       Я взяла фотографию из рук Тернера. Бумага была плотной, чуть глянцевой и пугающе холодной на ощупь, словно она уже впитала в себя стальной холод этого призрачного состава. На снимке, сделанном с высоты птичьего полета, бронепоезд выглядел как колоссальное чешуйчатое насекомое, застывшее на тонких нитях путей. Тяжелые башни с орудиями, бронированные плиты, скрывающие мощные двигатели — это была передвижная крепость, способная стереть с лица земли целый город.       В горле пересохло. Воздух вокруг штабного стола, пропитанный запахом махорки и дешевого армейского кофе, внезапно стал слишком густым. Я почувствовала на себе тяжелый, испытующий взгляд Пирсона. Он не просто смотрел — он препарировал меня, пытаясь понять, не дрогну ли я под весом этой задачи. В его глазах, темных и глубоких, как воронки от снарядов, читалось странное ожидание: он словно вызывал меня на дуэль, требуя профессионализма, а не девичьих страхов.       — Хорошая шутка, сэр… — выдавила я из себя слабую улыбку, надеясь, что это всего лишь проверка на стрессоустойчивость. Голос прозвучал чуть тоньше, чем мне хотелось бы. Тернер даже не улыбнулся. Его лицо, исчерченное морщинами усталости и ответственности, осталось неподвижным, как маска.       — Я похож на человека, который шутит, Вэнс? — его вопрос ударил хлестко, как выстрел в тишине.       Я сглотнула, переводя взгляд с лейтенанта на замершего рядом Пирсона. Сержант едва заметно прищурился, и этот его жест заставил меня мгновенно подобрать все лишние эмоции. В Бруклине я научилась распознавать угрозу за секунду до удара. Здесь, во Франции, Пирсон был этой угрозой — постоянным стимулом быть лучше, быстрее, сильнее.       — Вообще нет, сэр… — честно ответила я, выпрямляя спину.       — Так и что?       Я снова впилась глазами в снимок, заставляя свой мозг работать так, как учили на ускоренных курсах техников. Взгляд зацепился за специфические конструкции вдоль путей, едва различимые на зернистом фото.       — А… ну… да… его можно остановить, — начала я, и с каждым словом мой голос обретал утраченную твердость. — Видите эти опоры? По рельсам идет ток. Это не просто паровоз, это гибридная система. Если обесточить систему, автоматика заблокирует поршни и тормозные колодки. Он встанет как вкопанный, превратившись в груду мертвого железа.       — Молодец, девчонка, быстро соображаешь, — раздался рядом новый голос, бархатистый и с мягким, тягучим акцентом.       Я обернулась. Рядом с Тернером стоял француз. Он был по-настоящему красив той особой, опасной красотой, которая бывает у людей, живущих в подполье. Темные глаза искрились умом, а легкая небритость и небрежно повязанный шарф придавали ему вид романтичного героя, только вот тяжелый автомат на плече быстро возвращал в реальность. Он смотрел на меня с нескрываемым интересом и уважением.       — Сможешь это сделать? — спросил он, чуть подавшись вперед. Я прикусила губу, прикидывая варианты.       — Смотря откуда… просто так, из чистого поля, нет. Нужно добраться до распределительного узла. Если бы была подстанция, питающая этот сектор…       — Приведем тебя куда надо, — твердо перебил он, и в его взгляде мелькнула стальная решимость. — Мы знаем каждый дюйм этих лесов. Мои люди обеспечат проход.       Я снова посмотрела на фото, затем на Тернера и, наконец, на Пирсона. Сержант хранил молчание, но я видела, как он едва заметно кивнул, словно одобряя мой план. Это молчаливое признание обожгло меня сильнее, чем любой приказ.       — Тогда… да, — я выдохнула, чувствуя, как внутри разгорается холодный азарт. — Думаю, да. Я его вырублю.       — Работаем, — коротко отрезал Тернер, сворачивая карту.       Мир вокруг мгновенно пришел в движение. Солдаты начали проверять амуницию, французские партизаны запрыгивали в кузова грузовиков. Я стояла посреди этой суеты, сжимая в кармане фотографию.       Когда лейтенант Тернер отвернулся к картам, а шум подготовки к операции заполнил пространство вокруг, я инстинктивно потянулась рукой к вырезу куртки. Это был машинальный жест, ставший для меня своего рода молитвой — коснуться холодного металла жетонов, чтобы почувствовать связь с теми, кто уже не мог ответить.       Пальцы нырнули под ткань, но вместо привычного веса двух стальных пластинок я ощутила лишь одну. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдавая в виски тяжелым молотом. На цепочке висел только жетон Рида.       — Черт... — выдохнула я, и голос мой сорвался на испуганный шепот.       Мир вокруг перестал существовать. Я начала лихорадочно ощупывать карманы, подкладку куртки, воротник, едва ли не выворачивая ткань наизнанку. Паника, острая и липкая, как прилив в шторм, накрыла меня с головой. Этот жетон — жетон Дэниела — был не просто куском штампованной стали. Он был его голосом, его последним вздохом, его обещанием вернуться, которое я теперь несла за него. Потерять его означало потерять брата во второй раз, стереть его имя из этого мира навсегда.       Я уже развернулась, готовая броситься назад, к реке, где мы стояли лагерем, плевав на приказы и надвигающуюся тьму, как вдруг дорогу мне преградила высокая фигура.       — Это ищешь? — голос Пирсона прозвучал неожиданно спокойно, без его привычной язвительности.       Я замерла. Сержант стоял прямо передо мной, и в его протянутой руке, на широкой ладони, поблескивал серебристый прямоугольник. Тот самый. С именем, которое я видела во сне каждую ночь.       — Нашел у реки, на камнях, — продолжал он, глядя на меня сверху вниз своим непроницаемым взглядом. — Видимо, обронила, когда умывалась. В следующий раз проверяй цепочку, Вэнс. На войне вещи имеют привычку исчезать бесследно.       Я дрожащими пальцами забрала жетон. Металл был теплым — он согрелся от его ладони. Огромный ком, стоявший в горле, наконец провалился вниз, позволяя мне сделать судорожный вдох. Облегчение было настолько сильным, что на мгновение подкосились ноги.       — Спасибо, сэр... — пробормотала я, не поднимая глаз. — Огромное спасибо.       Я поспешно расстегнула цепочку, вернула жетон на место и спрятала их оба глубоко под одежду, прижав ладонь к груди, проверяя, плотно ли они прилегают к коже. Теперь они снова были вместе. Мои братья. Моя ноша.       — Муж? — вдруг спросил Пирсон.       Вопрос был коротким, сухим, но в нем прозвучало нечто, чего я раньше не слышала — не то любопытство, не то тень скрытого сочувствия. Я вскинула на него взгляд, удивленная такой прямолинейности.       — Что? — переспросила я, еще не до конца придя в себя от паники, и, честно говоря, не до конца поняв вопрос.       — Жетон. Мужа ждешь дома? — он кивнул на мою грудь, где под курткой скрывалась сталь.       — Брата, — ответила я коротко. — Не жду…        В его глазах на долю секунды мелькнуло что-то странное. Это было похоже на мимолетную вспышку узнавания или глубоко запрятанную старую боль. Он словно на мгновение снял свою железную маску, и за ней оказался человек, который знал цену этим жетонам не хуже моего. Но прежде чем я успела распознать эту эмоцию или хотя бы понять её, Пирсон снова стал прежним — жестким, холодным и неприступным.       Он ничего не сказал. Просто коротко кивнул, развернулся на каблуках и зашагал прочь, выкрикивая приказы солдатам, словно нашего разговора никогда и не было. Я постояла еще секунду, чувствуя, как холодный металл жетонов медленно остывает у меня на коже, забирая тепло моего тела. Пауза закончилась. Время сантиментов истекло.       — Работаем, Джо, — прошептала я самой себе, поправляя ремень винтовки.       Дело не ждало. Впереди был бронепоезд, подстанция и ночь, которая обещала стать самой длинной в моей жизни. Я развернулась и пошла к грузовикам, где Цуссман и Дэниелс уже вовсю перешучивались с французами.

***

Два часа спустя.

      Мы слились с тенями французского леса. Лес в этой части страны казался древним и недружелюбным, затянутым белесой дымкой, которая приглушала звуки и превращала силуэты деревьев в скрюченные фигуры часовых. Мы залегли на склоне, поросшем влажным мхом и папоротником. Земля была холодной, и этот холод постепенно пробирался под куртку, заставляя мышцы деревенеть, но никто не шевелился.       Рядом со мной, почти не дыша, замерли Кроули и Вивиан — лидеры сопротивления. В их глазах, привыкших к ночной охоте, читалась холодная сосредоточенность. Чуть поодаль расположились наши: Тернер, Пирсон, Айолло, Дэниэлс и Цуссман. Мы превратились в единый организм, ждущий своей добычи.       Тишину нарушил далекий, едва уловимый гул. Сначала он чувствовался не ушами, а костями — легкая дрожь земли, ритмичное биение далекого стального сердца. Гул рос, превращаясь в тяжелый рокот, и вскоре из-за поворота, разрезая туман тусклыми лучами прожекторов, показалось чудовище.       — Надо отдать должное краутам. Точны, как швейцарские часы, — негромко произнес Кроули, сверившись с хронометром. Его голос был сухим и деловым, как у бухгалтера, подсчитывающего убытки.       Поезд двигался медленно, с каким-то высокомерным достоинством. Это был не просто транспорт — это была воплощенная угроза. Огромные бронеплиты, покрытые заклепками, тускло поблескивали в лунном свете. Стволы зенитных орудий хищно смотрели в небо, а платформы прогибались под весом исполинских цилиндрических тел, укрытых брезентом.       — Никогда не видел поезда больше… и брони толще, — прошептал Дэниэлс. Я видела, как он крепче сжал приклад своей винтовки.       — Это не просто поезд, Рональд, — я подалась чуть вперед, всматриваясь в очертания груза. Мои глаза, натренированные узнавать технику по малейшим деталям, уже считали информацию. — Это бронепоезда с ракетами «Фау-2». Ракеты возмездия. Дальность полета — двести миль. Если они их запустят, Париж превратится в пыль, а от Лондона останутся руины.       Кроули бросил на меня быстрый, одобряющий взгляд. В его глазах мелькнуло уважение — он ценил тех, кто понимал истинный масштаб опасности.       — Да, Вэнс права. Именно поэтому этот состав не должен доехать до следующей станции, — подтвердил он. — Нам нужно обездвижить его.       Лейтенант Тернер обернулся к нам с Цуссманом. Его лицо в тени ветвей казалось высеченным из камня, но в голосе слышалась та отеческая строгость, которая заставляла нас идти за ним в огонь.       — Цуссман, Вэнс… Вы отлично сработались в Мариньи, поддерживая огнем. Сегодня нам понадобится та же слаженность.       — Надеть глушители! — резко, но негромко скомандовал Пирсон. Звук накручиваемой на ствол резьбы в этой тишине прозвучал как взвод затвора перед расстрелом.       Я достала свой «насадку» и аккуратно, стараясь не лязгнуть металлом, закрепила её на стволе. Пальцы слегка подрагивали, но не от страха, а от переизбытка адреналина.       — Джоан, — Кроули пододвинулся ближе, его голос стал мягким, почти доверительным. — Сейчас мы будем действовать как тени. Мы подведем тебя к распределительной станции настолько близко, насколько это возможно. Твоя задача — пробраться внутрь и аккуратно обесточить сектор. Без шума, без взрывов. Просто выдерни у этого зверя штепсель из розетки.       — Есть, сэр, — ответила я, проверяя нож на поясе и поправляя сумку с инструментами.       Я бросила короткий взгляд на Пирсона. Он проверял свой автомат, но я чувствовала, что он наблюдает за мной. Его молчание сейчас было весомее любых напутствий. Мы были готовы. Впереди была станция, враги и стальной монстр, которого мне предстояло укротить.       — Выдвигаемся, — выдохнул Тернер.       И мы растворились в темноте, двигаясь к своей цели. Сигнал к началу конца для этого поезда был дан.       Мы продвигались вперед, подобно теням, скользящим по краю реальности. Ночь стала нашим единственным союзником, а тишина — самым ценным товаром. Для парней из спецназа и Вивиан этот танец со смертью впритирку казался привычным: они двигались плавно, почти бесшумно, растворяясь в густой тере заброшенных построек.       Я же чувствовала себя неуклюжей. Каждый шорох гравия под ботинком казался мне громом, каждый вдох — предательски громким. Моя стихия — расчеты, техника, точный выстрел с дистанции, где враг — лишь точка в прицеле. Но здесь, в узких переулках, мир сузился до расстояния вытянутой руки. Нам приказали экономить патроны и не поднимать шум, а значит — в ход пошла холодная сталь.        Я видела, как впереди Пирсон и Кроули, словно два хищника, синхронно сняли часовых. Один резкий рывок, зажатый рот, сухой хруст — и тела обмякли, не издав ни звука. Мне стало не по себе. Я была намного меньше любого из этих мужчин, и мысль о том, чтобы навалиться на немецкого солдата и удержать его, казалась безумием.       Но случай не заставил себя ждать. Когда мы обходили приземистый каменный дом, заросший диким плющом, я заметила часового у задней двери. Он стоял к нам спиной, ковыряясь в зажигалке. На фоне остальных он казался щуплым, почти подростком в слишком просторной шинели.        «Я смогу. Я должна», — пронеслось в голове. Сердце заколотилось где-то в горле. Выдохнув остатки страха, я перехватила нож обратным хватом и, стараясь подражать походке Вивиан, метнулась вперед.       Ошибка стала очевидна в ту же секунду, когда мои пальцы коснулись его плеча. Немец оказался вовсе не хрупким — под шинелью скрывались жилистые мышцы и жесткая выучка. Вместо того чтобы упасть, он резко крутанулся, сбрасывая меня, как назойливое насекомое. Я едва не потеряла равновесие, но вцепилась в него мертвой хваткой.       Началась отчаянная, грязная возня. Это не было похоже на сцены из учебников. Мы тяжело дышали, катаясь по сырой земле. Его руки, пахнущие махоркой и оружейным маслом, железными тисками сомкнулись на моих запястьях, пытаясь отвести нож от своего горла. Он был сильнее. Намного сильнее. Я чувствовала, как его колено упирается мне в живот, вышибая дух. В его глазах, расширенных от ужаса и ярости, я видела отражение собственной смерти.       — Х-х-х... — выдавил он, пытаясь закричать.       Я вложила в следующий рывок всё: всю свою злость, весь страх за братьев, всю ненависть к этой проклятой войне. Уперевшись ботинком в стену дома, я навалилась на него всем весом и ударила коленкой в живот, и на мгновение его сопротивление ослабло. Этого мига хватило. Клинок с хлюпающим звуком вошел в мягкую плоть шеи.        Мир замер. Солдат дернулся, его хватка на моих руках ослабла, и он медленно, с каким-то тяжелым вздохом, затих под моим телом. Горячая, густая кровь толчками заливала мои пальцы, пропитывая рукава куртки.        Я несколько секунд просто сидела на нем, не в силах пошевелиться, глядя в его остекленевшие глаза. Руки била крупная дрожь. Поднявшись на неслушающихся ногах, я судорожно обтерла нож об его одежду и принялась нервно оправлять куртку, словно это могло вернуть мне самообладание.       И тут я увидела его.       Пирсон стоял в пяти шагах, прислонившись плечом к углу дома. Он даже не поднял свой автомат. На его лице играла странная, едва заметная полуулыбка — не добрая, а скорее оценивающая, холодная. Он просто стоял и смотрел, как я борюсь за свою жизнь, словно это было скучное представление в дешевом театре.       — Понравилось шоу? — выдохнула я, и мой голос задрожал от подступивших слез и ярости. — Нет бы помочь?! — Пирсон медленно отлепился от стены, окинув меня взглядом с головы до ног. В его глазах не было и тени раскаяния.       — А зачем? Ты и сама неплохо справилась, Вэнс, — произнес он своим низким, наждачным голосом. — Теперь ты знаешь, какова на вкус настоящая работа. Добро пожаловать в ад.       — Знаете что, сержант... — начала я, сжимая кулаки, готовая высказать ему всё, что я думаю о его методах воспитания и его чертовой улыбке.       Но в этот момент из темноты показался лейтенант Тернер. Он коротко махнул рукой, призывая к тишине. Гнев всё еще кипел во мне, обжигая внутренности, но дисциплина взяла верх. Я лишь бросила на Пирсона испепеляющий взгляд, полный искренней ненависти, и, стараясь не смотреть на тело у своих ног, пошла следом за отрядом.        Кровь на руках начала подсыхать, стягивая кожу, напоминая о том, что назад пути больше нет. Мы были почти у цели. Станция ждала.       Внутри подстанции пахло озоном, разогретым маслом и старой пылью. Это был мир, который я понимала: переплетение проводов, массивные медные рубильники и гул трансформаторов, вибрирующий где-то в подошвах сапог. Здесь я чувствовала себя хозяйкой положения.        Кроули замер у входа, придерживая тяжелую дверь, а Пирсон зашел следом, его фигура в полумраке казалась неестественно огромной и угрожающей. Он не сводил глаз с окна, затянутого металлической сеткой.       — Ну что, Вэнс? — Кроули приглушил голос, но в нем отчетливо слышалась надежда. — Сколько тебе нужно времени? — Я быстро окинула взглядом распределительный щит. Пальцы уже привычно потянулись к инструментам.        — Идеально… — прошептала я, чувствуя, как азарт инженера вытесняет страх. — Пять минут, и этот стальной червь превратится в груду мертвого железа. Сейчас мы его обесточим…       Я уже занесла руку над главным рычагом, прикидывая, какие цепи перерезать первыми, чтобы вызвать перегрузку, как вдруг тишину снаружи вспорол резкий, надрывный крик. За ним последовала сухая дробь автоматных очередей.       — Нас заметили! Новый план! — Голос Вивиан в радиостанции прозвучал как пощечина. — Переходим к открытому бою!       Гул поезда, который до этого был лишь фоновым рокотом, внезапно изменил тональность. Он стал выше, яростнее. Тяжелые поршни задвигались быстрее, выпуская клубы пара, которые окутали подстанцию серым саваном. Состав начал набирать ход, лязгая бронированными вагонами.       — Что?! — я застыла, не донеся кусачки до проводов. — Какой еще план?       — Поезд пошел слишком быстро! — крикнул Кроули, вскидывая автомат. — Мы не успеем обесточить пути, он проскочит сектор раньше, чем упадет напряжение! Уходим!       — Но… это же был весь смысл! Моя работа… — я растерянно посмотрела на щиток, который минуту назад был ключом к победе, а теперь стал бесполезным куском металла.       — Бросай железки, Вэнс! План сдох, пора выживать! — Пирсон грубо схватил меня за плечо и буквально выдернул из-за щитка, толкая к выходу.       — Блеск… — процедила я сквозь зубы, хватаясь за свой карабин. — Ну и на кой черт меня тогда вообще было брать? Чтобы я просто посмотрела на этот щиток?       — Стреляешь ты тоже неплохо, не прибедняйся! Давай вперед! — Пирсон практически вышвырнул меня из дверей подстанции прямо в хаос ночного боя.       Снаружи разверзся ад. Трассирующие пули прошивали туман, выхватывая из темноты мечущиеся тени. Кроули уже был внизу, поливая огнем немцев, высыпавших из казарм.        — Кроули, поезд уходит! Нельзя дать им скрыться в тоннеле! — заорал Тернер где-то справа.       Мы открыли ответный огонь, стараясь пробиться к насыпи. Воздух был наполнен криками, запахом пороха и визгом рикошетов. И тут, перекрывая грохот боя, раздался леденящий душу звук — яростный, гортанный лай.       — Собаки! — выкрикнул кто-то из парней.       Я обернулась и почувствовала, как кровь стынет в жилах. Из густого дыма, прижав уши к голове и скаля клыки, на меня неслись две огромные немецкие овчарки. В их глазах, отражавших вспышки выстрелов, не было ничего, кроме первобытной жажды вцепиться в горло.       Мир вокруг замедлился. Я видела каждую ворсинку на их шерсти, видела, как капает слюна с раскрытых пастей. Мой палец лежал на спусковом крючке, но я не могла нажать. Это не был солдат в каске. Это было живое существо, преданное, сильное… Я просто застыла, парализованная какой-то детской, нелепой жалостью.       — Вэнс, стреляй! Стреляй, черт тебя дери! — донесся до меня яростный крик Пирсона.       Первая собака прыгнула. Я в последний момент успела вскинуть карабин, используя его как перекладину. Тяжелое, мускулистое тело врезалось в меня, сбивая с ног. Я упала на спину, чувствуя на лице горячее дыхание зверя. Овчарка рвала зубами дерево приклада, пытаясь добраться до моего лица, я отчаянно упиралась, чувствуя, как силы покидают руки.       Два резких, сухих выстрела над самым ухом. Собака внезапно обмякла, навалившись на меня мертвым грузом. Её теплая кровь брызнула мне на щеку. Вторая овчарка, собиравшаяся прыгнуть, отлетела в сторону, сраженная еще одной пулей. Я судорожно выдохнула, отпихивая от себя тяжелую тушу зверя. Перед глазами всё плыло. Надо мной стоял Пирсон. Ствол его автомата еще дымился, а лицо было перекошено от гнева.       — Ты чего, ополоумела совсем?! — рявкнул он, хватая меня за шиворот и рывком поднимая на ноги. — Стрелять разучилась или решила в защитницу животных поиграть на поле боя?! Она бы тебе горло вскрыла через секунду!       — Никак нет, сэр… — выдавила я, вытирая лицо рукавом. Руки всё еще дрожали, а в груди зияла пустота. — Я… я просто…       — Мне плевать, что ты «просто»! — он ткнул пальцем в сторону уходящего поезда. — Здесь нет места сантиментам. Или ты убиваешь, или убивают тебя! Ну так стреляй!       Его слова подействовали как ледяной душ. Ярость — чистая, концентрированная ярость на саму себя и на этого человека — вытеснила оцепенение. Я перехватила карабин поудобнее, вскинула его к плечу и, поймав в прицел мелькнувшую впереди фигуру врага, плавно нажала на спуск.       — Есть, сэр! — бросила я через плечо, уже не глядя на него. Мы бежали к насыпи. Поезд не должен был уйти. Больше никаких пауз. Больше никакой жалости.       — Черт, поезд уходит! В машины, живо! — зычный голос лейтенанта Тернера перекрыл лязг металла и шипение пара.               Земля дрожала под ногами, когда состав, тяжело отдуваясь, начал набирать скорость, унося с собой тонны смертоносного груза. Мы бросились к джипам, стоявшим в тени деревьев. Цуссман и Дэниэлс на ходу запрыгнули в одну машину, а я, едва не поскользнувшись на мокрой траве, рванула к соседней.       — За руль, Вэнс! — рявкнул Пирсон, уже заскакивая в кузов к турели.       — О, какая честь, сержант, — огрызнулась я, прыгая на водительское сиденье и вцепляясь в руль. — Решили, что я лучше справляюсь с баранкой, чем с собаками?       — Не язви! Жми на газ, если не хочешь, чтобы этот чертов состав скрылся в лесу!       Я рванула рычаг, и джип, взревев мотором, сорвался с места. Это была безумная гонка. Мы неслись параллельно железной дороге, подскакивая на ухабах так, что зубы клацали друг о друга. Колеса месили грязь, швыряя ее в лобовое стекло, а прямо рядом с нами, всего в паре метров, неслась многотонная железная громадина.       Пирсон работал за турелью как заведенный. Ствол пулемета выплевывал языки пламени, срезая немецких стрелков, пытавшихся отстреливаться с открытых платформ поезда. Гильзы градом сыпались мне на плечи, а звон в ушах стал почти невыносимым.        — Ближе! Притирайся к колесам! — орал Пирсон, перекрывая грохот.       Я вывернула руль, чувствуя, как бок машины едва не касается движущихся стальных рычагов локомотива. Жар от топки обжигал кожу. Мы были у самого основания состава, там, где сцепка соединяла вагоны.       — Взрывай! Кидай заряд под колеса! — скомандовал он.       — Вы с ума сошли?! — закричала я, мельком взглянув на маркировку вагонов. — Там внутри боеприпасы! Есть шанс, что все бомбы детонируют сразу! Приказ был остановить поезд, а не превратить всю провинцию в воронку!       — Сука, выбора нет! — лицо Пирсона, залитое потом и гарью, выглядело демонически в свете пожаров. — Если он доедет до укреплений, погибнет весь полк! Взрывай, я сказал!       Я заскрипела зубами. Пальцы нащупали подготовленный заряд. Страх парализовал на мгновение — одна искра, одна ошибка, и мы разлетимся на атомы. Но голос Пирсона, злой и требовательный, не давал выбора.        — Прости нас, Господи… — прошептала я и швырнула бомбу прямо под катящиеся колеса платформы.       Мир взорвался.        Яркая вспышка на мгновение ослепила меня. Затем последовал страшный скрежет — это многотонный состав, сойдя с рельсов, начал буквально пожирать самого себя. Металл рвался, как бумага. Платформы громоздились одна на другую, вздымая тучи искр и земли. Повезло — основные бомбы в вагонах не сдетонировали, но инерция была чудовищной.       Наш джип подбросило, как игрушку. Я почувствовала, как машина кренится, мир перевернулся, и небо поменялось местами с землей. Глухой удар, звон разбитого стекла — и тишина, наполненная лишь шипением выходящего пара.       Когда я открыла глаза, во рту был вкус крови и пыли. Меня выбросило из машины на другую сторону насыпи. Обломки перевернутого джипа и искореженные куски вагона нависали надо мной, угрожая придавить окончательно. Пирсона нигде не было видно — нас разделило грудой дымящегося железа.       — Вставайте! Ну же, шевелитесь! — услышала я хриплый голос Цуссмана.       Я приподнялась на локтях, превозмогая тошноту. Дэниэлс лежал чуть поодаль, пытаясь прийти в себя, а Цуссман лихорадочно оглядывался, сжимая автомат. Вдруг из лесной чащи, окружающей пути, послышался хруст веток.       — Берегись! — крикнул Цуссман, вскидывая оружие.       Из тени выскочил немецкий солдат, выживший после крушения. Он вскинул винтовку, целясь в беззащитного Дэниэлса. Я потянулась за своим карабином, но поняла, что он остался где-то под обломками машины. Сердце пропустило удар.       Но выстрел прозвучал раньше, чем немец успел нажать на спуск. Солдат дернулся и мешком повалился в грязь.       Мы замерли. Из густого тумана и дыма медленно вышла женщина. Она была удивительно красивой даже в этой обстановке: волевое лицо, холодный взгляд и уверенные движения человека, который привык убивать. На ней была партизанская куртка, а в руках она крепко держала винтовку.       — За мной! Я отведу вас к вашему взводу, — произнесла она. Голос был низким, с мягким, но отчетливым французским акцентом. Цуссман недоверчиво прищурился, переводя взгляд с убитого немца на нее.       — Прости… а ты вообще кто такая? — спросил он, все еще не опуская автомат. Женщина едва заметно улыбнулась — уголком губ, в которых читалась горькая ирония войны.       — Друг. Идемте, если не хотите, чтобы сюда сбежались все немцы из округи.       Она развернулась и бесшумно, словно призрак, направилась в сторону леса. Нам ничего не оставалось, кроме как последовать за ней, оставляя позади пылающий скелет поезда.       Лес расступался неохотно, словно не желая выпускать нас из своих мрачных, пропахших сыростью объятий. Но вот впереди замерцали тусклые огни костров, прикрытые лапником, и послышался приглушенный говор. Мы вышли на партизанский лагерь — скрытое в густых зарослях прибежище тех, кто решил бороться до конца.       Среди теней я сразу узнала своих. Живые! Тернер, Айелло, Стайлз — они уже были здесь, вымотанные, покрытые сажей, но целые. Облегчение на мгновение перекрыло боль, но стоило мне остановиться, как тело решило напомнить о каждом ударе, полученном при падении.       Из темноты, со стороны одного из импровизированных штабных тентов, показался Пирсон. Его форма была разорвана на плече, лицо иссечено мелкими царапинами от битого стекла, но шел он твердо. Я ожидала очередного выговора, крика или холодного приказа, но, подойдя ближе, он остановился. Его взгляд — обычно жесткий и колючий, как проволока — на мгновение смягчился. В глубине его зрачков мелькнуло нечто, похожее на искреннее, почти болезненное беспокойство.       — Жива? — спросил он негромко. В этом коротком вопросе было больше веса, чем во всех его окриках за последние сутки. Я попыталась выпрямиться, но в боку предательски кольнуло, а перед глазами на секунду поплыли черные пятна.       — Вроде да… — выдавила я, чувствуя, как пульсирует разбитая губа. — Только кажется, будто по мне проехался весь состав…       — Поезд... — раздался резкий, как удар хлыста, голос француженки. Она стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и смотрела на нас с нескрываемым гневом. — Поезд надо было остановить, сержант! Остановить и захватить груз! Нам нужны были припасы, оружие, медикаменты… А вы превратили его в груду бесполезного горящего хлама!       Пирсон мгновенно «закрылся». Теплая искра в его глазах погасла, уступив место привычному ледяному безразличию. Он обернулся к ней, выпятив челюсть.       — Ага, только всё пошло не по плану, мадам, — процедил он сквозь зубы. — У нас не было времени на реверансы. Либо взрыв, либо этот состав довез бы свои пушки до фронта и смешал моих людей с землей. Я выбрал жизни своих солдат.       — Вы выбрали самый простой и разрушительный путь! — не унималась она, переходя на яростный шепот.       Я уже не слушала их перепалку. Голоса слились в невнятный гул, похожий на шум далекого прибоя. Голова гудела так, словно внутри поселился рой разъяренных ос — тяжелый удар при взрыве не прошел даром. Мысли путались, и единственным желанием было просто перестать держать собственный вес.       Едва переставляя ноги, я доплелась до штабеля деревянных ящиков с боеприпасами, стоявших под навесом. Села на них, не заботясь о том, насколько это удобно. Холодный ночной воздух обжег легкие, но не принес облегчения. Я прислонилась затылком к сырой деревянной опоре и закрыла глаза.        Мир вокруг продолжал вращаться. Перед веками всё еще плясали всполохи взрыва и летели искры из-под колес. Я чувствовала, как по виску течет что-то теплое — то ли пот, то ли кровь из рассеченного лба. «Только бы не сотрясение, — вяло подумала я. — Только не сейчас, когда мы только начали…»        Где-то неподалеку Пирсон продолжал спорить с партизанкой, но их фигуры казались мне теперь лишь далекими тенями в театре абсурда, который мы называли войной. Я просто сидела в темноте, считая удары сердца в ушах и надеясь, что когда я открою глаза, этот бесконечный кошмарный день наконец-то закончится.       Гул в голове понемногу начал стихать, сменяясь тупой, давящей болью в затылке. Я сидела, уставившись в одну точку на истоптанной траве, когда чья-то широкая тень перекрыла свет костра.       — Эй, Джоан, ты вообще меня слышишь? Ты в порядке? — голос Айелло пробился сквозь вату в ушах. Он присел рядом, заглядывая мне в лицо. В его глазах, обычно полных шуток и азарта, сейчас читалась непривычная тревога.       — Да… всё нормально, Фрэнк… просто присела, — пробормотала я, пытаясь сфокусировать взгляд.       — Ни черта не нормально, — отрезал он, подхватывая меня под руку. — Ты бледная как смерть, и по виску кровь хлещет. Пошли к медикам, живо! Не хватало еще, чтобы ты тут в обморок грохнулась прямо на снаряды.       Он почти дотащил меня до медико-санитарной палатки — длинного брезентового шатра, где пахло эфиром, йодом и застарелым страхом. Следующий час прошел как в тумане: едкий спирт обжигал ссадины, игла медика мерно ныряла в кожу, стягивая глубокий порез на лбу, а тугая повязка на голове казалась слишком тяжелой. Но когда я, наконец, выбралась наружу, в прохладную ночную сырость, первое, что я увидела — это знакомый силуэт.       Пирсон стоял у входа, прислонившись спиной к дереву и скрестив руки на груди. Свет ближайшего костра выхватывал его резкие, словно высеченные из камня черты лица. Он явно ждал. Меня.       — Ну что, оклемалась? — вдруг спросил он, не меняя позы. В голосе не было привычного металла, скорее странное, скрытое глубоко внутри любопытство.       — Да… — я остановилась, удивленно вскинув брови. — А вы чего это вдруг решили поинтересоваться моим здоровьем, сержант? Опасаетесь, что стрелок выбыл из строя?       — Посчитал нужным, — сухо бросил он, отталкиваясь от дерева и делая шаг ко мне. — Ты сегодня выдала неплохое шоу с этим поездом, Вэнс. Хорошо сработала, признаю. Рискованно, грязно, но эффективно. Только вот… — он сделал паузу, и в его взгляде снова прорезалась привычная едкость, — в ближнем бою и стелсе ты полный ноль. Неуклюжая, как новорожденный олененок.       Я лишь грубо усмехнулась, чувствуя, как от этой усмешки тянет свежие швы на лбу. От Пирсона похвала всегда шла в комплекте с пощечиной.       — Скажи мне лучше другое, — он прищурился, и его голос стал ниже. — Почему ты тогда, в лесу, по собакам не стреляла? Когда эти твари на нас вылетели, ты замерла, как вкопанная.       Я отвела взгляд. Воспоминание о рычащих псах, оскаливших зубы в темноте, отозвалось тупой болью в груди.       — Не смогла… рука не поднялась.       — Вот как? — Пирсон хмыкнул, и в этом звуке было много горечи. — Значит, фрицев ты укладываешь пачками и глазом не моргнешь, стало быть людей убивать можешь? А бешеную животину, которая готова тебе глотку перегрызть — нет? Где логика, Вэнс?       Я посмотрела ему прямо в глаза. Сейчас мне было плевать на его субординацию и его тяжелый характер.       — Фрицы не люди, сержант. Это во-первых. Те, кто пришел на нашу землю жечь и убивать, сами лишили себя права называться людьми. Это враги, сделавшие осознанный выбор. А собаки… — я запнулась, подбирая слова. — Животные тут ни при чем. Их никто не спрашивал, хотят ли они на фронт. Их затащили в этот ад, сломали, выдрессировали убивать. Они делают это не из ненависти, не по идеологии. Им просто диктуют инстинкты и приказы тех, кто их держит на поводке. Мне их жалко. Больше, чем многих людей. А еще… я просто люблю собак. Они честнее нас.       Пирсон долго молчал, вглядываясь в мое лицо так, словно пытался разглядеть там какую-то скрытую слабость или, наоборот, непонятную ему силу.       — Нашлась тут, зоозащитница в каске, — наконец выплюнул он, хотя в его тоне уже не было прежней злости. — Ладно. Считай, я тебя услышал. Так уж и быть, если в следующий раз увижу рядом с тобой псину — сам ее пристрелю. Чтобы твоя нежная совесть не пострадала, пока тебе будут отрывать ногу.       Он развернулся и зашагал прочь, в глубину лагеря, бросая на ходу…       — Иди спи, Вэнс. Скоро нам снова лезть в пекло, и мне не нужен там боец с заторможенной реакцией. — Я смотрела ему вслед, чувствуя, как холодный ветер шевелит края повязки. Пирсон оставался собой — колючим, невыносимым и циничным. Но где-то там, под слоями брони и усталости, он, кажется, всё же умел слушать.