Первая пехотная

21 августа 1944. Франция, район Парижа. 

      Прошли сутки с того момента, как мы покинули дымящиеся обломки поезда. Лагерь французского Сопротивления, затерянный в густых лесах и старых поместьях, стал для нас временным убежищем. План по освобождению Парижа уже не просто висел в воздухе — он обретал плоть и кровь, обрастал деталями, именами и датами. Нам предстояло нанести удар по самому сердцу оккупированной Франции, и сделать это нужно было до конца недели. Времени катастрофически не хватало, а подготовка требовала нечеловеческих усилий.       Я шла по тускло освещенному коридору старого кирпичного здания, которое партизаны превратили в свой штаб. Впереди меня, чеканя шаг, шла Руссо — полевой командир Сопротивления. На первый взгляд она казалась обычной француженкой, но в её взгляде застыл холод, который не в силах был растопить ни один костер. Война и нацисты отобрали у неё всё: дом, покой, но самое страшное — они лишили её мужа и сына. Теперь вместо сердца у неё был свинец, а вместо слез — жажда мести. Глядя на её прямую спину, я невольно задавалась вопросом: сколько еще таких изломанных судеб останется после того, как умолкнут пушки?       Она вела меня всё дальше в глубь здания, почти ничего не объясняя, лишь изредка кивая встречавшимся нам бойцам.       — Мэм, вы так и не сказали, куда мы идем, — наконец нарушила я тишину, когда эхо наших шагов стало слишком гулким. Руссо слегка повернула голову, на её губах промелькнула тень подобия улыбки — горькой и мимолетной.       — Проще показать, Джоан. Слова здесь излишни.       — Ну… ладненько, — я неловко почесала затылок под свежей повязкой, чувствуя, как внутри шевелится нехорошее предчувствие.       Мы остановились перед тяжелой, обитой железом пошарпанной дверью. Руссо с усилием потянула засов, и дверь со стоном отворилась. То, что я увидела внутри, заставило меня замереть на пороге, а челюсть — медленно поползти вниз.       Это был огромный ангар, пропахший застарелым мазутом, канифолью и холодной железной пылью. Под высокими сводами, в полумраке, покоилось то, чего я никак не ожидала здесь увидеть. Стеллажи, забитые разобранным оружием, груды ящиков с боеприпасами, четыре полуразобранных грузовика и… в самом центре, словно поверженный зверь, возвышался танк. Французский «B1-bis», угрюмый и мощный, но сейчас выглядевший жалко из-за сорванной гусеницы и глубоких вмятин на башне.       — Ничего себе у вас тут амуниция… — выдохнула я, делая шаг вглубь этого стального кладбища. — Вы Париж брать собрались или на Советский Союз замахнулись? — Руссо подошла к танку и положила ладонь на его холодную броню.       — К сожалению, всё, что ты видишь, сейчас — просто груда мертвого металла. Это сломано, подорвано или брошено при отступлении.       — То есть как? — я подошла к одному из грузовиков, заглядывая под капот. Там вместо двигателя зияла пустота, опутанная оборванными проводами.       — У нас много оружия в других точках, — глухо отозвалась Руссо. — Но эта техника — наш последний козырь для прорыва в город. Нашего механика убили два дня назад при налете. А без него мы не сможем заставить этих чудовищ снова дышать. — Я обернулась к ней, чувствуя, как в животе завязывается тугой узел.       — И что вы хотите от меня, Мэм? — Я вполне понимала, но хочу чтобы мне нормально уже все сказали…        — Сержант Пирсон сказал, что вы весьма недурны в этой сфере, — Руссо посмотрела мне прямо в глаза, и в этом взгляде была надежда, от которой невозможно было отмахнуться. — Он сказал, что вы за ночь перебрали двигатель джипа, который все считали списанным в утиль. И что ваши руки «растут из нужного места», хоть язык и слишком длинный. Дословная цитата.  — Я поперхнулась воздухом.       — Пирсон так сказал? Прямо так и сказал — «недурна»?       — Именно. Проблемы?       — Нет, мэм… просто непривычно слышать от него что-то, кроме приказов и проклятий, — я снова перевела взгляд на ангар. Работы здесь было на целый батальон техников.       — Сможешь починить? — Руссо сделала шаг ко мне, и её голос стал почти умоляющим. — Нам нужно всё, что может ездить и стрелять.       Я тяжело выдохнула, обходя танк по кругу. Пальцы непроизвольно потянулись к жетонам на груди — старая привычка, когда нужно было принять решение. Запах дизеля и ржавчины вдруг показался мне почти родным, напомнив об отцовском гараже в штатах, где мир еще не был расколот на части.       — Какой срок? — спросила я, уже зная ответ.       — 25 августа… — тихо произнесла француженка. — В этот день мы должны войти в Париж.       — То есть вы предлагаете мне воскресить это кладбище за четыре дня? — я горько усмехнулась, оглядывая фронт работ. Черт, да мы с Пирсоном, кажется, действительно в чем-то похожи… Оба любим невыполнимые задачи. Я сжала жетоны в кулаке, чувствуя, как по телу разливается странный азарт, перемешанный с усталостью. — Да… я в деле, мэм.

***

      Прошло всего пара часов, но ангар уже перестал казаться кладбищем. Теперь он напоминал растревоженный муравейник, где каждый шорох и звон металла приближал нас к Парижу.       Я сбросила тяжелую, пропитанную пороховой гарью и потом уставную рубашку, оставшись в простой серой футболке. Заправив её в штаны и туго затянув ремень, я принялась за волосы. Две тугие косы — единственный способ заставить их не лезть в глаза, когда ты по локоть в мазуте. Боже, как же давно моё тело не знало блаженства обычного горячего душа… Кожа зудела от пыли, а запах собственного пота вперемешку с оружейным маслом стал казаться естественным парфюмом. Впрочем, здесь все были в равных условиях. Мы пахли войной, гарью и усталостью, и, слава богу, никто не обращал на это внимания — у нас просто не было на это времени.       Руссо оказалась женщиной дела. Она собрала всех, кто хоть немного понимал, с какой стороны держаться за паяльник. Эти суровые бородатые французы были отличными бойцами, но в механике смыслили не больше, чем я в балете. Как и все наши, что тоже удалось собрать. Все, что они могли, так это по моему приказу лудить контакты и латали дыры в радиаторах, пока я пыталась собрать этот пазл воедино.       Моих ребят тоже припахали. Цуссман, со свойственным ему терпением, сидел на ящике и перебирал заклинившие затворы пистолетов-пулеметов «Стен» и винтовок «Мас-36». Дэниэлс, сосредоточенный и хмурый, принимал у меня починенные детали и аккуратно собирал из них тяжелые Браунинги M1919, проверяя каждый механизм на щелчок. А Айелло со Стайлзом работали «мускулами» — таскали тяжеленные аккумуляторы, ящики с запчастями и ругались вполголоса, когда натыкались на острые углы.       Я залезла под старый французский грузовик «Ситроен», который должен был стать нашим основным транспортом. Спина горела, а руки ныли от напряжения. Я пыталась затянуть стопорную гайку на сорванном топливном насосе, извиваясь в узком пространстве между рамой и землей.       — Давай же, родненькая… еще немного… — шептала я, чувствуя, как ключ наконец нащупал резьбу.       Раздался резкий, противный хлюпающий звук. Деталь, которая должна была встать намертво, сорвалась, обдав моё лицо и руки липкой струей отработанного масла. Гайка со звоном отскочила и укатилась куда-то в темноту под картер.       — Сука! — Мой голос, охрипший от пыли, эхом отразился от днища машины. Я с силой ударила кулаком по железному борту драндулета и, чертыхаясь, выкатилась из-под него на свет. — Хренова груда металлолома! Чтоб тебя немцы в переплавку сдали! — Я сидела на грязном полу, вытирая лицо тыльной стороной ладони, только сильнее размазывая мазут по щекам.       — О, ничего себе! — Айелло, как раз проходивший мимо с канистрой в руках, замер на месте, а на его лице расплылась ехидная ухмылка. — Слышали? Наша леди, оказывается, еще и ругаться умеет. А я-то думал, ты только в прицел шепчешь молитвы. — Я бросила на него взгляд, в котором, кажется, можно было поджарить яичницу.       — Это я ещё даже не начинала, Фрэнк… — выдохнула я, пытаясь унять дрожь в руках. — Видел бы ты, как выражался мой отец в своей мастерской, когда у него из рук вылетала коробка передач. После его уроков я могу покрыть эту машину таким трехэтажным матом, что она сама от стыда заведется и до Парижа доедет. — Дэниэлс оторвался от пулемета и негромко усмехнулся…       — Да ладно тебе, Джоан. Дай технике шанс. Она ведь француженка — капризная, требует внимания.       — Она требует новой прокладки и нормального ключа на двенадцать, а не «внимания»! — я рывком поднялась на ноги, отряхивая штаны. — Цуссман, как там затворы? Если мы не подготовим пулеметы к вечеру, Пирсон вместо масла нас самих в эти движки зальет.       Дэниэлс подошел ближе, осторожно обходя разбросанные детали. Он видел, как дрожат мои пальцы, хоть я и пыталась скрыть это, сжимая их в кулаки.       — Успокойся, Джоан. Ты чего такая нервная? — его голос звучал непривычно тихо и мягко на фоне общего лязга. — Сделаем перерыв? Хочешь, я попрошу у французов чаю? Или что там у них вместо него…       Я резко обернулась к нему. Моё лицо было испачкано маслом, пара выбившихся прядей прилипла ко лбу, а в глазах, уверена, горел недобрый огонек.       — Да не чай мне нужен, Рональд! — я почти выплюнула это имя, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехватки времени. — Время… мне нужно время. Часы тикают, а этот металлолом всё еще молчит. Осталось всего ничего, пара дней — и мы должны быть у ворот Парижа. Если эта махина не двинется, если пулеметы заклинит в самый ответственный момент… я не могу подвести всех. Понимаешь? Не могу.       Дэниэлс вздохнул и положил руку мне на плечо. Его ладонь была тяжелой и теплой, и на мгновение мне захотелось просто прислониться к нему и закрыть глаза.       — Ты не подведешь, — твердо сказал он. — Нет твоей вины в том, что у них все инженеры передохли или ушли в подполье. Ты делаешь невозможное, Джоан. Никто другой даже не понял бы, с какой стороны подойти к этому танку и грузовику…        Я сбросила его руку, не из злости, а от того, что эта поддержка сейчас казалась мне незаслуженной. В голове били мысли о том, что стоит на кону.       — Мы должны забрать у немцев Францию, — я заговорила быстрее, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Мы должны вышвырнуть их отсюда. Иначе они не остановятся. Никогда. Они будут жрать город за городом, страну за страной… И люди будут гибнуть дальше. Сотнями. Тысячами. Как наши ребята на побережье… Как ваши друзья… Как мои…       Слово «мои» повисло в тяжелом воздухе ангара, острое и холодное, как осколок снаряда. Я осеклась, чувствуя, как сердце пропустило удар. Перед глазами на миг вспыхнули лица братьев… я выдохнула.        Я увидела, как изменился взгляд Дэниэлса — в нем промелькнула та самая жалость, которую я ненавидела больше всего на свете. Жалость делает тебя слабой. Жалость превращает солдата в жертву. А мне нужно было быть сталью, такой же прочной, как броня этого «B1-bis».       — В общем, неважно, — грубо отрезала я, обрывая повисшее молчание.       Я с силой швырнула промасленную тряпку на бетонный пол. Хлесткий звук удара эхом разнесся по помещению, заставив Цуссмана на секунду вздрогнуть. Не глядя ни на кого, я развернулась и быстрыми шагами направилась к выходу из ангара.       Мне нужен был воздух. Здесь, среди запахов солярки, пота и старого железа, мне стало нечем дышать. Стены словно смыкались, напоминая о том, что мы всё еще в ловушке этой бесконечной войны. Я толкнула тяжелую дверь и вышла наружу.        Вечерний воздух ударил в лицо прохладой, принося с собой слабый аромат скошенной травы и далекого леса. Я прислонилась спиной к шершавой кирпичной стене и глубоко, до боли в легких, вдохнула, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало небо в цвет запекшейся крови. Где-то там, за горизонтом, был Париж. И я знала: чего бы мне это ни стоило, я заставлю это железо ожить. Ради тех, кто уже никогда не увидит рассвета. И ради тех, кто этого рассвета заслуживает.        Я стояла, прижавшись затылком к холодному кирпичу, и чувствовала, как вечерняя прохлада пытается вытравить из пор запах гари. Но он въелся слишком глубоко. Мои ладони, исчерченные черными линиями, казались мне чужими, будто принадлежали какому-то сломанному механизму, который я тщетно пыталась починить.       — Папа… — прошептала я в пустоту, и это слово сорвалось с губ едва слышным стоном. — Почему я? Почему именно я здесь, среди этого… всего…       Глаза защипало, но не от дыма, а от едкой, удушливой несправедливости. Перед внутренним взором, как в старом кинотеатре, поплыли лица.       — Рид… он ведь был врачом. У него были золотые руки, папа. Он мог вытащить человека с того света одним движением скальпеля. Он должен был возвращать сыновей матерям… А Дэн? Дэн был превосходным стрелком. Он видел цель там, где другие видели только туман. Они несли бы эту победу на своих плечах, как знамя… А я?       Я посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали.        — А я даже эту проклятую жестянку починить не могу… Не могу дать им хотя бы шанс доехать до этого чертова города. Я просто механик, который копается в потрохах машин, пока лучшие из нас гниют в земле.       Я не договорила. Слова застряли в горле, превратившись в горький ком. Я смотрела в пустоту заката, туда, где небо из багрового становилось мертвенно-серым. В этой пустоте не было ответов — только далекое эхо стрельбы, напоминающее о том, что смерть не берет выходных. Усталость навалилась такой свинцовой тяжестью, что, казалось, если я сейчас закрою глаза, то уже никогда не смогу их открыть. Это была не просто физическая вымотанность — это была пустота в самой душе, там, где раньше жила гордость за свое дело.       Я стояла так минуту или вечность, баюкая свою боль в сумерках, пока тишину не прорезал звук, который я узнала бы из тысячи. За спиной раздались знакомые грузные шаги. Тяжелые армейские ботинки с характерным скрипом вминали гравий в мягкую после дождя землю. Шаг был размеренным, уверенным, лишенным всякой поспешности, но в этой медлительности чувствовалась непоколебимая, почти пугающая сила.       Я продолжала стоять неподвижно, не оборачиваясь. Его присутствие за спиной ощущалось как тяжелая грозовая туча — от Пирсона исходила почти осязаемая волна сурового, колючего спокойствия. В воздухе завис вопрос, тяжелый и нелепый в своей простоте.       — Что? — выдавила я, и мой голос, все еще дрожащий от недавних слез, показался мне чужим и слабым.       — Хватит психовать, — отрезал он. Голос Пирсона был лишен даже намека на сочувствие, он звучал как скрип несмазанных петель на тюремной двери. — Вы, бабы, только это и можете, что ли? Чуть что не по-вашему — и сразу в слезы.       Я резко вдохнула, чувствуя, как внутри закипает праведная ярость, но он не дал мне вставить ни слова, продолжая свою безжалостную экзекуцию.       — Я видел, что ты можешь, Вэнс. Видел, как ты работаешь, когда вокруг ад и земля горит под ногами. Ты вела себя достойно в самых тяжеловесных ситуациях, где мужики в штаны клали. А тут что? Из-за куска железа раскисла? Из-за того, что шестеренки не сходятся?       — Потому что это всё, что я умею! — я наконец обернулась, и мои глаза, блестящие от ярости, встретились с его холодным, немигающим взглядом. — Я — механик, сержант! Если я не могу починить танк, я бесполезна. Я просто балласт, который ест чужой паек и занимает место в кузове! — Пирсон медленно выпустил дым сквозь зубы, и его лицо на мгновение скрылось за серой пеленой.       — Не-а, — протянул он, и в этом кратком слове было больше пренебрежения, чем в целой лекции. — Это не «бесполезность». Это гордыня тебя жрет, Джоан. Тебе хочется быть идеальной, хочется, чтобы всё работало как по часам, чтобы ты была спасительницей на белом танке. Засунь в задницу свой максимализм. Война — это не парад, здесь не бывает идеальных решений. Не можешь починить то, что есть — придумай, как из этого дерьма сделать что-то другое. Адаптируйся или сдохни. Третьего не дано.       Я замерла, глядя на него, и слова протеста застряли в горле. «Сделать что-то другое...»       — Что? — я горько усмехнулась, чувствуя, как на губах расцветает ядовитый сарказм. — Например, из танка, которому я не могу вправить мозги и наладить механизм стрельбы... сделать просто доставщика-самоубийцу? Пустить его в один конец?       Я сказала это в шутку, чтобы подчеркнуть абсурдность его предложения. Но стоило словам сорваться с губ, как мир вокруг словно застыл. Саркастичная ухмылка сползла с моего лица, сменяясь маской сосредоточенного, почти пугающего озарения. В голове, словно детали пазла, начали состыковываться схемы.       Двигатель в порядке. Ходовая — зверь. Броня выдержит черта лысого. А пушка... к черту пушку! Если набить боевое отделение под завязку динамитом, тротилом и всем горючим, что у нас осталось... Если заблокировать рычаги и направить эту стальную гору прямо в гущу немецких позиций, в их укрепленный дот, который не дает нам прохода уже вторые сутки...       Мое лицо приобрело каменный вид. Взгляд сфокусировался на ангаре, где в полумраке тускло поблескивал бок «B1-bis». Теперь я видела не сломанную машину. Я видела самое большое взрывное устройство, которое когда-либо создавала эта война. Хотя мне кажется русские что-то точно больше создавали… Они в своих окопах такие чудеса по-рассказам творят… ну не суть.        — Начинаешь соображать? — Пирсон заметил перемену в моем взгляде. Его голос оставался жестким, но в нем промелькнула тень удовлетворения — так учитель смотрит на безнадежного ученика, который наконец-то решил простую задачу. — Давай в темпе вальса. У нас нет времени на твои душевные метания. Не подведи, Вэнс.        Я коротко кивнула. Внутри больше не было пустоты — ее заполнил холодный, расчетливый драйв. Я развернулась и твердым шагом направилась к ангару, чувствуя, как подошвы сапог уверенно вгрызаются в землю. Но у самых дверей я остановилась. На секунду. Не оборачиваясь, я бросила через плечо:       — Спасибо...       — За что это? — донесся его ворчливый голос, сопровождаемый шорохом зажигалки.       — За то, что не жалеете меня.       Я не видела его лица, но была уверена, что Пирсон даже не шелохнулся. Ему не нужны были благодарности. Ему нужен был результат. Хотя может я ошибаюсь? Я вошла в ангар.       Шагнув под своды ангара, я ожидала увидеть лишь привычную пустоту и холодные очертания «B1-bis», застывшего, словно вымерший ящер. Но вместо этого пространство гудело от голосов. Из полумрака, пахнущего сырой землей и оружейной смазкой, вынырнула группа молодых парней. И кто они? Я из прежде не видела…        Четверка ребят тут же подскочила ко мне, едва я пересекла порог. Я замерла, недоуменно переводя взгляд с их юных лиц на тяжелые ящики с боеприпасами, которые они волокли.       — А эти тут откуда? — спросила я, кивнув в сторону новоприбывших. Из-за угла танка показался Цуссман. Он выглядел измотанным, под глазами залегли глубокие тени, но в руках он уверенно сжимал масленку.       — Так дивизии пополнение прислали… — прочистил он горло, и его голос эхом отозвался под железной крышей. — Ребят отрядили в помощь сопротивлению. Свежая кровь, Вэнс. Нам она сейчас ох как нужна.       Я обвела взглядом ангар, собираясь уже подозвать парней к танку. В голове уже выстраивался план: как вскрыть люки, куда именно заложить тротиловые шашки, как вывести дистанционное управление детонатором... Но стоило мне повернуть голову к выходу, как мой взгляд наткнулся на нечто — на кого-то — в дальнем конце лагеря.       Там стояла фигура. Девушка в запыленной шинели, с винтовкой за плечом. Она смотрела прямо на меня — так же застыв, с таким же немым потрясением в широко распахнутых глазах. Время словно замедлилось. Гул голосов в ангаре превратился в невнятный шум, а запах мазута перестал существовать.       — Боже праведный… — прошептала я.       Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Я оттолкнулась от холодного борта танка, к которому уже приготовилась прикоснуться, и, не обращая внимания на недоуменные возгласы ребят и оклик Цуссмана, бросилась в сторону человека. Я бежала, не чувствуя веса собственных сапог. Метры между нами сокращались с каждым вдохом, пока силуэт впереди не обрел четкие, до боли знакомые черты.       — Маринка! Ты, что ли?! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на высокой ноте.       Я едва не сбила ее с ног, влетев в нее на всем ходу. Мы столкнулись, как два осколка одной разбитой жизни, и я мертвой хваткой вцепилась в ее плечи, утыкаясь носом в грубую ткань ее формы. От нее пахло порохом, осенним ветром и чем-то родным. Мы закружились на месте, обнимаясь так крепко, что, казалось, хрустнули ребра. Смех, перемешанный с всхлипами, вырывался из груди сам собой.       — Джо! — она отстранилась на вытянутых руках, жадно осматривая мое лицо, словно проверяя, настоящая ли я. — Мне как только сказали, что ты в этой части, я сразу в ангар рванула! Не верила... до последнего не верила!       — Но… Как ты здесь оказалась? — я пыталась отдышаться, вытирая рукавом глаза, в которых предательски щипало. — Откуда?       — Наш отряд был совсем рядом, в соседнем секторе, — Маринка поправила сбившийся берет, ее глаза светились лихорадочным, радостным блеском. — Французы совсем приуныли, послали за помощью к нашим штабам, просили усилить фланг... ну, и нас перебросили. Сказали, здесь готовится прорыв.       — Значит, ты теперь с нами?       — До последнего патрона, Джо, — Маринка посерьезнела, и в ее взгляде промелькнула та сталь, которую ковали долгие месяцы войны. — Я видела, что немцы стягивают к реке. Если мы их не остановим здесь, завтра будет поздно. Рассказывай, что у тебя с этим монстром в ангаре? Ребята говорят, он мертв?       — Он не мертв, Маринка, — твердо произнесла я, чувствуя, как внутри разгорается холодное пламя решимости. — Он просто меняет профессию. Пошли, мне нужна твоя помощь.       Мы вернулись к ребятам. Айелло, прищурившись, окинул её оценивающим взглядом, приподнял бровь и, не удержавшись, выдал в своей привычной манере:       — И что это за прелестное создание, Вэнс? Ты решила, что нам здесь не хватает эстетики, или это ангел-хранитель спустился прямо в наш гадюшник?       Я почувствовала, как Маринка чуть напряглась — профессиональная привычка быть начеку, но я лишь усмехнулась, кладя руку ей на плечо.       — Это Маринка. Мы служили с ней в одном полку, пока судьба не забросила меня к вам, оболтусам. И поверь, Айелло, «прелестное создание» — это последнее, что ты захочешь вспомнить, когда окажешься в её прицеле. Она снайпер. И один из лучших, что я видела.       — Женщина-снайпер? — Айелло на мгновение потерял дар речи, его взгляд переместился на винтовку за её спиной, а затем снова на меня. Он хмыкнул, качая головой. — Хотя, глядя на то, как ты перебираешь движки и командуешь нами, я уже готов поверить хоть в батальон амазонок с гранатометами. Добро пожаловать в ад, куколка.       Марина лишь коротко и холодно улыбнулась ему, ничего не ответив. Видела как она ему в морду хотела дать, за это прозвище. Она баба верная, мужа любит больше жизни. Такие моменты ее не прельщают. Но она выдохнула. Поняла, что это лишь друзья мои… В её взгляде было столько спокойной уверенности, что Айелло поспешно отвел глаза, делая вид, что очень занят своим снаряжением.       Цуссман, который всё это время стоял чуть поодаль, внимательно наблюдая за моим лицом, наконец сделал шаг вперед. Он проигнорировал шутки и сразу перешел к делу. Он видел, как изменился мой взгляд — ушло то лихорадочное отчаяние, сменившись чем-то жестким и расчетливым.       — Ладно, — сказал он, и в его голосе прорезались командные нотки. — Лирику оставим на вечер. Говори, что делать, Джоан. Я вижу по твоим глазам, что у тебя появилась идея.        Я посмотрела на «B1-bis», на его массивную, неповоротливую тушу, которая еще десять минут назад казалась мне бесполезным гробом. А теперь я видела в нем инструмент возмездия. Я обвела взглядом своих парней — измотанных, грязных, но ждущих моей команды.       — План есть, — произнесла я, и на моих губах заиграла улыбка, от которой даже у бывалого Цуссмана по спине пробежал холодок. — Он не идеальный, и, честно говоря, если бы штабные о нем узнали, меня бы отдали под трибунал за порчу государственного имущества. Но если мы всё сделаем правильно, завтра немцы узнают, с кем связались.       Я подошла к верстаку, смахнула с него пыль и развернула помятую схему.       — Слушайте внимательно. Мы не будем чинить пушку. Мы превратим этот танк в самую большую фугасную мину, которую когда-либо видел этот фронт. Айелло, тащи весь тротил, что сможешь найти. Цуссман, мне нужны провода и пара аккумуляторов. Ребята, — я кивнула новичкам, — ваша задача — набить боевое отделение горючим и всем, что способно детонировать. Мы сделаем из этой крошки беспилотный таран.       В ангаре воцарилась тишина. Парни переглядывались, в их глазах страх смешивался с восторгом. Маринка подошла ближе и положила руку на эфес ножа, её взгляд был сосредоточен.       — Вот эту Джо я узнаю. Ты такой же была в женском корпусе… С возвращением, сестра. 

24 августа.

Франция, район Парижа.

      Воздух в ту ночь был особенным — густым, пропитанным ароматом сохнущей травы, оружейного масла и той специфической металлической прохлады, которая бывает только перед рассветом большой битвы. За последние дни мы выжали из себя всё. План с нашим «железным монстром» в ангаре, хоть и претерпел изменения из-за нехватки времени, всё же обрел свои очертания. Руководство, обычно скупое на похвалу, на этот раз лишь сдержанно кивало, глядя на наши приготовления, и в этом молчании читалось высшее одобрение.       Но больше всего меня грело не признание штабных чинов, а присутствие Маринки. Я смотрела на неё — эту светловолосую полячку с обветренными губами и удивительно спокойными руками — и до конца не верила, что судьба сделала такой крутой разворот. В мясорубке этой войны мы были как две щепки в океане, и то, что нас прибило к одному берегу именно сейчас, казалось чудом, за которое завтра придется платить высокую цену.       Мы сидели у костра. Языки пламени облизывали почерневшие поленья, бросая пляшущие тени на наши лица. Круг света был тесным, почти интимным, отделяющим нас от безмолвной тьмы леса, где затаилась смерть.       Я, Маринка, Цуссман, Дэниэлс, Айелло и Стайлз… Мы передавали по кругу флягу с кислым, явно забродившим соком, который нам удалось раздобыть в одной из брошенных деревень. Напиток обжигал горло, дарил иллюзию тепла и заставлял забыть о том, что через несколько часов мир снова взорвется грохотом орудий.       Чуть поодаль, на границе света и тени, сидел Пирсон. Он не грелся у костра, не пил с нами и не участвовал в разговоре. Он сидел на поваленном дереве, медленно и методично точа свой нож о брусок. Я то и дело ловила себя на том, что мой взгляд соскальзывает на его суровый профиль. Он казался частью самой ночи — такой же мрачной и непредсказуемой. Почему я смотрела на него? Не знаю. Может, искала в этой каменной маске хоть каплю того страха, что подтачивал нас всех изнутри.       Мы сидели так уже долго. Говорили о пустяках, о еде, о том, какими будут улицы Парижа, когда мы в них войдем. Но чем ближе была полночь, тем тяжелее становились паузы. Тишину нарушил Айелло. Он сделал долгий глоток из фляги, поморщился от кислятины и обвел нас своим колючим, но на этот раз странно задумчивым взглядом.       — Знаете, парни… и вы, прекрасные дамы, — он кивнул в сторону нас с Маринкой, и в его голосе не было привычного ехидства. — Мы ведь столько дорог вместе истоптали, столько грязи съели… а ведь по-настоящему так и не поговорили о причинах.       — О каких еще причинах, Фрэнк? — отозвался Дэниэлс, подбрасывая веточку в огонь. Его лицо, освещенное оранжевым заревом, выглядело совсем юным и каким-то беззащитным.       — Почему мы все здесь, — Айелло облокотился на колено, подавшись вперед к пламени. — Почему нас сорвало с насиженных мест и зашвырнуло в это пекло? Ведь большинство не призвали. У каждого ведь была своя жизнь до того, как нам выдали эти железные каски.       Он перевел взгляд на Стайлза, который сидел, привалившись спиной к ящику, и старательно протирал свои очки краем грязной гимнастерки.       — Вот скажи мне, Стайлз, — прищурился Айелло. — Ты-то как сюда попал со своими окулярами? Ты же интеллигент до мозга костей, тебе бы в библиотеке сидеть, пыль со свитков сдувать, а не по окопам с карабином прыгать. Как ты вообще здесь оказался?       Стайлз замер, его пальцы на мгновение сжали тонкую оправу. Он посмотрел на нас через стекла очков, которые в свете костра казались двумя яркими монетами, и на его лице отразилась целая гамма чувств — от смущения до какой-то глубоко запрятанной боли. Он медленно надел очки на переносицу, поправил их и уставился в самую гущу огня. Наступила та самая пауза, которую хочется заполнить чем угодно, лишь бы не слышать биения собственного сердца.       Стайлз горько усмехнулся, поправляя дужку очков, которая постоянно сползала на кончик носа. В свете костра его линзы блеснули, скрывая на миг глаза.       — У меня друга призвали, — тихо начал он, и в его голосе прорезалась несвойственная ему хрипотца. — Лучшего друга. Мы с ним с первого класса вместе... Я, дурак, и попёрся за ним следом. В вербовочном пункте на меня посмотрели как на умалишенного. Сказали: «Парень, нам кроты в пехоте не нужны, иди домой, читай свои книжки». А я упёрся. Три раза приходил, пока не пропустили. Думал, вместе будем... — Стайлз замолчал, глядя на то, как обугливается полено. — Его убили в первую же неделю после высадки. Глупо так... А меня вот к вам приписали. Вот и вся история. А вообще... я фотографом хочу быть. По-настоящему. Вот закончится эта чертова война, уеду в Нью-Йорк, приду в редакцию «Лайф» и скажу: «Смотрите, я видел ад и снял его так, что вы почувствуете запах пороха через бумагу».       Кто-то из парней сочувственно хмыкнул, кто-то просто понимающе кивнул, признавая это тихое, честное горе. Стайлз сделал долгий глоток из фляги, поморщился от терпкого вкуса и протянул её Цуссману.       — Ну а ты, друг? — спросил Дрю, щурясь на Роберта. — Как тебя-то, еврея, занесло в эту мясорубку? Тебе бы сейчас в магазинчике у отца за прилавком стоять или в университете на юриста учиться. — Цуссман принял флягу, но пить не спешил. Он задумчиво повертел её в руках, глядя на пляшущие тени.       — Потому и занесло, что еврей, Дрю, — ответил он спокойным, но тяжелым голосом. — У меня дядя в Берлине жил. В тридцать восьмом, после «Хрустальной ночи», он прислал нам письмо... вернее, то, что от него осталось. Одно предложение: «Они забирают не только вещи, они забирают право дышать». После этого связь оборвалась. Я тогда понял: если эта зараза перекинется через океан, бежать будет некуда. Мой дед всегда говорил, что если волки подошли к твоему дому, ты не закрываешь дверь на замок — ты берешь ружье и идешь в лес. Вот я и здесь. Чтобы мои дети никогда не узнали, каково это — ждать стука в дверь на рассвете.       Он отпил, его кадык дернулся, и, к общему удивлению, он протянул флягу Маринке. Мы с ней переглянулись — такой жест доверия в нашем мужском коллективе стоил дорогого.       — Мне? — чуть растерянно переспросила она, приподняв бровь. Цуссман лишь пожал плечами и едва заметно улыбнулся…       — Ты тут новенькая, а мы о тебе знаем только то, что ты терпела нашу «железную леди», стреляла как дьявол и... ну, что ты, прости Господи, из Польши. Рассказывай.       Маринка взяла флягу, её пальцы на мгновение коснулись пальцев Роберта. Она обвела нас взглядом, и в её глазах, обычно холодных, как сталь её винтовки, мелькнула какая-то затаенная нежность.       — Ну ладно... О, а Джо эту историю уже знает! — кивнула она в мою сторону.       — Кто? — хором переспросили парни, переводя недоуменные взгляды с неё на меня. Я закатила глаза и театрально вздохнула, глядя на их непонимающие физиономии.       — А еще говорят, что девушки глупее, — протянула я с усмешкой. — Джо — это сокращенно от Джоан, гении. Моё имя Джоан Вэнс. Но если кто-то из вас завтра назовет меня так в бою, я лично прострелю вам колено. — Парни заулыбались, напряжение чуть спало. Маринка, воспользовавшись паузой, сделала глоток и начала свой рассказ. Голос её звучал размеренно, словно она читала старую, печальную книгу.       — Польша пошла в расход первой... Вы даже представить не можете, как это было. Мир просто рухнул за несколько дней. Мне тогда «повезло» — отец был дипломатом, и нас успели вытолкнуть в зону эвакуации. Так я оказалась в Америке. Но мужу моему... ему повезло меньше. Моего Поля забрали сразу, в первые же часы. Он остался там, в Польше.       Она замолчала, и в этой тишине отчетливо послышался металлический скрежет — это Пирсон в темноте продолжал точить свой нож. Маринка не вздрогнула, она продолжала смотреть в огонь.       — Сейчас он в партизанском движении. Воюет там, где нет линии фронта, где каждый куст может стать могилой. И я... я просто не могла сидеть в безопасном Нью-Йорке, пить кофе и знать, что любовь всей моей жизни рискует головой каждую секунду. Я записалась в женский вспомогательный корпус, там мы с Джоан и встретились. Нас заприметили — две сумасшедшие, которые рвались на передовую. Так и оказались в одной дивизии. Моя причина — это он.        Она отпила брашку и решительным жестом передала флягу Айелло — зачинщику этого разговора.       — Твоя очередь, красавчик. Ты начал — ты и продолжай. Выкладывай, что заставило тебя сменить уютные улочки на эти грязные траншеи?       Айелло поймал флягу, его лицо на миг стало серьезным, и я увидела, как в глубине его зрачков отразилось пламя костра — первобытное, яркое и пугающе живое. На губах его застыла кривая ухмылка, но в глазах не было и тени смеха.       — В моем квартале в Куинсе, — начал он, и голос его стал по-особенному низким, — если кто-то начинает драку на твоей улице, ты не бежишь домой прятаться под юбку к мамаше. Ты берешь кастет или просто сжимаешь кулаки и идешь вписываться за своих. Когда эти нацистские ублюдки начали поджигать мир, я видел, как в соседние дома приходят похоронки. Видел, как старик Антонио из лавки напротив поседел за одну ночь, когда узнал о сыне. Я не герой, честно. Но я просто не мог каждое утро смотреть на себя в зеркало, зная, что я — здоровый детина — жру пасту, пока другие парни из моего двора гниют в песке. Я здесь, чтобы закончить эту драку. Чтобы эта дрянь не добралась до моих улиц.       Он отпил и, не глядя, протянул флягу Дэниэлсу. Рональд взял её бережно, словно это была не железка, а хрупкое стекло.       — Я пообещал, — коротко бросил он, глядя в пламя.       — Кому? — тихо спросила я, до этого сидевшая неподвижно. Мой голос прозвучал почти шепотом, утонув в треске прогорающих углей.       — Себе. И... брату. Полу, — Дэниэлс сглотнул, и я увидела, как напряглись желваки на его скулах. — Дома, в Техасе, я допустил ошибку. Струсил там, где нужно было быть львом. С тех пор я вижу его взгляд каждую ночь. Я пошел сюда, чтобы доказать... нет, не штабу. Ему. Что я могу быть тем человеком, за которого он меня принимал. Я решил, что больше никогда и никого не подведу. Если я смогу спасти хотя бы одного из вас ценой своей шкуры — значит, я не зря надел эту форму.       Дэниэлс отпил, передавая флягу последнему человеку в кругу — мне.       Я почувствовала, как пальцы коснулись холодного металла. Железо казалось непосильно тяжелым. Я не любила делиться тем, что жгло меня изнутри. Моя боль была моей броней, моей личной тайной, которую я берегла пуще зеницы ока. Но сейчас, глядя в эти усталые, вымазанные в саже лица, я поняла: молчать — значит предать их честность. Маринка знала мою историю, но для парней я была лишь «Джо», девчонкой с характером и винтовкой.       Я глубоко выдохнула, чувствуя, как ночной холод пробирается под куртку. Дрожащими пальцами я расстегнула ворот и сняла цепочку. Два жетона негромко звякнули, когда я положила их на землю у горящего костра.        — Вот моя причина, — произнесла я. Голос мой был ровным, но в нем слышался звон натянутой до предела струны. Первым жетоны взял Цуссман. Он поднес их ближе к огню, щурясь от бликов.       — Дэниэл Вэнс... Рид Вэнс... — прочитал он вслух. Его голос дрогнул, и остальные парни тут же подались вперед, вглядываясь в выбитые буквы. Роберт молча протянул мне жетоны обратно, и в его глазах я увидела то самое понимание, которое не требует слов.       — Это мои братья, — я провела рукой по волосам, убирая выбившиеся пряди, и спрятала цепочку обратно в карман, ближе к сердцу. — Они погибли в самом начале. Старшего, Дэна, отправили в Перл-Харбор тридцатого ноября сорок первого. Стоит ли говорить, что седьмого декабря, когда из каждого радиоприемника кричали о стрельбе и дыме над океаном, мы с отцом не находили себе места? Мы молились... но молились не долго… все равно Бог тогда, видимо, был занят чем-то другим.       Я сделала паузу, чувствуя, как перед глазами встает та картина, которую я тщетно пыталась забыть.       — Через два дня пришла похоронка. А еще через неделю привезли то... что от него осталось. Гроб был заколочен наглухо, но я... я настояла. Я хотела увидеть его в последний раз. Оказалось, что видеть там было нечего. Часть головы... ни ног, ни полноценного туловища. Лишь треть правой руки, по которой я его и узнала — по тому самому шраму от ожога, который он получил, когда обжегся о паяльник, который я забыла выключить. Я не дала отцу заглянуть внутрь. Сказала, что он должен помнить сына живым. Но Томас... мой младший брат... он всё увидел. Случайно заглянул в щель. Я впервые видела, как он плачет — не как ребенок, а как мужчина, у которого вырвали душу. Он от стресса тогда даже назвал меня мамой... я ведь его, считай, и вырастила.       Вокруг костра воцарилась такая тишина, что было слышно, как в лесу ухает сова. Даже Пирсон перестал точить свой нож. Хотя не думаю, что он слушал… ему то что?       — Через год Рида отправили сюда, в Европу. Похоронка не пришла, нет. Но и письма перестали приходить. Одно, второе, десятое... Тишина, которая страшнее любого взрыва. Отец говорил, что это надежда. Что он, может быть, в плену или в госпитале. Но я не верю в сказки. Сослуживцы передали мне его жетон — сказали, его отряд попал под минометный обстрел в лесах. От него не осталось даже того, что осталось от Дэна.       Я подняла голову и посмотрела на парней. В моем взгляде больше не было ни тепла, ни сомнений. Только холодный, выжженный пепел.       — Я тогда дала себе слово. Убить их всех. Всех, кто носит эту форму с орлом. Не важно, кто они — зеленые юнцы или прожженные фельдфебели. Есть ли у них дома жены, ждут ли их сестры... мне плевать. Им ведь было… Я хочу закопать каждого из них в эту землю. Отец кричал, хватал меня за руки, говорил, что женщине на войне не место. Что у войны «не женское лицо». Но я знала... я знала, что буду здесь. И я буду убивать, пока эта война не подавится собственной кровью. Или пока я не лягу рядом со своими мальчиками.       Я замолчала. Фляга в моих руках казалась ледяной. Я сделала последний глоток — горький, обжигающий — и закрыла крышку с резким, сухим щелчком. В голове сразу день отъезда… 

9 ноября 1942 года. 

      Тот день навсегда запечатлелся в моей памяти запахом старой кожи чемодана и горьким привкусом невыплаканных слез.       Я лихорадочно металась по комнате, запихивая в сумку самые необходимые вещи. Руки подрагивали, но движения оставались резкими, почти механическими. На кровати лежала аккуратно сложенная форма — серая, пахнущая крахмалом и новой жизнью, в которой не будет места сантиментам. Отец стоял в дверях, его тень, длинная и изломанная, падала на выцветший ковер. Он казался постаревшим на десятилетие всего за один год.       — Джоан Розмари Вэнс! Стой, кому говорю! Мы еще не договорили! — его голос, когда-то твердый и звучный, теперь сорвался на хрип. Он прижал ладонь к груди, там, где под старым жилетом глухо и неровно билось больное сердце.       — Папа, я уже всё сказала, — я не оборачивалась, боясь, что если увижу его глаза, вся моя решимость рассыплется в прах. Я туго затянула ремень на чемодане. — Билеты куплены, документы подписаны.       — Я запрещаю тебе! Ты слышишь? Я твой отец! — он сделал шаг в комнату, и я услышала, как тяжело он дышит. — Ты не пойдешь туда. Не в эту мясорубку. Только не ты.       Я наконец повернулась, вскинув подбородок. В моих глазах горел тот самый огонь, который когда-то вел в бой моих братьев.       — Мне уже не пятнадцать, пап. И меня уже взяли. Пока что санитаркой в штабной корпус. Нас обучат базе, а если увидят толк... если я докажу, что могу больше, чем перевязывать царапины, меня возьмут на фронт. И ты меня не остановишь. — Отец вдруг обмяк. Весь его гнев испарился, оставив после себя лишь горькое, выедающее изнутри отчаяние. Он подошел ближе и взял мои ладони в свои — сухие, мозолистые, дрожащие.       — Джо, девочка моя, не надо... — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что мне на миг стало трудно дышать. — Я не могу потерять и тебя... Свою единственную дочь. Мои мальчики уже там, в земле... Если и ты не вернешься, зачем мне тогда просыпаться завтра?       — Не потеряешь, — я сжала его пальцы, стараясь передать ему ту уверенность, которой мне самой не хватало. — Я не просто ухожу, папа. Я иду за ними. Я отомщу фрицам за Дэна и за Рида. За каждую их каплю крови. И я обещаю тебе: я приеду домой с победой. К тебе и к Томасу.       В этот момент в комнату вихрем ворвался Томас. Мой младший брат, мой «хвостик», который за последние месяцы вытянулся и стал до боли напоминать Рида. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и в его взгляде смешивались обида и жгучий страх.       — Не уезжай... — буркнул он, отводя глаза. — Дура ты, Джо. Ты же баба! Зачем тебе это? Сидела бы дома, варила кашу... Война — это не для девчонок с бантиками.       — Не язви, пиявка, — я подошла к нему и легонько щелкнула по носу, как делала всегда, когда он начинал вредничать. Но Томас не улыбнулся. Он вдруг шагнул вперед и крепко, до хруста костей, обнял меня, уткнувшись лицом в мое плечо.       — Я тебя люблю больше жизни... — его голос сорвался на всхлип, который он отчаянно пытался скрыть. — Ты мне мать заменила, Джо... Не уезжай. Мы справимся, я и отец... я буду помогать, я устроюсь на работу в депо. У него же сердце... он не выдержит, если с тобой что-то случится.       Мое сердце сжалось от острой, невыносимой жалости. Я гладила его по затылку, вдыхая родной запах дома, который, возможно, чувствовала в последний раз.       — Вот и позаботься о нем, Томи. Ради меня. Ты теперь за старшего. Следи, чтобы он вовремя пил таблетки и не засиживался допоздна на веранде. Обещаешь?       Томас только шмыгнул носом, не в силах ответить. Я отстранилась, взяла свой чемодан и в последний раз обвела взглядом нашу маленькую гостиную. С фотографий на камине на меня смотрели улыбающиеся Дэн и Рид. Казалось, они кивают мне, одобряя мой выбор.       — Прощай, папа. Я вернусь. Даю тебе слово Вэнсов, — я шагнула за порог, чувствуя, как осенний ветер бросает в лицо первую горсть холода. Отец стоял на крыльце, сжимая рукой дверной косяк.       — Служи честно, Джо, — крикнул он мне вслед, когда я уже дошла до калитки. — Помни, кто ты. Мы тебя любим... и ждем. Каждую секунду ждем.       Я не обернулась. Если бы я обернулась, я бы не смогла уйти. Я просто шла вперед, сжимая в кармане жетоны братьев, и знала одно: теперь назад дороги нет. Только вперед. К Берлину. К мести. К концу этого кошмара.

24 августа 1944 года. 

      — Вот и всё… — выдохнула я, и мой голос, казавшийся чужим и надтреснутым, растворился в ночной тишине. — Сначала корпус, бесконечные тренировки до кровавых мозолей… потом перевод… тот треклятый пляж… и вот я здесь. Среди вас.       Я опустила флягу. Последние слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Никто не пошевелился. Огонь костра догорал, и в его неверном свете лица парней казались высеченными из камня. Они смотрели на меня — кто-то с сочувствием, кто-то с суровым пониманием, которое рождается только в окопах. Молчание затягивалось, становясь почти осязаемым, пока его не нарушил Стайлз. Он поправил очки, которые вечно сползали на кончик носа, и как-то неловко кашлянул.       — Да уж… — он замялся, переводя взгляд с моих рук на жетоны, которые я все еще сжимала. — Погоди, так тебя зовут Джоан «Розмари» Вэнс? Розмари? Серьезно? Как ту травку, которую моя бабушка добавляла в жаркое по воскресеньям?       — Боже, Стайлз, прояви хоть каплю уважения! — вскинулся Дэниэлс, резко повернувшись к нему. Его голос был полон негодования. — Человек только что душу перед нами вывернул, а ты прицепился к имени?       Но я, вопреки ожиданиям, не разозлилась. Наоборот, какая-то невидимая пружина внутри меня, натянутая до предела все эти годы, вдруг лопнула. Тяжесть, давившая на грудь, сменилась странной легкостью. Истерический, почти судорожный смех коснулся моих губ. Это был не веселый смех, а тот, что приходит после долгого боя, когда понимаешь, что остался жив.       — Да ладно тебе, Рональд, — я махнула рукой. — Не реветь же мне теперь над разбитым корытом. — Я обвела их всех взглядом — моих угрюмых, ворчащих, вечно голодных, но ставших мне родными парней. — А вообще… так уж и быть, пиявки… зовите меня просто Джо. Так меня звали братья. Так меня звали друзья дома. И я думаю… — я замялась на секунду, чувствуя ком в горле, — я думаю, что вы мне тоже стали друзьями. Настоящими.       Айелло, который до этого сидел неподвижно, вдруг усмехнулся своей фирменной кривой ухмылкой и первым поднял кулак вверх, словно салютуя.       — Ну, раз так… За Джо! За лучшую бабу… кхм, виноват… За лучшую женщину во всей «Первой Кровавой»! — его голос прозвучал громом среди тишины.        Мы все, как по команде, подняли кулаки к темному небу, усыпанному холодными звездами. В этом жесте было больше клятвы, чем в любых присягах. Айелло взял флягу, встряхнул её — там оставалось буквально на пару глотков — и, отпив, пустил её по кругу.       Удивительно, но после этого спонтанного признания на душе стало почти невесомо. Словно я годами тащила на плечах неподъемный вещмешок, набитый острыми камнями, и вот, наконец, развязала лямки. Ожидаемого осуждения или, что еще хуже, приторной жалости не последовало — и это было лучшей наградой.        «А может, всё дело в завтрашнем дне?» — промелькнула циничная мысль. В этой проклятой войне искренность часто была признаком того, что человек подсознательно прощается с жизнью. Когда не боишься смерти, перестаешь бояться и правды.        Я коротко извинилась перед ребятами, бросив что-то невнятное про затекшие ноги. На самом деле мне просто нужно было вдохнуть ночного воздуха в одиночестве, без свидетелей, чтобы унять дрожь в пальцах. Лагерь засыпал, окутанный тревожной тишиной. Я дошла до самого края дозора, туда, где густые тени деревьев сливались с чернильным небом. Впереди, за линией горизонта, угадывался Париж. Он не сиял огнями — город-призрак, город-пленник, — но его присутствие ощущалось во всем: в особом запахе ветра, в едва уловимом гуле, который доносился издалека. Завтра мы будем там. Завтра всё изменится.       Постояв немного, я почувствовала сухость в горле и направилась к бочке с питьевой водой. Железный ковш глухо звякнул о край. Я набрала воды, жадно припала к ней, чувствуя, как ледяная влага обжигает зубы. И тут из темноты, словно соткавшись из самого ночного тумана, бесшумно вышел сержант Пирсон.       Он всегда двигался так — незаметно, угрожающе, как хищник на своей территории. В тусклом свете луны его лицо казалось бледной маской, а глаза — двумя глубокими провалами.       — Доброй ночи, сэр… — Спокойно произнесла я, вытирая губы тыльной стороной ладони.        Я заметила пустую металлическую кружку в его руке. Пирсон выглядел измотанным, хотя никогда бы в этом не признался. Не дожидаясь его просьбы, я взяла у него кружку. Он не протестовал — лишь едва заметно разжал пальцы, позволяя мне зачерпнуть воды. Я наполнила её до краев и протянула ему.       — Кому как, Вэнс… — негромко ответил он, принимая кружку. Его пальцы на мгновение коснулись моих — холодные, как сама вода. Он сделал глоток, не сводя взгляда с горизонта, где затаился Париж.       Я обхватила себя руками за плечи, пытаясь согреться. Ночной холод начал пробираться под гимнастерку, но уходить не хотелось. Мы стояли вдвоем, глядя в ту сторону, где завтра нас ждала неизвестность.       — Про братьев… — внезапно начал он. Его голос звучал ровно, без тени привычной резкости, но в этой тишине он ударил сильнее крика. — Сильно. Не думал, что у такой, как ты, за плечами такая история. — Я медленно повернула голову к нему. Сердце пропустило удар.       — У такой, как я? — переспросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — И что это значит, сэр? Выходит, вы всё-таки слушали мой рассказ там, у костра?       Пирсон коротко усмехнулся — уголок его губ дернулся вверх и тут же опустился. Он допил воду и посмотрел на пустую кружку, словно видел в ней что-то, скрытое от меня.       — В пол-уха, — бросил он свою привычную броню безразличия. — Но этого хватило, чтобы понять: твоя злость, Вэнс… она не от усталости. Она из того же теста, что и моя.        Этот взгляд был тяжелым, как могильная плита. В нем не было ни капли той уставной строгости, которой Пирсон хлестал нас на плацу или в пылу боя. В тусклом, мертвенном свете луны я увидела не командира, чьи приказы не обсуждаются, а человека, внутри которого давно выгорело всё живое. Он напоминал руины дома после артобстрела: фасад еще держится, но внутри — лишь пепел и битый кирпич. Это был взгляд того, кто оставил свою душу где-то очень далеко, возможно, в песках Кассерина, и с тех пор просто шел вперед, потому что не умел останавливаться.       Я не выдержала этой немой исповеди и отвела глаза, снова уставившись в ту сторону, где за холмами дышал Париж.        — Мы с вами разные, сэр, — негромко произнесла я. Ветер подхватил мои слова и унес их в темноту, но я знала, что он услышал. Пирсон медленно опустил кружку. Металл звякнул о его пуговицу — резкий, колючий звук в предутренней тишине.       — Да? — в его голосе проскользнула едва уловимая, горькая ирония. Он прислонился плечом к старой раскидистой липе, стоявшей у бочки. — И в чем же, проясни мне, сержант? Мы оба в грязи по уши, оба теряли людей, оба забыли, каково это — спать в чистой постели. — Я глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие, обжигая их изнутри.       — В том, как мы несем эту ношу, — я наконец повернулась к нему, скрестив руки на груди, чтобы унять внутреннюю дрожь. — Я не надеваю маску, сэр. Я не пытаюсь казаться хуже, чем я есть, чтобы всем вокруг было удобнее считать меня... «козлом отпущения». Вы специально выстраиваете эту стену, заставляя парней ненавидеть вас, лишь бы им было на кого излить свою злость и страх. Это ваш щит, ваша броня.        Я сделала шаг ближе, чувствуя, как между нами натягивается невидимая струна.       — А я... я просто живу по совести. Мне не нужно, чтобы меня боялись или ненавидели для того, чтобы я могла исполнять свой долг. Моя правда не в уставе и не в жестокости. Она в тех парнях, что сидят сейчас у костра. Я не прячу за маской подонка свою боль, сэр. Я несу её открыто. И в этом моя сила, а не слабость.       Пирсон молчал. Долго. Казалось, само время застыло между нами, превратившись в вязкую смолу. Он смотрел куда-то мимо меня, и на его жестком лице промелькнула тень — не то досада, не то странное, болезненное узнавание. Он сжал кружку так сильно, что костяшки его пальцев побелели.       — Жить по совести на войне, Вэнс… — он наконец заговорил, и его голос был тише шелеста листвы. — Это роскошь, которую не каждый может себе позволить. Иногда, чтобы спасти остальных, кто-то должен взять на себя роль дьявола. Чтобы у них остался шанс остаться людьми.       Он выпрямился, и маска командира — холодная, непроницаемая и привычно-злая — снова медленно наползла на его лицо, стирая те крохи человечности, что я успела заметить.       Слова сорвались с губ прежде, чем я успела их взвесить. Это был яд, накопленный за месяцы подчинения его деспотичному нраву, яд, который я плеснула прямо в его открытую рану.       — Так значит, вот что вы делали в Кассерине? — Мой голос прозвучал пугающе сухо и цинично, разрезая ночную тишину, как лезвие бритвы. — Просто давали людям шанс остаться людьми, пока сами превращались в дьявола?       На мгновение показалось, что мир вокруг нас окончательно замер. Ветер перестал шелестеть в листве, а далекий гул канонады стих, уступая место звенящему напряжению. Лицо Пирсона изменилось в одночасье. Та мимолетная тень человечности, которую я уловила секундой ранее, не просто исчезла — она была выжжена вспышкой ярости, столь древней и глубокой, что мне стало физически холодно. Его черты заострились, глаза сузились до ледяных щелей, а челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки. Он шагнул ко мне — не как командир, а как раненый зверь, готовый перерезать горло любому, кто коснулся его боли.       Он наклонился к самому моему лицу. Я почувствовала запах горького табака и тот невыносимый жар, который исходит от человека, сгорающего изнутри.       — Ты нихера не знаешь о Кассерине, — прошипел он мне в лицо. Это не был крик. Это был звук выходящего из котла пара — тихий, свистящий и смертельно опасный. — Нихера, Вэнс.       Он выплюнул эти слова, словно они были битым стеклом. В его взгляде на долю секунды промелькнуло нечто такое... такая бездонная пропасть отчаяния, что у меня перехватило дыхание. Он не стал ждать моего ответа, не стал бросать угрозы. Пирсон просто развернулся и ушел, растворяясь в густых тенях лагеря. Его шаги были тяжелыми, гневными, и с каждым его движением невидимая стена между нами становилась выше и прочнее, чем когда-либо.       Я осталась стоять у бочки, сжимая в руках холодный ковш.        — Я... — слово застряло в горле, комом сдавив дыхание.        Только сейчас, в наступившей мертвой тишине, до меня дошло, что я натворила. Это было не просто грубо — это было подло. Я ударила его в самое незащищенное место, туда, где кожа еще не загрубела, используя его же секундную слабость против него.        Я ведь и правда «нихера» не знала. Кассеринский перевал был для нас, пополнения, просто строчкой в учебниках или мрачным слухом о разгроме. Для него же это было кладбище. Место, где он, возможно, оставил всё, во что верил.        Чувство вины накрыло меня липкой, удушливой волной. Я вспомнила последние недели. Как он, несмотря на свой лай и вечные придирки, стал теплее ко мне, что-ли. Как он, по-своему, по-медвежьи, начал доверять мне, признавая во мне равного бойца. За всё это время он будто стал... мягче? Нет, не мягче — справедливее ко мне.        А я только что взяла это хрупкое доверие и растоптала его тяжелым сапогом своего цинизма. «Надо извиниться», — мелькнула мысль, но тут же разбилась о воспоминание о его яростном оскале. Пирсон не из тех, кто принимает извинения. Для него признание ошибки — это еще один признак слабости, которую он так презирал.        Я посмотрела на свои руки — они дрожали. Париж был уже близко, завтрашний бой обещал быть кровавым, а я только что разрушила единственную нить, которая связывала меня с человеком, знающим о войне всё. Я стояла в темноте, чувствуя себя маленькой, глупой и бесконечно одинокой, понимая, что в этой войне сложнее всего — не убить врага, а остаться человеком перед лицом тех, кто ведет тебя в бой.