Первая пехотная

25 августа 1944 года. Франция, Париж.

      Ночь опустилась на Париж, как тяжелый бархатный саван, расшитый искрами редких, тревожных огней. На крыше, где мы затаились, гулял пронизывающий ветер, пахнущий гарью, старым камнем и близким дождем. Это был холод особого рода — не тот, что бодрит, а тот, что пробирается под шинель, выстужая саму надежду.       Я прислонилась к холодной трубе, и мысли невольно уплыли за океан. Бруклин. Мой шумный, тесный, пропахший солью Атлантики и жареными каштанами Бруклин. Там ночь никогда не была такой… мертвой. В Бруклине небо всегда подсвечивалось рыжим маревом уличных фонарей, слышался грохот надземки и крики соседей с пожарных лестниц. Там тьма была живой, суетливой... Здесь же она казалась хищником, затаившимся в узких переулках.       Вдалеке, над серым морем черепичных крыш, возвышалась Эйфелева башня. Огромный стальной скелет, застывший в немом карауле. В ночной тишине она выглядела величественно и в то же время хрупко. Я поймала себя на мысли, что хотела бы просто стоять здесь часами, завороженно глядя на эти кружевные изгибы, точно зная, что в следующую секунду в неё не врежется вражеский снаряд, не превратит этот символ красоты в груду искореженного железа.       Но реальность пахла не романтикой, а оружейным маслом и страхом.       — Гарнизон, — я заставила себя оторваться от созерцания башни и посмотрела на Кроули. Мыслей было много… В том числе и о Пирсоне и моем недавнем срыве всё еще жгли изнутри, но план операции требовал полной концентрации. Извинения пришлось отложить. — Там есть наш человек. Свой среди чужих. Он снабдит нас взрывчаткой. Мы должны пробраться внутрь, заложить заряды и открыть ворота. Это и станет сигналом для общего штурма.       Кроули, чей силуэт в британской форме казался почти призрачным в лунном свете, коротко кивнул. Его лицо было непроницаемым, как у игрока в покер, поставившего на кон жизнь.       — Ладно, ребята, готовимся. Выдвигаемся через пять минут, — твердо произнес Тернер. В его голосе всегда слышалось то спокойствие, которого так не хватало Пирсону. Он умел вести за собой, не ломая людей через колено.       Я, Дэниэлс и Цуссман направились к люку, ведущему с крыши в чрево старого здания. Подошвы сапог неприятно скрежетали по гравию.       — Крауты просто так город не сдадут, — негромко констатировал Цуссман, поправляя лямку вещмешка. — Они вцепились в этот гарнизон зубами. Будет жарко.       — Ничего, Цусс, — Дэниэлс попытался разрядить обстановку, хотя в его глазах я видела ту же тревогу. — Думаю, раз мы выносим Пирсона каждый божий день, то вынесем и этих фрицев.       Я натянуто усмехнулась, чувствуя, как внутри снова шевельнулось тоскливое чувство вины. Шутка была к месту, но горечь после разговора с Пирсоном никуда не делась. Мы уже готовы были нырнуть в темноту лестничного пролета, когда Кроули, до этого хранивший молчание, резко протянул руку и остановил Дэниэлса, положив ладонь ему на плечо. Движение было коротким, но в нем чувствовалась такая сила, что мы все невольно замерли.       Британец посмотрел на нас, и его взгляд был странно серьезным, почти торжественным.       — Я воевал с ним в Кассерине, — негромко произнес Кроули. В его голосе не было и следа обычной иронии. — Всем бы его храбрость, — отчеканил он, глядя прямо в глаза Дэниэлсу, а затем перевел взгляд на меня. — Пирсон может быть сукиным сыном, это правда. Но в тот день он был единственным, кто не побежал. И если мы сегодня выживем, то во многом благодаря тому, что такие люди, как он, научили нас кусаться в ответ.       Кроули убрал руку и кивнул нам, давая понять, что разговор окончен. Мы молча переглянулись. Шутить больше не хотелось. Тень Кассерина, о которой я так неосторожно бросила Пирсону в лицо, внезапно стала ощутимой, тяжелой и пугающей.       Мы начали спуск в темноту, и каждый шаг теперь отдавался в ушах как тиканье часов, отсчитывающих время до начала конца. Пирсон был там, внизу, где-то в штабе или на передовой, всё такой же ненавистный, непонятый и, как выяснилось, бесконечно одинокий в своей храбрости.       В глубине души, за слоями страха и адреналина, жгло странное, почти болезненное желание. Мне хотелось подойти к нему. Просто встать рядом, поймать его тяжелый взгляд и, возможно, найти те единственные слова, которые могли бы сгладить ту безобразную сцену у бочки с водой. Но какая-то невидимая стена, выстроенная из моей гордости и его вечного отчуждения, держала меня на месте. Что это было? Страх, что он оттолкнет меня еще резче? Или понимание того, что перед лицом смерти любые извинения звучат жалко? Я не знала. Я просто смотрела, как его сутулый силуэт скрывается в темноте, и чувствовала, что упускаю что-то важное.       — Джо… — негромкий голос сбоку заставил меня вздрогнуть.       Я обернулась и увидела Маринку. Моя подруга, тонкая и собранная, как натянутая струна, выглядела необычно бледной даже в этом мертвенном лунном свете. Она нервно теребила ремень своей винтовки, и я заметила, как подергиваются её пальцы.       — Джо, — повторила она, делая шаг ко мне и понижая голос до едва различимого шепота. — Мне… мне нужно тебе кое-что рассказать. Сейчас.       Её тон был настолько серьезным, что у меня внутри всё похолодело. В глазах Маринки плескалось не только обычное перед боем волнение, но и какая-то глубокая, затаенная тревога. Она оглянулась через плечо, проверяя, не слушает ли кто-нибудь нас.       — Да… конечно, — я коснулась её плеча, пытаясь передать хоть каплю спокойствия, которого не было и у меня самой. — Что случилось, Маринка? Ты сама не своя.       — Даже не знаю, как сказать… — она замялась, подбирая слова, и в этот момент её лицо отразило мучительную борьбу.        Но закончить ей не дали. Резкий, лающий голос разрезал тишину, заставив нас обеих выпрямиться по стойке «смирно».       — Марксман Митцкевич! Рядовая Вэнс! — прокричал сержант моей прошлой роты, внезапно выросший из теней лестничного пролета. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, не выражало ничего, кроме служебного рвения. — Живо готовиться к операции! Чего стоим, как на прогулке по Бродвею? Маринка, ты уже должна быть в четвертой зоне с марксманом Энри. Шевелись, пока крауты не решили сварить нам кофе! Вперед!       Маринка заметно вздрогнула от этого окрика. Секрет, который она готова была выплеснуть, застыл у неё на губах, превратившись в горькую складку. Она посмотрела на меня — в её взгляде была смесь отчаяния и невысказанного предупреждения.       — Так точно, сэр… — выдохнула она, поправляя каску. Затем быстро повернулась ко мне, едва слышно добавив: — Ладно… я тебе потом всё расскажу. Когда вернемся.       Я видела, как она уходит — маленькая, отважная фигурка в огромном мире, охваченном огнем. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия, которое всегда сопровождает обещания «рассказать потом» на войне. Обычно потом уже никто ничего не рассказывает.        — Давай, Маринка, — крикнула я ей вслед, надеясь, что мой голос звучит уверенно. — Złamać nogę!Ни пуха ни пера!)       Она на секунду обернулась, и на её лице мелькнула бледная, но искренняя улыбка, так не вязавшаяся с суровым антуражем парижской крыши.       — Do diabła! — отозвалась она, используя наше привычное заклинание против смерти.       Я смотрела ей вслед, пока её силуэт не слился с другими тенями, спешащими занять свои позиции. Воздух вокруг стал еще холоднее. Пауза закончилась.       Казалось, всё, что зависело от меня, было сделано. Я в сотый раз проверила снаряжение: тускло блеснули в лунном свете латунные гильзы в патронташе, пальцы привычно ощупали холодную сталь затвора моей винтовки. Масло пахло резко и успокаивающе — это был запах определенности в мире, который вот-вот должен был взорваться. Но, несмотря на внешнюю готовность, внутри меня всё еще дрожала тонкая струна беспокойства, оставленная недосказанными словами Маринки. Что она хотела сказать? Какая правда заставила её так побледнеть?       Вопросы кружили в голове, как ночные бабочки, но ответов не было. Оставалось только самое сложное — ждать.       Я медленно опустилась на щербатый бетон крыши, прислонившись спиной к широкой, изъеденной временем кирпичной трубе. Шершавый камень холодил лопатки даже через плотную ткань шинели. Город внизу казался огромным раненым зверем, который затих перед последним вдохом. Где-то вдалеке едва слышно рокотала артиллерия — ленивый, привычный гром, к которому мы притерпелись настолько, что он стал фоном самой жизни.       Я вытянула уставшие ноги и на мгновение позволила себе слабость — прикрыла глаза.       Тут же обострились все остальные чувства. Я кожей чувствовала движение ледяного воздуха, ловила запахи гари и старой пыли. Но самым отчетливым, самым важным звуком в этой тишине стало дыхание моих парней.       Рядом, буквально в паре шагов, я слышала мерное, чуть хриплое дыхание Дэниэлса — спокойное и сосредоточенное, как у человека, который уже принял свою судьбу. Чуть дальше, с присвистом, выдыхал Цуссман — в его дыхании чувствовалось скрытое напряжение, та самая нервная энергия, которая всегда толкала его вперед.       Это был звук нашего братства. Сбивчивое, тяжелое, человеческое дыхание людей, которые стали мне ближе родных. В эти минуты ожидания мы были не просто солдатами, выполняющими приказ, мы были единым организмом, согрешающим друг друга этим тихим шумом легких.        Я слушала их, и на мгновение мне почудилось, что я снова дома. Если закрыть глаза покрепче, можно было представить, что это не Париж, а тихая спальня в Бруклине, и за стеной дышат во сне родные, а не сослуживцы перед штурмом. Эта иллюзия была хрупкой, как первый лед, но я жадно цеплялась за неё, позволяя себе эти несколько секунд покоя.       «Мы вернемся», — прошептала я про себя, хотя знала, что война не дает гарантий. «Мы все вернемся, и Маринка расскажет мне свой секрет, и Пирсон, возможно, когда-нибудь посмотрит на нас без этой вечной тени Кассерина в глазах».       Тьма под веками была теплой, а дыхание братьев — единственным якорем, не дающим мне сорваться в бездну страха перед тем, что должно было начаться с первым сигналом к атаке.       — Подъём! Все на изготовку! — Громовой голос Пирсона в мгновение ока разрушил зыбкое марево моего полусна.       Сонливость испарилась, сменившись резким уколом адреналина. Мы буквально скатились по лестничным пролетам вниз, на израненные улицы Парижа. Ночной город встретил нас запахом сырости и близкой гари. Мы рассыпались по позициям, как тени, стараясь не звенеть амуницией. Каждый перехватил винтовку поудобнее, прижимаясь к холодным стенам и остовам сгоревших машин.       Ждать. Опять это проклятое ожидание, которое на войне изматывает сильнее, чем самый затяжной марш-бросок. Мы сидели в засаде больше часа. Время превратилось в густой, липкий сироп, который, казалось, застыл в морозном воздухе. Я оказалась зажата между Дэниэлсом и Пирсоном за ржавым кузовом старого французского «Ситроена». Шины машины давно сгорели, и она осела на диски, как подстреленный зверь.        Я искоса поглядывала на профиль сержанта. Пирсон замер, превратившись в изваяние из камня и стали. Его челюсть была плотно сжата, а взгляд, острый и холодный, был прикован к темному проему впереди. Несколько раз я открывала рот, чтобы что-то сказать, но горло сдавливал тугой, колючий ком. Воздух казался слишком тяжелым, чтобы превратить его в слова.        «Боже, была не была», — пронеслось в голове. Мысль о том, что через десять минут мы можем превратиться в остывающее мясо на этой мостовой, придала мне безумной храбрости. Лучше умереть с чистой душой, чем унести эту неловкость с собой в могилу.       — Сэр… — мой шепот прозвучал жалко на фоне далёкой стрельбы. Пирсон даже не шелохнулся, лишь едва заметно дрогнул уголок его рта.       — Чего тебе, Вэнс? — процедил он, не отрывая взгляда от горизонта.       — Я хотела… сказать… — я замялась, чувствуя, как сердце колотится о ребра, словно пойманная птица.       — Надо выдвигаться! — внезапно выкрикнул Дэниэлс, указывая стволом вперед. Из-за изгиба стены, в предрассветных сумерках, начали проступать серые фигуры немцев. Они двигались осторожно, прощупывая пространство.       — Не стрелять, пока ворота не взлетят на воздух! — отрезал Пирсон, и в его голосе снова зазвучала та привычная сталь, которая не терпела возражений. — Будь готов!       Я уже решила, что момент безвозвратно упущен, и прокляла свою нерешительность, как вдруг Пирсон резко, всем корпусом, развернулся ко мне. В его глазах, под козырьком каски, промелькнуло что-то странное — не то раздражение, не то мимолетное любопытство.       — Ну! Чего ты там хотела? Говори быстро! — Я набрала в легкие побольше холодного воздуха.       — Сэр… я… простите меня за те слова. — Пирсон нахмурился, на лбу прорезалась глубокая складка.       — За какие еще слова?       — Ну… про Кассерин… — я опустила взгляд на свои грязные пальцы, сжимающие цевьё. — Я не должна была так говорить. У меня не было права лезть в это, и я…       На секунду мне показалось, что он сейчас взорвется или просто оттолкнет меня. Но сержант вдруг издал короткий звук, похожий на сухой смешок и ухмыльнулся…        — Слушай, Вэнс, не знаю, что ты там себе напридумывала в своей девичьей голове, но тебе не за что извиняться. Я не в обиде.       — Но сэр… я ведь…       — Я сказал — всё! — он жестко пресек мои попытки продолжить. — Если бы я на каждую бабу обижался за то, что она язык за зубами держать не умеет, я бы до сих пор женщин только на картинках видел. Завязывай с этим. Нашла время для сантиментов.       — Все равно… простите, — упрямо выдохнула я, чувствуя, как тяжелый камень, давивший на грудь последние дни, наконец-то начал крошиться.       Он открыл рот, словно собирался добавить что-то ещё — возможно, что-то менее грубое, но в этот момент мир содрогнулся.       Грохот взрыва у ворот был такой силы, что заложило уши. Огромное облако оранжевого пламени и пыли взметнулось в небо, подсвечивая силуэты зданий инфернальным светом. Пирсон мгновенно преобразился. Весь его облик наполнился хищной, боевой энергией. Он вскочил, вскидывая оружие.       — Ну вот, это наш сигнал! — проорал он, перекрывая звон в ушах. — Все вперед!        И мы бросились в этот огонь, в этот хаос, оставив все личные обиды и недосказанности позади, на грязном парижском асфальте.       Приклад автомата привычно вбивался в плечо с каждым выстрелом, отдача дрожью отзывалась во всем теле. Вокруг всё слилось в сплошной вихрь из серой пыли, криков и вспышек выстрелов. Я почти не видела лиц — только силуэты в мышино-серой форме, мелькавшие в оконных проёмах и за баррикадами. Палец словно сам собой жал на спуск, выплевывая свинец во всё, что двигалось впереди. Воздух стал горячим и горьким от пороховых газов, он обжигал легкие, но я не замечала боли. В голове стучала только одна мысль: «Не останавливаться. Только не останавливаться».       Я перепрыгнула через груду битого кирпича и нырнула за угол обгоревшего ателье. В этот момент из клубов оседающей пыли, прямо передо мной, вырос немецкий пехотинец. Он был так близко, что я успела разглядеть безумный блеск в его глазах и капли пота на переносице. Мой автомат сухо щелкнул — пустой магазин. Секунда растянулась в вечность. Немец вскинул свою винтовку, его палец уже начал давить на крючок, и я почти физически почувствовала приближение смерти...       Гулкий, хлесткий выстрел винтовки перекрыл грохот боя.       Голова немца дернулась, каска слетела в грязь, и он рухнул мешком к моим ногам. Я замерла, хватая ртом воздух, и обернулась. На втором этаже полуразрушенного здания, в тени оконного проема, я увидела знакомый блеск оптики. Маринка. Она лишь на мгновение прильнула к прицелу снова, проверяя сектор, а затем едва заметно кивнула мне. Этот кивком она словно сказала: «Живи, подруга». Я коротко, благодарно коснулась пальцами каски в ответ и, лихорадочно перезаряжая автомат на ходу, бросилась дальше по переулку.       Заворачивая в узкие, пропахшие плесенью и порохом закоулки, мы пробивались к площади. Наконец, впереди показались люди в гражданском, но с трехцветными повязками на рукавах и с британскими «Стенами» в руках. Сопротивление.       — Кроули! — прокричал Дэниэлс, махая рукой британскому офицеру. Кроули обернулся, его лицо было испачкано сажей, но взгляд оставался ледяным и сосредоточенным.       — Рад вас видеть, парни, но праздновать рано, — быстро проговорил он, перекрывая шум ближайшего боя. — Разведка докладывает: немцы стягивают силы в соседних кварталах. Они готовят контрудар, и если мы сейчас не закрепимся, они просто вышвырнут нас обратно к Сене. Нам нужна чертова линия обороны, и быстро!       Все замолчали на мгновение, осознавая тяжесть ситуации. Мы были измотаны, боеприпасы на исходе, а враг всё еще обладал численным перевесом.       — Танк! — вдруг выкрикнула я, и мой голос, сорванный от крика, прозвучал неожиданно уверенно. Все взгляды обратились ко мне. — Который я переделала…  Нужно… нужно собрать их всех в одном месте. Выманить на главную площадь. Пустим набитый взрывчаткой танк прямо в гущу их наступающих колонн и подорвем. — Я сглотнула, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Огненный вал их остановит. Может, убьёт не всех, но те, кто уцелеет, либо сдадутся, либо побегут. Их не так много осталось, им просто нужен один хороший пинок в ад!        Дэниэлс и Кроули переглянулись. В глазах сержанта Пирсона, стоявшего чуть поодаль, промелькнуло нечто похожее на одобрение, хоть он и тут же скрыл его за маской суровости.       — Да, это может сработать. Дерзко, грязно и очень громко — как раз в нашем стиле.       — Правильно! — Кроули хлопнул ладонью по капоту. — Работаем, ребята!       Мы подали условный сигнал ребятам, которые укрывали в ангаре нашу «секретную деталь» — переделанный мною танк, превращенный в громоздкую, начиненную взрывчаткой стальную мину. Но прежде чем эта махина выкатится на центр площади, нам нужно было обеспечить ей прикрытие.       Пробираясь через полуразрушенные анфилады заброшенного здания, мы по шатким лестницам вылезли на крышу. Я, Цуссман и Дэниэлс залегли у самого края парапета второго этажа. Кирпич под ладонями был холодным и крошащимся. Мы выставили стволы винтовок, ловя в прицелы серые мундиры немцев, которые уже начали стягиваться к центру улицы, готовясь к яростной контратаке.       Где-то внизу взревел двигатель. Тяжелый, надсадный гул разнесся по узким улочкам, и наш «Франкенштейн» из стали медленно выкатился из своего укрытия. Парни, направив рычаги, выпрыгнули из люков на ходу, позволяя танку по инерции катиться прямо в гущу врага.       — Ты уверена, что эта колымага сработает? — прошептал Цуссман, его голос заметно дрожал, а пальцы судорожно сжимали цевьё винтовки. — Если она просто заглохнет, нам конец.       — Да... — коротко бросила я, не отрывая взгляда от танка. Внутри всё сжалось. Я знала каждый болтик в этой машине, знала, сколько тротила мы туда забили.       Танк медленно, неумолимо приближался к немецким позициям под градом ответного огня. Снаряды рикошетили от его брони, высекая искры. Наконец, когда он оказался в самом центре вражеского скопления, я закричала, срывая голос:       — Взрывайте! Сейчас!       Дэниэлс резко нажал на рычаг детонатора. Раз. Два. Три... Тишина. Танк просто продолжал катиться, лязгая гусеницами по брусчатке. Ничего не произошло.       — Почему... почему он не взорвался?! — в панике выдохнул Цуссман.       — Детонаторы не сработали... черт! Вот дура, не проверила цепь! — я ударила кулаком по парапету, чувствуя, как холодная ярость на саму себя затапливает сознание. План рушился. Немцы уже поняли, что танк пуст, и начали окружать его. — Я сама всё сделаю!       — Что? Нет! Вэнс, стой! — крикнул Дэниэлс, но я уже не слушала.       Я вскочила и, не глядя вниз, ухватилась за ржавую водосточную трубу. Металл обжигал ладони, я соскальзывала, едва не сорвавшись, но через секунду мои ботинки уже коснулись асфальта. Я рванула вперед, на открытое пространство.       — Вэнс! Ты что творишь, безумная?! — чей-то голос донесся сзади. Пирсон? Некогда было оборачиваться.        Пули запели свою смертельную песню над моей головой. Я видела, как фонтанчики каменной крошки взлетают у моих ног. Сверху, с крыш, мои ребята открыли неистовый огонь, буквально поливая немцев свинцом, чтобы дать мне хоть секунду. Я добежала до танка, прижимаясь к его горячему борту. Сердце колотилось где-то в горле. Взобралась на траки, рванула крышку люка — тяжелый металл поддался с трудом.        Достала старую зажигалку. Пальцы дрожали, колесико прокручивалось вхолостую. «Давай же, ну!» — взмолилась я. Наконец, крохотный огонек вспыхнул. Я кинула его прямо в темное чрево танка, на бикфордов шнур, и, не оглядываясь, кувырком скатилась вниз.       Враги заметили меня. Плотный огонь отрезал путь к зданию. «Боже, не успею... не успею добежать до укрытия!» — пронеслось в голове.       — Боже, прости мне все прегрешения, вольные и невольные... — начала я шептать, зажмуриваясь и ожидая удара в спину.       Внезапно сильная рука мертвой хваткой вцепилась в мой воротник. Меня буквально дернули назад с такой силой, что я полетела в неглубокий окоп, вырытый неподалеку. Огромное, тяжелое мужское тело накрыло меня сверху, вжимая в сырую землю. Я вцепилась в его куртку, закрывая голову руками и чувствуя, как земля содрогается от чудовищного взрыва.       Мир на мгновение перестал существовать. Оглушительный рев, жар, обдавший спину, и град обломков, посыпавшихся сверху. Когда гул стих и в ушах остался только тонкий звон, я рискнула открыть глаза. Человек, прикрывавший меня, приподнялся. Это был Пирсон. Лицо в саже, глаза злые и холодные, но в них читалось странное облегчение.       — Спасибо... — едва слышно промямлила я, чувствуя, как отходит оцепенение.       — Сочтемся, — коротко бросил он, не тратя слов на любезности, и помог мне встать на ноги.       Мы выбрались из окопа. На месте площади зияла черная воронка, а то, что осталось от моей «фугасной» машины, разметало всех, кто пытался удержать этот квартал. Улицы Парижа заполнились дымом, сквозь который проглядывало чистое небо.       — Мать вашу... получилось! — я издала нервный, почти истерический смешок. Пирсон тяжело похлопал меня по спине, едва не сбив с ног.        — Видимо, от тебя всё-таки есть толк, Вэнс. Только вот надоело мне твою задницу вечно прикрывать. Не надоело геройствовать? — он хмыкнул и, не дожидаясь ответа, зашагал к остальным.       Вокруг уже гремело торжествующее «Ура!». Повсюду развевались триколоры. Неужели... всё? Мы встретились в центре площади: я, Дэниэлс, Цуссман, Руссо, Кроули и Пирсон.       — Справились! — Руссо сияла, её лицо, всегда такое суровое, преобразилось. — Дивизия Леклерка и войска де Голля входят в город!        — Похоже, мы все же отведаем шампанское и икру, — подал голос Пирсон, и в его голосе впервые за долгое время не было яда.       — Эй, Дэниэлс! — Цуссман, прихрамывая, подошел к нам и комично вытянулся, поправляя каску. — Где та красотка, которой нужен был симпатичный солдат? Глянь на меня, я же просто картинка!       — Прости, друг, — Дэниэлс хлопнул его по плечу, — я просто хотел тебя подбодрить в лесу. Никакой красотки нет.       — Вот так всегда! — Цуссман картинно вздохнул. — Ну ладно... у меня хотя бы всё еще есть Джо и моё обаяние. — Мы дружно рассмеялись, и этот смех был самым чистым звуком за последние месяцы.       — Давай, не заговаривайся, Цуссман, — как-то язвительно, по привычке вставил Пирсон. Вдруг воздух содрогнулся от серии громких хлопков. Мы рефлекторно пригнулись, хватаясь за оружие, но тут же расслабились.        В небе над Эйфелевой башней расцветали огни. Это был салют.       — Город огней, — Вивиан подошла к Кроули, глядя вверх. — Хорошая новость, верно, Артур?       — Назад пути нет, — негромко ответил Кроули. — Франция вернула себе Париж.       — Но это ещё не конец, — Пирсон снова нацепил свою маску сурового сержанта, глядя на восток, туда, где за горизонтом всё еще грохотала война. — Война не закончена. Впереди Германия.       — Да брось ты, Пирсон, — мягко сказал Дэниэлс. — Дай им хотя бы час порадоваться. Они это заслужили.       — Для этого у них есть Тернер, — буркнул Пирсон, но я видела, что и его взгляд на мгновение задержался на праздничных огнях в небе.        Мы стояли посреди освобожденного Парижа — грязные, измотанные, пахнущие смертью и порохом, но живые. И в этот момент казалось, что мы действительно победили. Не до конца. Но уже что-то.       — Черт возьми, это надо отпраздновать! — Кроули обвел широким жестом площадь, где французы ликовали победе. Его глаза азартно блестели в свете разгорающихся над городом фейерверков. — Такое бывает раз в жизни, парни. Мы взяли Париж!       — Нет на это времени, — отрезал Пирсон, даже не повернув головы. Он стоял, скрестив руки на груди, и его суровый силуэт казался высеченным из того же камня, что и окружающие нас руины. — Враг отступил, но не разбит.       — Брось, Пирсон... — Кроули подошел ближе, в его голосе прозвучала редкая для него доверительная нотка. — У вас есть двое суток, пока командование не подтянет тылы и не отдаст новый приказ. Так почему бы сейчас всем не собраться и не надраться как следует? Хотя бы раз за всю эту проклятую войну? Посмотри на своих людей — они на пределе.       Пирсон уже собирался что-то резко возразить, но тяжелая рука лейтенанта Тернера легла ему на плечо. Тернер выглядел изможденным, его лицо бороздили глубокие тени, но взгляд был теплым и человечным.       — Думаю, мы можем это устроить. Всем нужен отдых. Даже тебе, хочешь ты этого или нет, — спокойно произнес Тернер. Он посмотрел на нас, и на его губах появилась едва заметная улыбка. — Устроим праздник, Кроули. Сорок восемь часов увольнительной для всего взвода.       — Вот это по-нашему! — Кроули довольно хлопнул в ладоши, и по рядам солдат пролетел восторженный гул.       Я стояла, не веря своим ушам. Шум боя всё еще гудел в голове, а руки до сих пор дрожали после той безумной пробежки к танку, но слова об отдыхе подействовали как глоток холодной воды в зной.       — У нас что... действительно будет праздник? — радостно спросила я, глядя на ребят. Казалось, сама мысль о том, что сегодня не нужно будет чистить автомат под обстрелом или спать в сырой канаве, была чем-то запредельным.       — Похоже на то, Джо! — весело воскликнул подошедший Айелло. Он поправил свою амуницию и подмигнул мне, сверкнув белозубой улыбкой. — Слышала? Двое суток в Париже! И, кстати, ты мне танец должна. — Я опешила и даже невольно сделала шаг назад.       — Чего? С чего вдруг?        — С того, что ты сегодня чуть не отправилась на тот свет, а я за тебя так молился, что чуть язык не стер! — рассмеялся он.       — Эй, полегче, Айелло! — вклинился Цуссман, отодвигая его плечом. — Она со мной потанцует! Я прикрывал её на той крыше, пока ты там за забором прятался. Так что очередь за мной. — Стайлз, стоявший чуть в стороне и, как обычно, поправлявший свои очки, лишь усмехнулся, глядя на их перепалку.       — Смотрите, не подеритесь, герои. А то Пирсон быстро отправит вас в наряд вне очереди.       — Вот дураки... — раздался тихий, спокойный голос.       Я обернулась и увидела Маринку. Она стояла в тени колонны, всё еще сжимая свою снайперскую винтовку, но взгляд её был мягким. Я рванулась к ней и крепко обняла. От неё пахло пылью и холодным металлом, но это было самое родное и живое объятие за весь этот бесконечный день.       — Живая, — выдохнула она, прижимая меня к себе. — Видела я, как ты с голой грудью на амбразуру... это было смело, сестренка. Очень смело.       — И тупо... — добавил Цуссман, подходя к нам. Он пытался казаться серьезным, но глаза выдавали его — в них светилось искреннее восхищение, смешанное с ужасом от того, что могло произойти.        — Ой, всё... — я шутливо отмахнулась от него, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.       Вокруг нас Париж оживал. Французские партизаны смеялись, обнимая американских солдат. Город огней оправдывал свое имя — даже в руинах он светился надеждой.       Мы стояли вместе, одной группой, и на мгновение война отступила. Впереди был еще долгий путь к границам Германии, были новые бои и новые потери, но сегодня... сегодня у нас был Париж, был салют в небе и обещание тишины. Я посмотрела на Пирсона — он всё так же стоял в стороне, глядя на веселящихся людей, но его плечи, кажется, стали чуть менее напряженными. Может быть, даже он в эту ночь позволит себе просто дышать.       Я запрокинула голову, вглядываясь в глубокое, бархатное ночное небо Парижа. Оно больше не было черным провалом, полным страха, теперь его расцвечивали искры салюта, рассыпаясь золотыми и изумрудными брызгами над крышами. Воздух, еще недавно пропитанный гарью, теперь казался сладким и пьянящим.       — Vive la Résistance, — прошептала я одними губами. В этом шепоте была и скорбь по тем, кто не дожил до этой ночи, и безумная, почти детская радость. Мы выстояли. Мы здесь.

***

      Час спустя мир сузился до блаженного тепла. Всем нам нужен был отдых — не просто сон, а возможность соскрести с себя слои фронтовой грязи, копоти и самой памяти о смерти. В отбитом у немцев городе это казалось чудом, но французы, в благодарность за спасение, открыли для нас двери настоящей общественной бани.       Боже... это была не ледяная, мутная вода лесных ручьев, к которой мы привыкли. Это была настоящая баня.       Я сидела в предбаннике, чувствуя, как распаренная кожа наконец-то начинает дышать. Тяжелое, грубое полотенце прикрывало грудь, а спина ощущала шершавое, пахнущее хвоей дерево стены. Я закрыла глаза, позволяя густому пару окутать меня коконом. Тишина внутри была почти осязаемой, прерываемой лишь мерным плеском воды и приглушенными голосами подруг.        «После бани я выпью шампанское. Настоящее французское шампанское», — думала я, и эта мысль казалась нелепой и прекрасной одновременно. Эта сказка, конечно, закончится через пару дней — придет приказ, и мы снова наденем пропотевшие гимнастерки, возьмем винтовки и пойдем дальше, на восток. Но сейчас... сейчас время замерло.       Вивиан, которая и привела нас сюда, сидела чуть поодаль. Мы пошли после мужчин, ждать пришлось долго — из-за дверей доносился хохот и брызги, но ожидание того стоило. Теперь здесь были только мы: я, Маринка, Вивиан и Руссо. В этом призрачном спокойствии мы казались себе совсем другими людьми.       — ...А я ему говорю: «Пока не женишься, милый, никуда я с тобой не поеду. Ищи другую дуру с тобой мотаться», — Маринка лениво потянулась, её голос звучал расслабленно. Видимо, она снова завела ту самую историю, которую я знала почти наизусть, но сегодня она слушалась как-то по-новому.       — А он что? — Вивиан с интересом повернулась к ней, методично оттирая плечо жесткой вихоткой. Ее движения были резкими, солдатскими, но в глазах светилось женское любопытство.       — Что-что... — Маринка весело фыркнула, поправляя выбившийся мокрый локон. — Вот уже восемь лет, как я с ним уехала… — Она рассмеялась, и мы невольно улыбнулись ей в ответ. Этот смех был каким-то... домашним. На мгновение за стенами бани не стало ни оккупации, ни танков, ни генералов.       — Ну, а ты, Джо? — Вивиан внезапно перевела взгляд на меня. Глаза её лукаво сузились в клубах пара. — Муж есть? Дети где-нибудь в Штатах ждут? — Я качнула головой, чувствуя, как влажное полотенце холодит кожу.       — Пока не довелось. Как-то не до того было...       — Ну ничего, — Вивиан подмигнула мне. — Какие твои годы. Успеешь еще и замуж, и детей нанянчить. Хотя... все сегодня видели, как сержант Пирсон за тобой в то пекло ринулся.        Я замерла. Образ Пирсона, прыгающего в окоп, чтобы накрыть меня своим телом, до сих пор стоял перед глазами. Его тяжелое дыхание, запах табака и пота, и та стальная хватка...        — Все думали, ты труп, когда танк рванул, — продолжала Вивиан. — А он как с цепи сорвался. Оно ведь вот как бывает...       — И на что это вы намекаете, мадам? — я постаралась придать голосу деловитость и даже выпрямилась, хотя сердце предательски екнуло.       — Она не намекает, Джо, она кричит об этом! — вставила Маринка, лукаво улыбаясь. — Просто так суровые сержанты под пули не лезут, рискуя собственной шкурой. Поверь моему опыту. Мужики — существа простые. Просто так они собой не жертвуют.       — О, это я знаю, — я усмехнулась, пытаясь скрыть смущение. — Всю жизнь среди мужиков живу. Изучила их природу.       — Или тот ушастый? — прыснула Маринка, имея в виду Цуссмана. — Он тоже клинья подбивает, я видела, как он на тебя в ангаре смотрел.       — Он же вроде француженок хотел? — Руссо, до этого молчавшая, вдруг подала голос, вклинившись в наш разговор. — Я слышала его диалог с Дэниэлсом. Мечтал о парижской любви и вине.       — Мечтать не вредно, — я покачала головой, вставая с лавки. — Всё, девчата, вы меня утомили своими сплетнями. Думаю, пойду я... Надо успеть хоть немного в себя прийти перед этим вашим торжеством. — Я придерживала полотенце, чувствуя, как по ногам бежит приятная прохлада предбанника.       — Стой, — Руссо окликнула меня, когда я уже была у выхода. — Ты же пойдешь на праздник? — Я обернулась, на моем лице расплылась невольная улыбка.       — А чего не пойти-то? Конечно, пойду. Не часто в жизни выпадает шанс выпить шампанского с икрой... Если честно, я её и в глаза-то никогда не видела. — Руссо внимательно посмотрела на нас с Маринкой. В её взгляде было что-то странное — смесь грусти и решимости.       — Хотите... приодеться? Да, я знаю, война еще идет. Но ведь можно хотя бы на одну ночь забыть про хаки. Можно побыть не просто солдатами, а женщинами.       Мы с Маринкой переглянулись. Идея казалась безумной. Платья? Здесь? Среди руин и солдатни? Но мысль о том, чтобы почувствовать на коже шелк вместо грубой шерсти формы, была слишком заманчивой. Я пожала плечами, чувствуя, как внутри просыпается что-то давно забытое, почти девичье.       — Почему бы и нет. В конце концов, мы в Париже. Когда, если не сейчас?       Руссо ободряюще улыбнулась, и мы вышли в раздевалку. После густого пара бани воздух казался прохладным и удивительно чистым, он ласкал еще влажную кожу. Мы быстро, почти по-военному, накинули свои поношенные формы прямо на голое тело — лишь бы дойти до большого дома, стоявшего в нескольких десятках метров.       Этот особняк, несмотря на следы обстрелов и выбитые стекла в верхних этажах, всё еще хранил остатки былого парижского величия. Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице, и Руссо завела нас в просторную комнату, которая когда-то, должно быть, служила спальней знатной даме. В воздухе пахло старой пудрой, сухой лавандой и едва уловимым духом запустения.       Руссо подошла к массивному платяному шкафу и с тихим вздохом открыла тяжелые створки.       — Скромно и мало, — призналась она, перебирая вешалки. В её голосе проскользнула печаль. — Если честно, я вообще не ожидала, что хоть что-то уцелеет после того, как здесь хозяйничали немцы. Видимо, они просто не успели всё разграбить.       Она извлекла первое платье — легкое, темно-синее в белый горошек, с кокетливым воротничком — и протянула его Маринке. Та приняла его осторожно, словно хрустальную вазу, и прижала к груди, в глазах её вспыхнул озорной огонек.       А затем Руссо повернулась ко мне. В её руках было нечто совершенно невероятное. Плотный хлопок насыщенного, глубокого красного цвета — цвета спелой вишни или заката над океаном. Подол должен был опускаться чуть ниже колена, а на плече красовался аккуратный матерчатый цветок.       — Это тебе, Джо, — мягко сказала Руссо. — Красный тебе пойдет. — Я протянула руку и коснулась ткани. Она была прохладной и гладкой, совсем не похожей на ту грубую мешковину, которую я носила месяцами.       — Никогда такое не носила, — выдохнула я, и мой голос почему-то дрогнул.       В моей памяти всплыли образы из прошлой жизни: перепачканные маслом рабочие комбинезоны, серые фланелевые юбки, которые покупались на распродажах, и простые ситцевые платьица — дешевые, практичные, немаркие. Мои наряды всегда были лишь прикрытием для тела, а не украшением. Мы жили небогато, и на излишества вроде «выходного красного платья» денег никогда не хватало.       — Вот и наденешь хоть раз, — отрезала Маринка, уже вовсю расстегивая пуговицы своей формы. — Сегодня ты не механик и не солдат. Сегодня ты — дама на празднике! Надо иногда отдыхать. Мы за годы забыли что мы дамы.        Переодевание превратилось в какой-то священный ритуал. Мы помогали друг другу застегивать мелкие пуговицы на спинах — пальцы, привыкшие к стальным затворам и тяжелым гаечным ключам, поначалу действовали неуклюже. Но когда ткань наконец скользнула по моим плечам и обхватила талию, я почувствовала, как что-то внутри меня меняется. Красный цвет словно возвращал мне силы, которые война выпила до капли.        — Садись, — Вивиан указала мне на низкий пуфик перед старинным трюмо. Зеркало в золоченой раме было треснуто в углу, но отражало нас вполне отчетливо.       Она взяла гребень и начала осторожно расчесывать мои волосы. У неё были удивительно нежные руки. Она ловко уложила пряди, подкалывая их найденными в шкатулке шпильками, создавая мягкие волны, которые обрамляли моё лицо. Из зеркала на меня смотрела незнакомка. У неё были те же глаза, что и у девушки, которая сегодня утром бежала под обстрелом, но теперь в них не было того затравленного блеска.  Я смотрела на свое отражение — на яркий цветок на плече, на чистую кожу, на аккуратную прическу — и едва узнавала себя.        — Ну вот, — Вивиан отступила на шаг, любуясь своей работой. — Теперь ты готова. Настоящая парижанка, хоть и с американским акцентом.       Маринка, уже облаченная в свое платье в горошек, выглядела невероятно женственно и как-то... по-домашнему. Она подошла ко мне и положила руку на плечо.       — Ну что, Джо, идем покорять этот город? — она подмигнула. — Шампанское само себя не выпьет.       Я поднялась, чувствуя непривычную легкость в ногах. Нам предстоял вечер, который мы заслужили каждой пройденной милей от самой Нормандии.       Мы вышли из дома вчетвером. Цокот наших каблуков по каменной мостовой Парижа звучал непривычно — звонко, вызывающе, почти музыкально. После тяжелых армейских ботинок, которые пудово наливались грязью в кюветах, эта легкость в ногах казалась обманчивой, будто мы не шли, а едва касались земли. Вечерний город кутался в сиреневые сумерки, но страха больше не было. Мы направлялись к Дому культуры — массивному зданию с колоннами, которое еще вчера было оплотом врага, холодным и неприступным.       Теперь же здание буквально содрогалось. Издалека доносились хриплые звуки граммофона и нестройный, но оглушительный рев голосов. Бывший немецкий штаб превратился в бурлящий котел жизни. Окна сияли желтым светом, а из распахнутых дверей вырывался запах свободы: смесь дорогого табака, найденного в подвалах вина и того самого «трофейного» шампанского, которое французы берегли для этого самого дня.       Когда мы переступили порог, мне на мгновение перехватило дыхание. В огромном зале царил контролируемый хаос. Со стен с треском срывали тяжелые багряные полотна с нацистской символикой… они падали на пол, превращаясь в грязные тряпки, по которым равнодушно топтались танцующие пары. Солдаты в расстегнутых кителях, сдвинув пилотки на затылки, обнимали смеющихся парижанок. Воздух был густым от пара, брызг игристого и безумной, искренней радости тех, кто выжил.       — Смотри, Джо, — Маринка толкнула меня локтем, сияя глазами. — Вон наши!       В дальнем конце зала, у длинного стола, заставленного пыльными бутылками, расположилась моя дивизия. Парни что-то громко обсуждали, перекрывая музыку, размахивали кружками и хохотали, всё еще выглядя как черти — обветренными лицами, настоящие окопные псы. Хотя при этом видно что они наконец начистились и переодели свежую форму. Уже не как оборванцы и на том спасибо!        Мы с Маринкой двинулись в их сторону. Красное платье мягко задевало мои колени при каждом шаге, и я чувствовала, как по спине пробегает холодок — то ли от сквозняка, то ли от волнения.        Первым нас заметил, кажется, Цуссман. Он как раз подносил стакан к губам, но так и замер на полпути. Его глаза округлились, а стакан едва не выскользнул из пальцев. По цепочке, один за другим, парни начали оборачиваться. Гул за их столом стих с поразительной быстротой.        Айелло, который только что что-то яростно доказывал Дэниэлсу, подавился словами на полуслове. Его челюсть буквально отвисла, и он несколько раз моргнул, словно не веря, что эта девушка в алом, с уложенными волосами и прямой осанкой — та самая Джо, которая еще утром ковырялась в масляном движке и ругалась на заевший затвор.       Дэниэлс выпрямился, медленно поставив бутылку на стол, а в его взгляде промелькнуло такое искреннее восхищение, что я невольно смутилась. Даже сержант Пирсон, вечно хмурый и непроницаемый, застыл с зажженной сигаретой в руке. Его тяжелый, внимательный взгляд скользнул по моему лицу, по цветку на плече, и я увидела, как его брови чуть приподнялись — высшая степень удивления для этого человека.       — Святые угодники... — наконец выдавил Айелло, и его голос прозвучал непривычно тихо в этом грохочущем зале. — Парни, скажите мне, что я не умер и это не ангелы спустились проверить наш боезапас. Джо?       Я почувствовала, как к щекам приливает жар, становясь под цвет платья, но подбородок вскинула выше.       — А ты ждал кого-то другого, Айелло? — усмехнулась я, стараясь, чтобы голос не дрожал.        Из толпы, разделяя замерших солдат, вышел лейтенант Тернер. Я привыкла видеть его сжатым, словно стальная пружина, с лицом, на котором вечно лежала тень ответственности за наши жизни. Но сейчас… сейчас он казался удивительно легким, почти воздушным. Без каски, в расстегнутой куртке, он выглядел просто человеком, который наконец-то сбросил с плеч непосильный груз.       Он остановился в паре шагов, засунув руки в карманы, и медленно оглядел меня с ног до головы. На его губах заиграла мягкая, искренняя улыбка, какой я никогда у него не видела.       — Рядовая Вэнс? — негромко произнес он, и в его голосе послышалось неподдельное изумление. — Ну ничего себе…       Я почувствовала, как румянец, и без того горевший на моих щеках, стал еще гуще. Тернер покачал головой, всё еще не сводя с меня глаз.       — Не думал, что увижу вас в таком амплуа, Джоан. Знаете, война умеет прятать красоту, но, кажется, сегодня она проиграла этот бой. — Он обернулся к парням, которые всё еще стояли с открытыми ртами, и весело добавил, повысив голос: — Парни, смотрите не проморгайте! Такое зрелище выдается реже, чем увольнительная в Штаты.       Его шутка подействовала как сигнал к отступлению для всеобщего оцепенения. Взвод взорвался гомоном, свистом и одобрительными выкриками. Напряжение окончательно лопнуло, сменившись безудержным весельем. Маринка, подмигнув мне, тут же исчезла в толпе — её уже подхватил какой-то французский офицер, увлекая в вихрь танца под звуки задорного джаза.       Я же, всё еще чувствуя некоторую неловкость от непривычного внимания, присела на край скамьи рядом с ребятами. Роберт Цуссман, сидевший по правую руку, среагировал мгновенно. Он достал из-под стола пыльную бутылку, на которой красовалась изысканная этикетка, и с глухим хлопком выбил пробку.       — Самое лучшее, что мы нашли в подвалах этого логова, — торжественно объявил он, наполняя для меня высокий бокал. — За тебя, Джо.       Золотистые пузырьки весело заплясали в хрустале. Я взяла бокал — пальцы всё еще казались слишком грубыми для такой тонкой ножки — и сделала приличный глоток. Горло обожгло сухой, кисловатой остротой, а в нос ударил резкий аромат брожения.       — Гадость какая… — я не удержалась и поморщилась, рассмеявшись. Ожидала чего-то сладкого и нежного, как в девичьих мечтах, а получила дерзкий и колючий вкус настоящего французского брюн-шампанского. Но, проглотив, я почувствовала, как по телу разливается приятное тепло. — Но мне нравится. — Цуссман не сводил с меня глаз. Весь его обычный задор куда-то испарился, уступив место какой-то тихой, глубокой нежности.       — Джо, ты… ты просто невероятно выглядишь, — негромко повторил он, словно пробуя слова на вкус. — Я серьезно. Я ведь и забыл, что у тебя могут быть такие… мягкие черты лица. И это платье… оно тебе так идет.       Я посмотрела на него через край бокала, чувствуя, как внутри что-то сладко сжимается. Вокруг орали песни, где-то в углу с грохотом рухнул очередной нацистский орел со стены, звенело стекло, но здесь, в нашем маленьком кругу, время словно замедлилось.       — Правда, Роберт? Спасибо… — я отвела взгляд, рассматривая пузырьки в бокале. — Знаешь, после месяцев в грязи и мазуте… просто ощутить себя красивой хотя бы раз — это почти так же приятно, как узнать, что завтра не надо идти в атаку.       Я снова отпила шампанского, и на этот раз оно показалось мне почти божественным. В этом разрушенном, полубезумном Доме культуры, среди вражеских обломков и друзей, я впервые за долгие годы почувствовала, что я — это снова я. Не номер, не боевая единица, а Джо Вэнс…       Граммофон на сцене, кажется, нашел в себе новые силы. Шипение иглы сменилось бодрым, взрывным звуком трубы — заиграл какой-то отчаянно веселый джазовый стандарт, из тех, что заставляют ноги сами собой отбивать ритм по паркету. Воздух в зале, и без того наэлектризованный, окончательно накалился.       Роберт, чей взгляд весь вечер был прикован ко мне, вдруг просиял. Он вскочил со скамьи, поправляя китель, и протянул мне ладонь — широкую, с мозолями от винтовки.       — Джо, к черту шампанское! Пойдем потанцуем? — в его глазах плясали те же искры, что и в пузырьках моего бокала. Я невольно отшатнулась, вцепившись в тонкую ножку бокала, словно в спасательный круг.       — Нет… Цусс… нет, нет и еще раз нет! — я затрясла головой, чувствуя, как шпильки в прическе опасно сдвинулись. — Я не танцую. Последний раз я это делала на школьном выпускном, и то — под угрозой расстрела со стороны директора.       — Ну же, Джо! — он не унимался, его улыбка стала еще шире, почти мальчишеской. — Когда нам еще выпадет такой шанс? Завтра нас могут перебросить к границе, и единственной музыкой будут разрывы «восьмидесяти восьмых». Один танец.        Он не стал дожидаться окончательного «да». Его рука мягко, но уверенно обхватила мои пальцы и потянула на себя. Я едва успела поставить бокал на стол, прежде чем оказалась в самом центре бурлящего человеческого водоворота.       Танец был безумным. Мы не знали па, не соблюдали тактов — мы просто двигались, охваченные общим порывом освобожденного города. Мое алое платье взлетало вверх, когда Цуссман кружил меня, превращаясь в яркое пламя на фоне серых и оливковых мундиров. Туфли на каблуках, которые я так боялась надевать, вдруг стали невесомыми. На мгновение я забыла о войне, о мазуте под ногтями, о страхе. Был только ритм, его смеющиеся глаза и свист парней из нашей дивизии, которые подбадривали нас, хлопая в ладоши.       Когда музыка наконец стихла финальным аккордом, мы замерли, тяжело дыша и глядя друг на друга. Волосы у меня растрепались, щеки пылали, а на губах блуждала глупая, абсолютно счастливая улыбка.       — Фух… — я вытерла тыльной стороной ладони капельку пота со лба и рассмеялась, пытаясь восстановить дыхание. — А ты неплохо танцуешь, Роберт… для еврея… — Цуссман картинно схватился за сердце, изображая глубокую обиду, хотя его лицо так и светилось гордостью.       — Спасибо на добром слове, Вэнс! А ты, напротив, чуть не оставила меня инвалидом — все ноги мне оттоптала своими «хрустальными» башмачками! Я теперь в патруль только на костылях выйду.       — Ой, да ладно тебе! — я шутливо толкнула его в плечо, чувствуя, как внутри всё еще вибрирует музыка. — Я же предупреждала, что танцы — это явно не мое призвание.       Эйфория постепенно сменялась легким головокружением от духоты и запаха табачного дыма. Мне вдруг нестерпимо захотелось вдохнуть свежего ночного воздуха, чтобы успокоить бьющееся в горле сердце.       — Ладно, — я кивнула в сторону массивных дверей, ведущих на улицу. — Пойду перекурю…       Я развернулась и, стараясь сохранять величественную осанку (хотя ноги после танца слегка подкашивались), направилась к выходу, чувствуя на своей спине теплый и немного грустный взгляд Цуссмана.       Прежде чем выйти на свежий воздух, я пробиралась сквозь пеструю, шумную толпу. Зал дышал натужным весельем: пахло воском, пудрой и дешевым армейским одеколоном. В этом водовороте лиц я вдруг заметила Маринку. Она стояла чуть в стороне от танцующей толпы, у накрытого длинной скатертью стола, и казалась удивительно одинокой в этом праздничном хаосе.       Я подошла ближе, чувствуя, как гул голосов на мгновение отступает на задний план. Она держала в руках стакан, и в нем не было ни капли того янтарного виски, который сегодня лился рекой.       — Ты чего тут одна застряла? — спросила я, стараясь перекричать бодрый мотив песни. — Все кавалеры разбежались, или ты решила объявить забастовку?       Маринка вздрогнула от моего голоса, словно очнувшись от каких-то своих, невеселых мыслей. Она подняла на меня глаза, в которых отражались огни люстр, но не было привычного девичьего задора.       — Да просто выпить захотелось, — тихо ответила она, делая небольшой глоток. — Выдохлась совсем. — Я посмотрела на её стакан. Обычная вода. Прозрачная, холодная, почти неуместная на этом празднике жизни, где каждый старался забыться в хмельном угаре.       — Воду? — я приподняла бровь, выражая ироничное сомнение. — В такой вечер? Слушай, может, пойдем поищем что-то покрепче? У Цуссмана где-то была припрятана фляжка с приличным коньяком, или давай хотя бы стащим бутылку вина. Вода — это для завтрашних марш-бросков…       Я легонько подтолкнула её локтем, пытаясь вызвать хотя бы тень улыбки на её бледном лице. Но Маринка лишь покачала головой, рассеянно разглядывая пузырьки на дне стакана. Она выглядела так, будто её мысли были уже далеко отсюда…       — Да нет... Как-то не хочется, — её голос прозвучал глухо, почти отрешенно. — От алкоголя только тяжелее станет. Ты иди, Джо. Не обращай на меня внимания, я просто посижу немного, дух переведу. Ещё увидимся за вечер, зал-то небольшой.       Она попыталась улыбнуться, но эта улыбка получилась вымученной и зыбкой, как отражение в колышущейся воде. Я видела, что ей сейчас жизненно необходимо это короткое одиночество среди толпы, эта возможность просто помолчать и не притворяться счастливой.       — Ну ладно... Как скажешь, — я неохотно отступила, чувствуя, как внутри ворохнулось смутное беспокойство. — Только не засиживайся тут, а то наши ребята решат, что ты дезертировала с танцпола.       Я оставила её у стола — маленькую, хрупкую фигурку в нарядном платье, которая из последних сил старалась удержать равновесие в этом безумном мире. Воздух в зале внезапно показался мне слишком плотным, почти осязаемым. Мне нужно было выбраться наружу, смыть с себя этот шум и навязчивый запах праздника.       На улице царила благословенная прохлада. Ночной воздух, пропитанный ароматами цветущих лип и далеким запахом речной воды, мгновенно остудил мою пылающую кожу. Гул праздника за спиной стал приглушенным, словно его накрыли тяжелым бархатным одеялом.       По привычке, выработанной месяцами на передовой, я машинально потянулась рукой к бедру, туда, где на армейских брюках всегда располагался карман с пачкой «Лаки Страйк» и верной зажигалкой. Но пальцы скользнули по гладкому шелку платья, не найдя ничего, кроме изгиба собственного тела.       — Вот черт… — выдохнула я, чувствуя себя внезапно беззащитной без своего привычного «снаряжения». В этом наряде я была некой «Джозефиной», а не рядовым Вэнс, и у Джозефины, как оказалось, не было даже спичек.       Я уже собиралась развернуться и уйти обратно в душное марево зала, как вдруг сбоку, из тени массивной колонны, протянулась рука. Между пальцев была зажата знакомая мягкая пачка.       — Ищешь это, Вэнс? — раздался низкий, хрипловатый голос, который я узнала бы из тысячи.       Я вскинула голову и замерла. Передо мной стоял сержант Пирсон. Но это был не тот Пирсон, который орал на нас в грязи Хюртгенского леса, и не тот, чье лицо всегда казалось высеченным из холодного камня. Он, очевидно, тоже не пренебрег возможностью привести себя в порядок.       Впервые я видела его лицо настолько близко и… настолько чистым. Гладко выбритая кожа, на которой едва заметно белели старые шрамы, казалась в лунном свете почти мягкой. Жесткие волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий лоб. В его облике появилось что-то… породистое? Почти красивое? Я моргнула, пытаясь отогнать наваждение. «Это всё шампанское, Джо, — пронеслось в голове, — пузырьки ударили в голову и превратили сурового сержанта в героя кинофильма».       — Спасибо… — неловко пробормотала я, стараясь не смотреть ему прямо в глаза. Мои пальцы слегка дрожали, когда я выуживала сигарету из пачки.       Пирсон молча достал зажигалку. Раздался резкий щелчок, и маленькое, живое пламя осветило его лицо. В этом теплом свете его взгляд показался мне менее колючим, чем обычно. Он поднес огонь к кончику моей сигареты, и на мгновение мы оказались в маленьком коконе света среди ночной тьмы. Я наклонилась к его руке, ощущая тонкий, едва уловимый запах дорогого мыла и хорошего табака, который перебивал привычный аромат пороха.       Я глубоко затянулась, чувствуя, как горьковатый дым наполняет легкие, принося привычное успокоение. Медленно выдохнув серую струйку в ночное небо, я наконец рискнула взглянуть на него.       — Не знала, что вы тоже решили… сменить имидж, сержант, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть более уверенно, чем минуту назад. — Вам идет. Чистое лицо, я имею в виду.       Пирсон ничего не ответил, лишь слегка прищурился, глядя куда-то вдаль, на темные крыши освобожденного города. Между нами повисла пауза, но она не была тяжелой или угрожающей. Это была тишина двух солдат, которые на одну ночь получили разрешение просто быть людьми. Он сам закурил, и два огонька наших сигарет синхронно вспыхивали и гасли в темноте, словно маленькие маяки в этом странном, внезапно наступившем мире.       — Не думал, что когда-нибудь скажу это, Вэнс… — начал он, и в его голосе проскользнула странная, непривычная нотка, — но выглядишь ты чудесно. Всяко лучше, чем обычно.       Я невольно усмехнулась, пуская дым в сторону ночного неба. От Пирсона это было равносильно высшей государственной награде, не меньше. Его манера делать комплименты напоминала удар прикладом: грубо, прямолинейно, но чертовски эффективно.       — Вы совершенно не умеете льстить дамам, сэр, — ответила я, искоса поглядывая на его суровый профиль.       — А это и не была лесть, — отрезал он, даже не шелохнувшись. — Просто констатация факта.       Я прислонилась спиной к холодным перилам у выхода, разглядывая его. Он стоял неподвижно, как изваяние, и только огонек сигареты в его руке выдавал в нем живого человека.       — Почему вы здесь? Почему не веселитесь со всеми там, внутри? — я кивнула на ярко освещенные окна зала, откуда доносились взрывы хохота и звон бокалов.       — Я веселюсь, — сухо ответил он. Я не выдержала и рассмеялась. Этот человек мог бы стоять посреди горящего склада боеприпасов с тем же выражением лица и утверждать, что ему вполне уютно.       — Да ладно вам, сержант! Бросайте свою мину. Пойдемте в зал, — я сделала приглашающий жест рукой, — Хоть  потанцуем? — Пирсон медленно повернул голову ко мне. В его глазах отразился свет далеких праздничных огней, и на мгновение мне показалось, что я вижу в них тень усмешки.       — Это что, официальное приглашение, Вэнс? — Его голос стал чуть ниже.       — А вы бы согласились, если бы оно было официальным? — Он затянулся последний раз, бросил окурок вниз и придавил его носком начищенного сапога.       — Я не танцую. Никогда.       Между нами снова повисло молчание. Оно не было неловким — скорее густым, наполненным недосказанностью и тяжестью прожитых дней. Я смотрела, как искры от его сигареты медленно гаснут на мостовой внизу, и вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает комок искренности, которую обычно мы прячем за шутками и усталостью.       — Вы мне сегодня жизнь спасли, сэр… — сказала я тихо, глядя прямо на него, отбросив всякое кокетство. — Я этого не забуду. Никогда. — Пирсон нахмурился, и его лицо снова превратилось в ту самую непроницаемую маску, к которой мы все привыкли.       — Если бы не твоя работа с динамитом, жертв было бы в разы больше, — холодно ответил он, словно зачитывал рапорт. — Здорово ты подорвала тот танк. Нам всем повезло. Не надо благодарностей, Вэнс. Мы просто делали свою работу.       — Сержант, при всем уважении, но вы — неисправимый грубиян! — воскликнула я, чувствуя, как внутри закипает возмущение от его вечной брони.       — Чего? — он вскинул брови, явно не ожидая такого выпада.       — Я уже который раз пытаюсь вас по-человечески отблагодарить, а вы лишь отмахиваетесь, будто я муха назойливая! Это… это просто невежливо. И… — я запнулась, чувствуя, как сердце забилось чаще, — я хочу еще раз принести свои извинения за те слова. За то, что я наговорила тогда…       — Вэнс, замолчи, — предупреждающе произнес он, но я не собиралась сдаваться.       — Нет, дослушайте! Я… я была неправа. Я хочу, чтобы вы знали: я не хотела задеть вас так сильно, я просто…       — Рядовая… — его голос стал тверже.       — Я хочу, чтобы вы поняли, что я не со зла! Я…       — Джо! — Его резкий, неожиданно громкий окрик заставил меня осечься на полуслове.       Я замерла, ошеломленная. Он впервые назвал меня по имени. Не «Вэнс», не «рядовая», не «солдат», а просто — Джо. Это прозвучало так странно и так интимно в этой ночной тишине, что у меня перехватило дыхание. Пирсон тяжело вздохнул и устало провел ладонью по своим идеально уложенным волосам, словно этот жест помогал ему сбросить невидимый груз.       — Я понимаю, почему ты тогда так сказала, — заговорил он тише, и теперь в его голосе не было металла, только бесконечная, выжженная усталость. — Я знаю, как я выгляжу со стороны, Джо. И мне не нужно, чтобы мне об этом напоминали. — Он подошел чуть ближе, и я почувствовала исходящий от него жар. — Я знаю, что такое принимать тяжелые решения. Решения, от которых зависят жизни таких, как ты, Цуссмана или Дэниелса. И я принимаю их, чтобы вам не пришлось этого делать. Чтобы ваши руки оставались чуть чище моих. Поэтому… — он взглянул мне в глаза, и в этом взгляде была такая глубина боли, которую я и представить себе не могла, — Извинения и жалость мне не нужны. От этого только противнее. Не делай так больше.       Он замолчал, и я поняла, что этот суровый человек только что открыл мне больше, чем кому-либо за всю войну. И это было куда важнее любого танца.       Я медленно выдохнула густую струю сигаретного дыма, глядя, как она причудливо колышется в лунном свете, прежде чем окончательно раствориться в прохладном ночном воздухе. Молчание, установившееся между нами после его резкой, исповедальной тирады, больше не казалось пустым. Оно было наполнено свинцовой тяжестью правды, которую он так долго носил в себе, заперев на все замки своего сурового устава.       Я вновь взглянула ему в глаза. Теперь, когда маска «железного сержанта» дала трещину, я увидела в них не просто холодную дисциплину, а целое кладбище невысказанных слов и похороненных надежд. В полумраке его зрачки казались бездонными колодцами, в которых отражалась вся горечь этой войны.       — Я сама жалость не люблю. Когда на тебя смотрят так, будто уже похоронили.        Я сделала еще одну затяжку, чувствуя, как внутри всё дрожит от странного сочетания страха и восхищения. В этот момент он казался мне атлантом, который добровольно взвалил на свои плечи всё грязное небо этой войны, чтобы мы — те, кто идет за ним, могли хотя бы иногда смотреть на звезды, не щурясь от гари.       — Но извинения забирать назад я не стану, — я сделала шаг ближе, так что теперь между нами оставалось лишь полметра зыбкого ночного пространства. — Не потому, что мне вас жаль. А потому, что я была о вас слишком низкого мнения. Я думала, вы просто любите власть. А оказалось… вы просто любите нас больше, чем собственную репутацию. И, возможно, больше, чем самого себя.       Пирсон вздрогнул, будто я коснулась открытой раны. Его челюсти сжались, а пальцы, державшие сигарету, на мгновение замерли. Из открытых окон донеслись звуки оркестра — они заиграли какой-то медленный, тягучий блюз. Эта музыка, пропитанная тоской и надеждой, идеально ложилась на наш странный диалог на краю мирной жизни.       — Перестань, Вэнс, — выдохнул он, и в этом «перестань» было больше мольбы, чем приказа. Он отвел взгляд, словно моя прямота обжигала его сильнее, чем кончик сигареты. — Не делай из меня героя. Герои лежат под белыми крестами во Франции.        Он стоял, вцепившись в перила так сильно, что костяшки его пальцев побелели. Я видела, как тяжело ему дается эта близость, это признание. Он привык быть стеной, о которую разбиваются любые чувства, и теперь, когда стена дала течь, он чувствовал себя беззащитным.        Я смотрела на него — на этого израненного, сломленного изнутри, но не согнувшегося человека — и понимала, что эта ночь на улице, вдали от танцев и фальшивых улыбок, стала для меня самым важным событием за все годы службы. Здесь, среди запаха лип и табака, я впервые увидела не командира, а душу, которая выгорела дотла, чтобы светить другим.       Я тяжело, почти надрывно выдохнула, чувствуя, как вместе с этим воздухом уходит то странное, болезненное напряжение, что сковывало нас последние несколько минут. Воздух на улице казался слишком разреженным, а близость этого человека — слишком оглушительной.       — Я пойду к остальным, — произнесла я, и мой голос, вопреки желанию, прозвучал чуть тише, чем обычно. — Ребята меня, наверное, уже потеряли. Цуссман наверняка решил, что я стащила лишнюю бутылку виски и праздную в одиночку.       Я отвела взгляд от его лица. На губах застыла слабая, горькая усмешка. Докуренная сигарета обожгла пальцы, напоминая о реальности. Я бросила окурок на каменный пол и одним резким, точным движением раздавила его. В этом жесте было странное противоречие: изящный тонкий каблук женской туфли, надетый по случаю редкого праздника, впечатал табак в бетон с чисто солдатской, мужской яростью. Словно я ставила точку не в курении, а в этом неуместном разговоре.       На мгновение я задержалась у самой двери, взявшись за холодную ручку. Я не оборачивалась, но кожей чувствовала его взгляд, пригвождающий меня к месту.       — И вы приходите, — бросила я через плечо, стараясь придать голосу будничную легкость, которая сейчас была чистой ложью. — Бросайте свою тень, сержант. Может, это последний праздник для всех нас.        С этими словами я толкнула тяжелую створку и шагнула внутрь.        Магия момента лопнула, как мыльный пузырь, едва меня обдало волной душного, перегретого воздуха, запахом дешевого парфюма, пота и разлитого спиртного. Грохот граммофона ударил по барабанным перепонкам, вытесняя благословенную тишину ночи. Яркий, желтый свет люстр слепил глаза, заставляя зажмуриться.       Я шла сквозь толпу танцующих пар, мимо смеющихся солдат и раскрасневшихся девушек, но внутри меня всё еще стояла та ледяная тишина балкона. Я знала: эта внезапная мягкость, эти полупризнания и надтреснутые голоса останутся там, за закрытой дверью, растворятся в ночном тумане.        Завтра мы снова наденем свои маски. Завтра он снова превратится в бездушную машину войны, отдающую приказы, которые могут стать для нас последними. Завтра я снова буду смотреть на него с ненавистью и вызовом, пряча за этой броней уважение, граничащее с ужасом. Ведь сегодня... сегодня был всего лишь короткий привал. Минутная слабость в эпицентре шторма. Праздник, который мы украли у смерти.       А завтра?        Завтра была война. И она не прощала тех, кто помнил о нежности.