Первая пехотная

16 октября 1944 года. Ахен.

      Город встретил нас серыми скелетами зданий и запахом застарелой гари, который, казалось, впитался даже в наши шинели. С момента освобождения Парижа прошло два месяца, и мир вокруг бесповоротно изменился. Мы больше не были теми восторженными освободителями.       Взвод Маринки всё еще шел плечом к плечу с нами. Это было странное, но приятное постоянство в мире, где люди исчезали быстрее, чем успевали высыхать чернила в похоронках. Даже Майор Ленг вернулся с очередного задания. Он смотрел на меня иначе — в его взгляде больше не было того снисходительного сомнения, с которым он встречал меня в начале пути. Теперь там читалась гордость. Он никогда не говорил об этом вслух, субординация и суровый характер не позволяли, но я видела это в том, как он едва заметно кивал мне при встрече, и слышала в его интонациях, ставших более... мягкими.       С той памятной ночи в доме культуры в Париже мы с Пирсоном толком не разговаривали. Мы существовали в одной плоскости, отдавали и принимали приказы, но между нами выросла невидимая стена, сотканная из невысказанных слов и того странного, пугающего откровения. Однако я тоже стала ловить на себе его взгляд. Тяжелый, изучающий, он обжигал затылок, когда я занималась чисткой оружия или возилась с картами. Хотя... нет! Глупости. Что значит «тоже»? Я на него не смотрю. Я просто... наблюдаю. В целях безопасности. Кто он мне? Всего лишь командир с тяжелым характером. Я повторяла это себе как мантру, пытаясь утихомирить странное биение сердца.       В Ахене атмосфера накалилась до предела. Пирсон и Тернер окончательно превратились в двух цепных псов, запертых в одной конуре. Они грызлись по любому поводу, словно старые супруги. Их бесконечные споры о тактике и дисциплине выплескивались на нас. Кажется, они оба осознали, что я — далеко не «сахарная девочка», и решили, что поблажек мне больше не будет. На меня наседали наравне с мужчинами, кричали за малейшую провинность, требуя невозможного. Даже Маринке доставалось — её загоняли так, что к вечеру она едва передвигал ноги.       Кстати, о Маринке. Она стала... странной. Вспыхивала как порох по любому пустяку, раздражалась на безобидные шутки парней. И ела. Боже, она стала есть как не в себя. Я совсем потеряла аппетит от этой вечной сырости и криков офицеров, а Маринка каждый раз, видя мою нетронутую порцию, тянулась к ней со словами: «— Ну давай я доем, коль ты харчи казенные не ценишь. Зря, что ли, повара старались, эту кашу-клейстер варили?»       Она заметно поправилась. Щеки округлились, шинель стала сидеть на ней плотнее. Я диву давалась: как можно умудриться набрать вес в условиях, когда мы целыми днями месим грязь под обстрелами? Но спрашивать не решалась — её нынешний нрав не располагал к душевным беседам.       Зато с ребятами из взвода я сблизилась так, как никогда раньше. Жить в тесноте, делить одну палатку или одну полуразрушенную комнату на всех было неудобно, порой до нелепости. Но в этом хаосе я снова чувствовала себя дома. Словно я вернулась в детство, где вокруг были братья.       Рональд Дэниэлс... Иногда я смотрела на него и видела своего старшего брата. Даже их имена перекликались в моей голове, создавая иллюзию безопасности. Дэниэлс был рассудительным, спокойным — настоящим якорем для всех нас. Даже Айелло, при всей его задиристости и вечном желании подколоть, относился ко мне с какой-то грубоватой, «братской» нежностью.       — Эй, Вэнс! Ты чего там, ворон считаешь? Замечталась о генеральских погонах? Догоняй! — звонкий, чуть надтреснутый голос Маринки вырвал меня из лабиринта мыслей. Я мотнула головой, отгоняя нахлынувшую меланхолию.       — Да иду я, иду! Куда ты так несешься?       Мы пробирались сквозь октябрьский лес, обступивший Ахен. Золото листвы уже померкло, превратившись в бурую прель, а воздух пах мокрой корой и близкими холодами. Это был наш редкий час свободы — короткая передышка, пока нас не хватились сержанты. Я догнала Маринку у самого берега небольшой речушки, притока более крупной артерии, что текла неподалеку от города. Вода в ней была темной, почти черной, и от одного взгляда на неё по коже пробегал мороз.       — Давай быстрее, пока нас не хватились! — Маринка уже сбрасывала с плеч тяжелую шинель, её движения были стремительными, лихорадочными.       Я не заставила себя ждать. Одежда, пропахшая порохом и потом, летела на рыжую траву. Сбрасывая форму, я словно скидывала с себя саму войну, все эти бесконечные два месяца страха и напряжения. Когда последняя преграда в виде белья упала на землю, мы, поеживаясь от пронизывающего ветра, скользнули в воду.       Вода была обжигающе холодной, она кусала кожу тысячами ледяных иголок, заставляя перехватить дыхание. Я нырнула с головой, чувствуя, как осенняя стужа вымывает из мыслей Ахен, Пирсона, Тернера и вечный гул артиллерии. Мы плыли, разгоняя застоявшуюся воду. Маринка фыркала рядом, отдуваясь, и в её глазах на мгновение промелькнул тот самый прежний, озорной блеск, который так редко теперь посещал её лицо.       — Бр-р-р… ледяная! — я выскочила на берег, и кожа тут же покрылась крупными мурашками. Зубы выбивали дробь, а дыхание вырывалось из груди маленькими облачками пара. — Так и застудиться недолго, Маринка. Нас тогда не немцы добьют, а обычная лихорадка.       — Да ладно тебе, Вэнс, не ворчи! — Маринка, вопреки моим опасениям, выглядела на удивление бодрой. Она окунулась в последний раз и грациозно вышла на берег, отжимая мокрые волосы. — Лучшей ванны в этом Богом забытом Ахене мы всё равно не найдем.       Мы быстро, насколько позволяли онемевшие пальцы, стали натягивать белье. Серая, грубая ткань казенных панталон неприятно липла к влажному телу. Я с тоской посмотрела на свои вещи: они давно требовали замены, но на войне чистое и целое белье было роскошью покруче шоколада.       — Вот бы сейчас в настоящую ванную… — мечтательно протянула Маринка, пытаясь застегнуть крючки. — У нас в доме она была огромная, на львиных ножках. Нальешь горячей воды, добавишь масел… А потом служанка приносит пушистое полотенце и чистый халат. — Я не сдержала ироничной усмешки, сражаясь с завязками.       — Аристократка ты, Маринка. А вот у нас в доме служанкой была я сама. И ванна у нас была одна на всех — жестяное корыто посреди кухни по субботам. — Маринка замерла и посмотрела на меня с искренним сочувствием, которое тут же сменилось её привычным лукавством.       — Бедная ты моя… Что ни место, то мужикам прислуживаешь. А надо бы наоборот! Ты вон какая красавица, Джо. Тебе бы в шелка одеться да во дворцах блистать, а не в грязи с винтовкой ползать.       — Красавица… — я фыркнула, натягивая тряпичный бюстгальтер. — Скажешь тоже. В зеркало давно смотрелась? Мы обе сейчас похожи на привидений в этой серой форме.       — Ой, не скромничай! — Маринка задорно подмигнула. — Думаешь, я не вижу, как на тебя полвзвода глазеет? Парни шеи сворачивают, когда ты мимо проходишь.       — И на тебя бы глазели, — парировала я, — Если бы ты про своего мужа каждую секунду не трещала.       — Я верная жена, — гордо вскинула подбородок она, но тут же поморщилась, натягивая гимнастерку. — Черт, тесновата стала…       Я посмотрела на неё более внимательно. Маринка действительно округлилась, и это в условиях фронтового пайка выглядело почти неестественно.       — Слушай, подруга, завязывай ты есть как не в себя. Война на дворе, разруха, а ты толстеешь на глазах. Скоро ни в одну гимнастерку не влезешь, придется тебе у Тернера чехол от танка одалживать.       — Ха-ха, как смешно! — огрызнулась она, но в глазах на мгновение промелькнула странная тревога.       И тут хруст сухой ветки заставил нас обеих мгновенно замолкнуть. Мы замерли, инстинктивно потянувшись к оружию, оставленному на траве, но из-за густых зарослей орешника вышел не немецкий патруль.       Это был Пирсон.       Он застыл как вкопанный, вскинув голову. На мгновение его стальное лицо отразило полнейший ступор — редкое зрелище для человека, которого, казалось, невозможно удивить даже концом света. Мы стояли перед ним в одном белье, полураздетые, беззащитные и... чертовски застигнутые врасплох.       — Что за… Какого черта?! — рявкнул он, и его лицо мгновенно залилось краской — не то от гнева, не то от неожиданного смущения.       Он резко отвернулся, почти по-уставному заложив руки на бока, и уставился в носки своих начищенных ботинок. Мы с Маринкой переглянулись. Напряжение момента внезапно лопнуло, и мы тихонько прыснули в кулаки.       — Вы что тут устроили?! — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Хотите, чтобы немцы вышли на ваши белые спины? Или решили, что Ахен — это курорт на Лазурном берегу?       — Сэр, не ругайтесь, — пропела Маринка своим самым невинным, «девичьим» голосом, явно наслаждаясь ситуацией. — Мы только искупнуться вышли. Гигиена — залог здоровья солдата, разве не вы нам об этом твердили?       — Только искупнуться?! — он даже не обернулся, его спина была прямой как натянутая струна. — Натяните на себя тряпье и живо во взвод! Вас все ищут. Если через пять минут не явитесь на построение, я лично влеплю каждой по два наряда вне очереди!       — А вы помогите одеться, сержант… — Маринка окончательно вошла в роль искусительницы и, со смехом увернувшись от моего гневного взгляда, кинула в меня моей же гимнастеркой. — Вон, посмотрите, Вэнс совсем замерзла, у неё руки дрожат…       Я зло зыркнула на подругу, спешно вдевая руки в рукава. Пирсон стоял неподвижно, и мне показалось, что он едва сдерживается, чтобы не взорваться.       — Не до шуток мне сейчас! — отрезал он. — Быстро, я сказал!       Он зашагал прочь, чеканя шаг по лесной подстилке. Я невольно проводила его взглядом. И в тот момент, когда он уже скрывался за деревьями, Пирсон на долю секунды обернулся. Его взгляд — быстрый, острый, как удар ножа — скользнул по мне, задержавшись где-то в районе моей груди, едва прикрытой расстегнутой рубашкой. Он тут же отвернулся, ускорив шаг, но это мгновение застыло в воздухе, словно электрический разряд.       Что это было? Гнев? Презрение? Или что-то совсем иное, чего я никак не ожидала увидеть в этом человеке?       — Ушел… — Маринка залилась звонким смехом, присаживаясь на корточки, чтобы завязать ботинки. — Какой он у тебя пугливый, Джо! Прямо как мальчишка-гимназист, честное слово. — Я с силой ткнула её свернутой гимнастеркой в плечо.       — Дура ты, Маринка. Полная дура. Он нас чуть под трибунал не подвел, а тебе всё хиханьки.       — А что я? — она подняла на меня свои невинные глаза. — Я просто констатирую факты. Видела бы ты, как у него челюсть отвисла… И как он на тебя посмотрел напоследок. Знаешь, Вэнс, кажется, наш «железный сержант» не такой уж и железный.        Я ничего не ответила, лихорадочно застегивая пуговицы. Пальцы все еще подрагивали, и я никак не могла попасть в петли, чувствуя на себе насмешливый взгляд подруги. Сердце в груди выстукивало сумасшедший ритм — и я знала, что виной тому была не только ледяная вода, обжегшая кожу, но и тот короткий, как выстрел, взгляд Пирсона.       — Да ладно тебе, чего раскраснелась так? — Маринка прищурилась, отжимая подол своей рубашки. — Вон, даже уши пунцовые. Неужто наш суровый сержант тебя так смутил?       — Холодно тут, вот и всё, — буркнула я, натягивая штаны и с силой затягивая ремень. — Зуб на зуб не попадает.       — Ну-ну, рассказывай сказки, — Маринка хмыкнула, натягивая сапоги. — Он же тебе нравится, Джо. Вижу я, как ты на него косишься, когда он приказы отдает. И как он на тебя...       — Никто мне не нравится! — отрезала я, резким движением поправляя воротник. — Зря я тебя послушала. Надо было грязной ходить. Теперь будем до конца войны от его нотаций отплевываться.       — Да хватит ворчать! Ничего же не случилось, — Маринка легко поднялась на ноги, отряхивая колени. — Тем более, чует мое женское сердце — ничего он тебе за это не сделает. Ну, и мне заодно. Он хоть и злой как черт, а всё-таки мужчина.       Я промолчала, но в глубине души надеялась, что её «женское сердце» не ошибается. Хотя верить в снисходительность Пирсона было всё равно что верить в милосердие немецкой восьмидесятивосьмимиллиметровки.

17 октября 1944 года. Ахен.

      Прошел день. Город медленно сдавался, квартал за кварталом, но за каждый метр приходилось платить кровью. Нам поступило новое задание — завтра выдвигаемся вглубь городских руин, где засели последние остатки гарнизона. Напряжение висело в воздухе, густое и липкое, как осенний туман.       Мы с Маринкой сидели в нашей палатке. Снаружи хлестал холодный дождь, барабаня по брезенту, а внутри тускло горела единственная керосинка. Мы ели кашу — серую, комковатую массу, которая едва ли заслуживала называться едой, но в животе приятно теплело.       — М-м... слушай, — Маринка вытерла рот тыльной стороной руки, её движения были какими-то вялыми. — У тебя не остался карандаш?       — Тебе зачем? — я подняла глаза от своей миски.       — Хочу чиркануть письмецо Полю... — она вздохнула, и в её глазах на миг отразилась тоска по дому. — Мой совсем сточился, а грифель внутри сломался. Надо успеть, пока завтра не вышли.       — У Цуссмана была ручка, — вспомнила я. — Попроси у него, он не откажет.       — М-м, отлично... — Маринка вдруг замолчала. Она нахмурилась, глядя в свою тарелку, и медленно отставила её в сторону. Её лицо, и без того бледное, приобрело странный, серовато-зеленый оттенок.       — Ты чего? — я обеспокоенно подалась вперед. — Каша совсем дрянь?       — Да... странная она какая-то сегодня, — прошептала она, прикрывая рот ладонью. — Запах какой-то... железный.       — Обычная каша, — я пожала плечами. — Из того же бака, что и вчера.       — Что-то я перехотела её, — Маринка сглотнула, тяжело дыша через нос.       — Ну, как знаешь. Оставим на завтра, если не прокиснет. — Я только успела поднести ложку ко рту, как полог палатки откинулся, впуская струю холодного воздуха и капли дождя. В проеме появился Айелло. Он выглядел промокшим и уставшим, но в глазах горел какой-то странный интерес.       — Дамы... — он присвистнул, глядя на Маринку. — Ты чего зеленая такая, подруга? Словно несвежую консерву в одиночку заточила.       — Тебя увидела, вот и позеленела, — огрызнулась Маринка, но её голос прозвучал совсем не так задиристо, как обычно.       — Как смешно, я сейчас лопну, — Айелло усмехнулся и подошел ко мне. Он вытащил из-за пазухи помятый конверт. — Это тебе, Вэнс. Письмецо передали с почтой из штаба.       Я замерла, не веря своим глазам. Мое имя на конверте, выведенное до боли знакомым, твердым почерком.       — Мне? — я почти вырвала бумагу из его рук. — Ну не мне же, — фыркнул парень. — Что там? От кого? Небось, тайный поклонник из Парижа? — Я глянула на обратный адрес. Сердце пропустило удар.       — Домашний адрес... это от отца.       — Поздравляю, — голос Айелло стал чуть мягче. — Весточка из дома — это сейчас подороже золота будет.       — Спасибо, — тихо ответила я, не в силах отвести взгляд от конверта. Айелло кивнул и вышел, оставив нас в тишине, нарушаемой только шорохом дождя.       — Ну же, открывай скорее! — Маринка, кажется, на мгновение забыла о своей тошноте. Она подалась ближе, её глаза лихорадочно блестели. — Не томи, Джо! Что он пишет?       Я осторожно вскрыла конверт, стараясь не порвать бумагу. Пальцы заметно дрожали. Письмо пахло старой бумагой и едва уловимым ароматом табака — так всегда пахло на рабочем отца… Да и вообще во всем доме.       Я развернула помятый листок. Почерк был не отцовский — неровный, размашистый, с нажимом, который едва не прорывал дешевую бумагу. Ошибки лезли из каждой строчки, выдавая волнение и спешку. Я сразу узнала эти каракули.       — Это Томас... — прошептала я, и в горле встал ком.       «Привет, Джо.       Да, по этому корявому почерку и куче ошибок ты уже, небось, поняла, что это я... Твоя пиявка, Томас. Давно мы от тебя ничего не получали, сестренка. С тех пор как тебя перебросили в Первую дивизию, ты словно в воду канула — ни строчки, ни весточки. Мы тут с ума сходим, гадая, где ты.       Надеюсь, ты там хотя бы еще жива. Не хотелось бы мне справлять свое шестнадцатилетие на твоих похоронах — это был бы паршивый подарок, сама понимаешь. Так что постарайся там не лезть на рожон, ладно?»       Я невольно улыбнулась, представив его лицо — вечно взъерошенного, ершистого подростка, который всегда старался казаться взрослее, чем был на самом деле. Но по мере того как я читала дальше, улыбка медленно сползала с моего лица.       «Хотелось бы мне написать, что у нас всё идет своим чередом, но врать не буду — дела дрянь. Письмо пишу 2 сентября, так что, когда оно до тебя дойдет, бог знает, что еще изменится. Отцу стало совсем плохо, Джо. Старая рана или просто сердце не выдержало... В общем, слег он в больницу. Сказали — микроинсульт. Но ты не пугайся слишком сильно! Он жив, в сознании, только говорит пока плоховато и левая рука его почти не слушается. Я хожу к нему каждый день, приношу газеты, хотя он их только разглядывает.       В доках теперь за него работаю я. Его подмастерье, старый Ганс, помогает мне, учит кое-чему, но работа тяжелая, сама знаешь. Смена по двенадцать часов, спина под вечер просто отваливается, а руки вечно в мазуте. Но я справляюсь, честно. Надо же кому-то деньги в дом приносить, пока старик не поправится».       Я почувствовала, как в груди стало что-то ужасно щипать... Перед глазами встали доки — серые, пропахшие солью и дешевым табаком, и мой младший брат, который вместо того, чтобы бегать с мальчишками, надрывается на погрузке.       «Дома я сейчас не живу — слишком пусто там и холодно без вас. Тетушка Рикки, соседка наша, дай ей бог здоровья, забрала меня к себе, как только узнала о беде с отцом. Кормит меня до отвала своими пирогами, но я всё равно чувствую себя не на месте.       Знаешь, Джо... мне очень тяжело без тебя. И без отца. Иногда по ночам становится по-настоящему страшно. Я не люблю признавать такие вещи, ты же знаешь, я мужчина, но сейчас говорю тебе прямо: мне паршиво. Весь мир словно рушится, и я не знаю, за что хвататься».       Бумага в этом месте была чуть размыта — может быть, каплей дождя, а может, чем-то другим. Я видела за этими строчками не наглого мальчишку, а испуганного ребенка, на плечи которого свалилась непосильная ноша.       «Я очень надеюсь, что ты жива. Я хоть и веду себя с тобой всегда как последний говнюк, но потерять тебя я просто не могу. Ты — всё, что у меня осталось, кроме больного отца. Если тебя убьют, а его хватит второй удар... я останусь один во всем мире. Совсем один.       Прошу тебя, Джо, возвращайся. Приезжай поскорее. И, пожалуйста, будь живой. Просто будь живой.       Твоя пиявка,       Томас».       Я дочитала письмо и медленно опустила руку. Листок задрожал в моих пальцах. Тишина в палатке стала невыносимой, давящей. Сентябрьское письмо... А сейчас середина октября. Прошло полтора месяца. Что с ними сейчас? Жив ли отец? Хватает ли Томасу сил работать в доках?       Маринка внимательно наблюдала за мной. Её лицо, до этого бледное от дурноты, теперь отражало глубокое сочувствие.       — Джо? — тихо позвала она. — Что там? Плохие новости?       Я не могла выдавить ни слова. Ком в горле стал таким плотным, что дышать было больно. Я просто протянула ей письмо, а сама отвернулась к стене палатки, чувствуя, как норовят появится слезы. Но я не могла себе позволить плакать. Поэтому просто смотрела в стену. Здесь, на фронте, мы привыкли к смерти друзей, к грохоту взрывов и виду крови. Но это известие из дома, полное детского отчаяния и взрослой боли, ударило сильнее любого снаряда.       — Ох, Джо... — выдохнула Маринка, быстро пробежав глазами по строчкам. — Инсульт... Бедный мальчик.       Она подошла ко мне и неловко положила руку на плечо. Её ладонь была горячей, и это тепло немного привело меня в чувство.       — Они справятся, — твердо сказала она. — Твой брат — кремень, раз в доках за отца стоит. А отец... он старой закалки, такие просто так не сдаются. — Я покачала головой.        — Письмо от второго сентября, Маринка. Понимаешь? Это было полтора месяца назад. Я здесь воюю, по рекам ледяным лазаю, а мой брат там один...       — Ты здесь, потому что так надо, — отрезала подруга. — Чтобы немцы не дошли до твоего дома и твоих доков. Ты защищаешь их, Джо. И ты вернешься. Мы обе вернемся.       Я посмотрела на помятый листок, лежащий на коленях. «Будь, пожалуйста, живой». Эти слова Томаса теперь горели в моем мозгу, как приказ командира. Я выдохнула.       — Мне нужно… нужно пойти подготовиться, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается.       Маринка что-то крикнула мне вслед, но я уже не слышала. Я вышла из палатки, и колючий октябрьский дождь тут же хлестнул по лицу. Грязь под сапогами хлюпала, чавкая, словно пыталась утянуть на дно. Лагерь гудел, как потревоженный улей: солдаты суетились, перетаскивая тяжелые ящики с боеприпасами, где-то надрывно кашлял мотор грузовика, а в воздухе стоял стойкий запах гари и мокрого железа.       Мерными, тяжелыми шагами я направилась к ребятам. Письмо в кармане казалось раскаленным слитком, оно тянуло вниз, не давая забыть о том, что происходило за тысячи миль отсюда.       Вдруг над лагерем пронесся резкий, надрывный крик. Я замерла. У штабной палатки стояли двое — лейтенант Тёрнер и сержант Пирсон. Между ними, как всегда, искрило, но на этот раз воздух буквально вибрировал от их ярости.       — То, что я приказываю, и есть твое задание! — выкрикнул Тёрнер, и в его обычно спокойном голосе прорезались нотки, от которых по спине пробежал холодок. Он выглядел измотанным, его лицо осунулось, а глаза лихорадочно блестели.       Пирсон стоял неподвижно, как изваяние, только желваки гуляли под кожей. Он не ответил, лишь резко развернулся к нам, ищущим хоть какую-то передышку.       — Эй, вы! — рявкнул он, и его голос перекрыл шум дождя. — Прибавьте темп! Мы должны закончить погрузку до наступления темноты! Шевелитесь, если не хотите сгнить в этом болоте!       Я быстро подошла к штабелю ящиков и, натужившись, подхватила тяжелую деревянную коробку. Плечо тут же отозвалось тупой болью, но это было даже кстати — физическая нагрузка помогала заглушить мысли о Томасе. Я пристроилась в цепочку и вскоре поравнялась с Дэниэлсом. Рональд выглядел сосредоточенным, его лицо было серым от усталости, а форма насквозь промокла.       В этот момент к нам подскочил Айелло. Несмотря на общую нервозность, он умудрялся сохранять подобие бодрости. Он весело помахивал каким-то конвертом, который явно не предназначался для официальных донесений.       — Эй, Рэд! Смотри, что я нашел! — крикнул он, перекрывая шум. — Весточка от твоей благоверной!       С этими словами он ловко подбросил письмо в воздух и приземлил его прямо на ящик, который тащил Дэниэлс.       — Я же говорил — не трогай мои вещи, — глухо проговорил Рональд, даже не глянув на конверт, хотя я заметила, как на мгновение дрогнули его пальцы.       — Ты что, даже не вскроешь его? — Айелло картинно удивился, притормаживая рядом.       Тут к ним подтянулся Стайлз, поправляя очки, которые постоянно сползали от сырости. Он заглянул в конверт с каким-то странным, почти научным интересом.       — Боишься, что там классическое «прости-прощай»? — ввернул он своим обычным язвительным тоном. — Смотри, Дэниэлс, тут стоит адрес «Дэниэлсу», а не «Рэду». Знак нехороший, ох, нехороший... Может, она тебя уже отшила? А может, это письмо Шрёдингера? Типо, пока ты его не открыл, значит она ещё твоя?       Я почувствовала, как внутри закипает глухая ярость. Глядя на Дэниэлса, который из последних сил цеплялся за надежду вернуться домой, слышать такие шутки было просто невыносимо. Я зло зыркнула на Стайлза, буквально приказывая ему заткнуться своим взглядом. Неужели он не понимает, что для многих из нас эти письма — единственное, что удерживает разум на краю бездны? Айелло, видимо, почувствовал то же самое, потому что с размаху хлопнул Стайлза по затылку. Раздался звонкий шлепок.       — «Письмо Шрёдингера»? — прорычал Айелло. — Ты совсем сдурел?        Стайлз обиженно потер голову, но замолчал. Дэниэлс же, словно не замечая их перепалки, вдруг повернулся ко мне. Его взгляд был пронзительным и слишком внимательным.       — Вэнс, а ты чего такая бледная? — спросил он тихо, так, чтобы слышала только я. — На тебе лица нет. Тоже... плохие вести?       Я открыла рот, чтобы что-то ответить, но слова застряли в горле. В этот момент к нам быстрым шагом подошел лейтенант Тёрнер. Его лицо было бледным, как полотно, а губы сжаты в узкую линию.       — Отставить треп! — Его голос ударил, как хлыст. Мы все невольно вытянулись во фрунт. — В семь тридцать атакуем Национальный театр.       Он развернулся и ушел, не сказав больше ни слова, не ободрив нас привычной скупой похвалой. Мы стояли в тишине, оглушенные этой переменой. Тёрнер всегда был тем, кто старался сгладить углы, кто был мягок и человечен даже в этом аду. Но сейчас... сейчас перед нами был другой человек.       — У каждого есть свой предел, — присвистнул и негромко констатировал Цуссман, глядя вслед лейтенанту. — У каждого.       Я сжала лямку вещмешка. Семь тридцать. Национальный театр. До начала нашего личного кошмара оставалось всего несколько часов.

18 октября 1944 года. Ахен.

      Ахен больше не был городом. Это был обглоданный войной скелет, окутанный саваном из серой пыли и едкого дыма. Небо над нами, казалось, раскололось — рокот артиллерии слился в один непрекращающийся, сводящий с ума стон. Воздух стал плотным, как кисель, пропитанным запахом кордита, сырой земли и чем-то сладковато-металлическим — запахом свежей крови.       Ужас. Кровь. Страх.       Мир превратился в калейдоскоп боли. Сознание не успевало обрабатывать картинку, выдавая лишь рваные, обожженные вспышки. Вот я бегу, едва касаясь земли сапогами, мимо руин, которые когда-то были жилым домом. Стены скалятся обломками кирпича, из оконных проемов, словно пустые глазницы, веет пустотой. Пыль забивает легкие, мешая дышать, а в ушах стоит тонкий, сверлящий писк от недавнего взрыва.       Вот я спотыкаюсь о чье-то тело (или это просто кусок бетона?) и лечу лицом в грязь, перемешанную со строительной крошкой. Ладони обдирает в кровь, но боли нет, есть только лихорадочный ритм пульса в висках: «беги-беги-беги».       Снова бегу. Слева что-то вспыхивает, и ударная волна толкает в спину, заставляя пошатнуться.       — Вэнс, беги, черт тебя дери! Не останавливайся! — Крик Пирсона доносится словно сквозь вату, но его ярость пробивает даже контузию.       Я вижу впереди Маринку. Она бежит тяжело, её лицо серое, почти белое, а глаза расширены от запредельного напряжения. В какой-то момент она оступается, её ведет в сторону, колено подгибается.       — Маринка, хватайся! — я вцепляюсь ей в локоть, почти волоча за собой. Она судорожно ловит мой рукав, и мы, спотыкаясь, преодолеваем последние метры открытого пространства.       Крауты были повсюду. Свинцовый дождь косил всё живое, пули вгрызались в камень, выбивая искры и каменную крошку. Мы буквально рухнули в неглубокий ров, образованный искореженными остовами взорванных машин. Над головами запел металл, рикошетя от обгоревшего железа.       — Проклятие! — Айелло, прижавшись спиной к помятому борту грузовика, лихорадочно перезаряжал винтовку. Его руки дрожали. — Мы их пачками кладем, а они всё прут!        — Долго мы так площадь не удержим. — Дэниэлс выглянул в щель между машинами и тут же отпрянул — пуля выбила фонтанчик пыли прямо там, где секунду назад была его голова.       — Артиллерия уже в пути! — проорал Пирсон, перекрывая грохот очередного разрыва. — Сказали — максимум десять минут!       — Ага, десять минут… Или десять часов?! — Стайлз поправил треснувшие очки, его голос сорвался на фальцет. — Лейтенант, нам нужны танки!       — Танки прикрывают с фланга, они не могут бросить позиции! — Пирсон зло сплюнул, глядя на Стайлза так, будто хотел его пристрелить на месте за панику.       Лейтенант Тёрнер, вжавшись в дно рва, вдруг поднял голову. Он выглядел старше на десять лет. Пыль осела на его лице, превратив его в маску.       — А ну-ка соберитесь все! — скомандовал он, и в его голосе прорезалась та холодная решимость, которая заставляла нас подчиняться беспрекословно. — Дайте мне подумать...       — Сэр, нет времени думать! — выпалила я, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу. — Еще минута — и нас зажмут в кольцо!       Тёрнер посмотрел на меня, потом на горящие руины театра впереди. Его взгляд стал жестким, решение было принято в доли секунды.       — Так! Дэниэлс, Айелло — дуйте за Пирсоном к телефону! — Он повернулся к нам с Маринкой. — Вэнс, Мицкевич — следом за ними! Будете прикрывать тылы и ждать указаний. Вперед!       Мы сорвались с места одновременно. Мокрый асфальт, битое стекло под ногами и свист смерти за каждым углом. Мы бежали в самое сердце ада, зная только одно: впереди — театр, и он должен стать нашим, или он станет нашей братской могилой.       Мы преодолели последние метры открытого пространства рывком, который казался бесконечным. Легкие горели, словно в них плеснули расплавленным свинцом. Наконец, мы буквально ввалились за нагромождение мешков с песком и обломков бетонной стены, где под защитой массивной колонны располагался узел связи. Полевой телефон, прикрепленный к стене, выглядел единственным целым предметом во всем этом хаосе.       Пули с противным «цвиканьем» вгрызались в бетон прямо над нашими головами, осыпая нас каменной крошкой.       — Дэниэлс, телефон! Живо! — прорычал Пирсон, пригибаясь от очередного разрыва, который заставил землю под нами содрогнуться.       Рональд, не теряя ни секунды, вцепился в трубку. Его пальцы, испачканные в земле и крови, быстро набрали нужные данные на коммутаторе.       — Держите, сержант! — выдохнул парень, протягивая трубку Пирсону.       Пирсон выхватил её так, будто это был заряженный пистолет. Он прижался спиной к холодному бетону, его лицо было искажено от напряжения, а глаза лихорадочно обшаривали горизонт, где сквозь дым виднелись вспышки вражеских орудий.       — Дэгвуд Уайт 2/7 «Злодею»! — заорал он в трубку, перекрывая грохот. — Мы под шквальным обстрелом! Запрашиваем немедленную поддержку на рубеже два, прием! Слышите меня?! Поживее! Конец связи!       Он с силой бросил трубку на рычаг и на мгновение закрыл глаза, переводя дух. Воздух между нами задрожал от нового залпа артиллерии. Снаряд лег где-то совсем рядом, и здание, в котором мы прятались, жалобно застонало, осыпая нас пылью.       Пирсон резко повернул голову ко мне и Маринке. Его взгляд, обычно жесткий и непроницаемый, сейчас казался каким-то лихорадочно-острым. Он указал своей сильной, мозолистой рукой на соседнее здание. Это был скелет трехэтажного особняка, окутанный дымом и пламенем. Артиллерия методично превращала его в пыль, но верхние этажи всё еще держались.       — Вы сможете добежать до того здания? — спросил он, и в его голосе не было вопроса, только приказ, замаскированный под него. Я посмотрела на Маринку. Она сжимала свою винтовку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Между нами и тем домом было метров тридцать ада.       — Если прикроете… — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал так сильно, как колени.       — Видите там дыру на втором этаже? Прямо над обрушенным балконом? — Пирсон прищурился. — Сможете занять там снайперскую позицию. Я видел, как ты стреляешь, Мицкевич. Лупишь без промаха, как чертов ангел смерти. Ты нам нужна там, чтобы заткнуть их пулеметчика.       — Хорошо! — выкрикнули мы в один голос.       Сердце колотилось где-то в горле. Мы уже приготовились к рывку, сгруппировались, как пружины, готовые распрямиться. Но в тот момент, когда я уже подалась вперед, тяжелая рука Пирсона мертвой хваткой вцепилась в мое предплечье. Его пальцы сдавили кожу сквозь плотную ткань формы.       Я обернулась. Сержант смотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде на долю секунды промелькнуло что-то, чего я никогда раньше не видела у него — тень человеческого страха за другого.       — Аккуратнее, — произнес он тише, и его голос на мгновение потерял свою стальную окраску. — Нам трупы не нужны. Живыми мне вернитесь.       — Хорошо, сэр… — выдохнула я, пораженная этой неожиданной искрой заботы. Он резко разжал руку и перехватил свой автомат.       — Бегите! Мы прикрываем! — рявкнул он, и тут же вскинул оружие, поливая огнем развалины напротив.       Мы рванули. Мир превратился в полосу препятствий из огня и дыма. За спиной затарахтели автоматы Дэниэлса и Айелло, создавая для нас тонкий, хрупкий коридор из свинца. Каждый шаг по битому кирпичу отдавался в голове, а пули, казалось, пролетали в миллиметрах, обжигая кожу своим свистом.       Внутри здание встретило нас мертвенной, гулкой тишиной, которая была еще страшнее, чем грохот снаружи. Воздух здесь застоялся, пропитавшись запахом старой штукатурки, гари и чего-то гнилостного. Свет пробивался сквозь проломы в стенах косыми, пыльными лучами, в которых плясали серые хлопья.       Мы бросились к лестнице. Ступени под сапогами жалобно стонали и крошились. На середине пролета Маринка вдруг резко замерла. Её лицо, и без того бледное, приобрело землистый оттенок. Она судорожно схватилась рукой за перила, а другой — за живот, сгибаясь пополам.       — Маринка! — я едва не налетела на нее, вовремя затормозив. Сердце екнуло. — Ты чего? Попали? Где болит?! — Я лихорадочно принялась осматривать её форму, ища расплывающееся темное пятно, но она лишь прерывисто, с хрипом выдохнула:       — Нет... Цела... Просто... нехорошо мне. Мутит... — Она зажмурилась, и я увидела, как на её лбу выступила холодная испарина. Это был не свинец, это был чистый, концентрированный ужас и истощение, которые тело больше не могло переваривать.       — Послушай меня, — я обхватила её за плечи, заставляя посмотреть на себя. — Я всё понимаю. Меня саму наизнанку вырачивает. Но сейчас нельзя, слышишь? Не здесь. Давай, еще немного, я помогу.       Я почти на себе дотащила её до второго этажа. Мы пробрались через заваленную мебелью комнату к той самой дыре в стене, о которой говорил Пирсон. Маринка, тяжело дыша, опустилась на колено, а затем легла на холодный, усыпанный крошкой пол. Дрожащими руками она выставила ствол своей снайперской винтовки, прильнув к прицелу. В этот момент её взгляд изменился — он стал ледяным, сфокусированным. Работа была её единственным якорем.       Я легла рядом, вскинув свою обычную винтовку, чувствуя, как от пола тянет могильным холодом.       — Пулеметчик на десять часов. Второй этаж аптеки, видишь вспышки? — прошептала я, работая наводчиком.       — Принято... — коротко отозвалась она.       Грянул выстрел. Резкий, сухой, он на мгновение оглушил меня. В окне напротив пулеметная очередь захлебнулась и смолкла. Масленый блеск ствола в руках Маринки был единственным, что не дрожало в этом мире.       — Есть! Ровно в цель, — выдохнула я, чувствуя горький вкус порохового дыма. — Молодец... Так, внимание! По улице катит БТР. Стрелка видишь? Он за щитком прячется. Снимешь его? А потом водителя, если получится зацепить через смотровую щель.       — Сделаю, — Маринка передернула затвор, и латунная гильза с мелодичным звоном покатилась по бетону.       Я тем временем заметила группу пехоты, пытавшуюся перебежать дорогу под прикрытием брони. Мои выстрелы слились в один ритм с её снайперским огнем. Раз-два — и двое немцев повалились в грязь, не успев добежать до укрытия. БТР дернулся, когда пуля Маринки нашла щель в бронированном щитке, и вражеский стрелок безжизненно повалился на бок. Машина начала вилять, водитель явно запаниковал.       Перестрелка превратилась в безумный танец смерти. Мы работали как единый механизм: я отсекала пехоту и указывала цели, Маринка точными, хирургическими выстрелами выбивала офицеров и расчеты тяжелого оружия. Воздух в комнате стал серым от дыма, плечо ныло от отдачи, а пальцы онемели. Время потеряло смысл — остались только перекрестие прицела, щелчок затвора и новые цели в дыму Ахена.       В какой-то момент горизонт в конце улицы дрогнул. Тяжелый, утробный гул, который невозможно спутать ни с чем другим, перекрыл треск винтовок.       — Маринка! — я чуть не выронила винтовку, увидев, как сквозь завесу пыли проступают угловатые силуэты «Шерманов». — Танки! Наши едут! Посмотри!       Маринка на секунду оторвалась от прицела. На её запачканном лице впервые за весь день промелькнула слабая, вымученная улыбка.       — Наконец-то... — прохрипела она, вытирая рукавом лоб. — Их только за смертью посылать...       Грохот танковых гусениц по разбитой мостовой отдавался вибрацией в самых костях. Огромные стальные туши «Шерманов» проплывали мимо нашего убежища, обдавая нас жаром перегретого металла и едким сизым выхлопом. Когда основная волна огня сместилась вглубь квартала, на площадь опустилась странная, почти неуютная тишина, нарушаемая лишь далеким эхо пальбы и треском догорающих балок.       Мы поднялись. Колени подкашивались, а пальцы, которыми я сжимала винтовку, затекли так, что едва разгибались. Я подхватила Маринку под руку, её всё еще заметно потряхивало.       — Держись, родная, — прошептала я, помогая ей переступать через груды битого кирпича на лестнице. — Самое страшное на этот час позади.       Мы вышли на затянутую дымом улицу. Воздух здесь был горьким, наполненным известковой пылью, которая осела на наших лицах серым налетом. Сержант Пирсон стоял у разбитого грузовика, перезаряжая свой автомат. Заметив нас, он коротким жестом приказал подойти.       — Молодцы, девчата. Хорошо поработали, — голос его звучал хрипло, но в нем чувствовалось непривычное одобрение. Однако, когда его взгляд зацепился за бледное, осунувшееся лицо Маринки, брови сержанта сошлись на переносице. — А ты чего? Краше в гроб кладут. Ранили? Говори честно, боец.       Маринка выпрямилась, преодолевая слабость. Она даже нашла в себе силы чуть вздернуть подбородок, хотя её глаза всё еще блестели от пережитого приступа.       — Никак нет, сэр, — ответила она на удивление твердо. — Просто пыли наглоталась. Жить буду.       Пирсон еще секунду сверлил её взглядом, словно пытаясь разглядеть ложь, но, не найдя видимых ран, коротко кивнул. Его внимание уже переключилось на карту, которую разложил на капоте лейтенант Тернер.       — Нацисты превратили местный отель в настоящую крепость, — Тернер ткнул пальцем в сторону величественного, но сильно изувеченного здания, возвышавшегося в конце улицы. — Там их штаб, узлы связи и остатки гарнизона. Если не выбьем их оттуда сейчас, они перегруппируются. Вперед!       Отряд двинулся вглубь квартала. Эти десять минут пути казались вечностью. Мы шли вдоль стен, прижимаясь к холодному камню, перепрыгивая через воронки и стараясь не смотреть на то, что осталось от жителей города под обломками их собственных домов. Каждый открытый дверной проем, каждое темное окно казалось дулом пистолета, нацеленным в спину.       Мы подошли к массивному зданию, которое стояло вплотную к отелю. Это был единственный путь — пробиться через него, чтобы зайти немцам во фланг.       — Дэниэлс! Твой выход! — скомандовал Пирсон.       Дэниэлс, тяжело дыша, выступил вперед. Он вскинул гранатомет, прищурился, и через секунду оглушительный рев разорвал воздух. Стена взорвалась облаком красной кирпичной крошки и цемента. Не дожидаясь, пока осядет пыль, мы бросились в образовавшийся пролом.       Внутри нас ждал ад.        Как только мы оказались в вестибюле, из темноты коридоров полыхнуло сразу несколько пулеметных вспышек. Звук выстрелов в замкнутом пространстве был настолько громким, что казалось, будто череп сейчас расколется надвое.       — Ложись! — закричал кто-то рядом.       Пули рикошетили от лепнины на потолке, срезали люстры, которые с хрустальным звоном рушились на пол. Мы стреляли в ответ, почти вслепую, ориентируясь только на огоньки вражеских стволов. Маринка прижалась к обломку колонны, её снайперка здесь была почти бесполезна, и она выхватила пистолет, методично посылая пулю за пулей в сторону тени, метнувшейся за портьерой.       — Чисто! — выдохнул Айелло через несколько минут, которые показались часами.        В воздухе повисла плотная завеса из порохового дыма и пыли, сквозь которую едва виднелись очертания тел в серой форме. Мы перешагнули через порог, наши сапоги захрустели по битому стеклу. Впереди, за анфиладой комнат, нас ждал сам отель, и мы знали, что там сопротивление будет в разы яростнее. Но отступать было некуда.       Вырвавшись из полуразрушенного здания, мы по заваленному обломками тротуару рванули к отелю. Он возвышался над площадью, словно избитый, но всё еще гордый великан. Фасад с некогда изящными балконами теперь зиял черными дырами окон, а над крышей стлался густой, жирный дым. Но на самом подходе к цели нас ждал неприятный сюрприз.       — Проклятье! Дорога перекрыта! — выкрикнул Айелло, пригибаясь за остовом сгоревшего автомобиля.        Путь нам преграждал тяжелый военный грузовик, вставший поперек узкого проезда. Его капот был изрешечен пулями, а одно из колес уныло спустило. Объходить его под огнем — значит подставить спины под пули из окон отеля.       — Мы его не перепрыгнем! — проорал Дэниэлс сквозь грохот близкого разрыва.       — Надо снять его с ручника и толкнуть! — крикнула я, переглянувшись с Пирсоном.        — Давай, шевелись! Сделаем это! — скомандовал Пирсон, давая короткую очередь в сторону отеля, чтобы прикрыть нас.       Я, пригибаясь почти до самой земли, рванула к кабине. Дверца поддалась с противным скрипом. Внутри пахло старым железом и табаком. Мои пальцы, липкие от пота и пыли, судорожно вцепились в рычаг ручного тормоза. Он поддался не сразу, словно машина не хотела участвовать в этом безумии, но с резким щелчком заклинивший механизм освободился. Я кубарем вылетела из кабины, крикнув парням:       — Готово! Толкайте!       Парни навалились на кузов всей своей массой. С натужным скрипом, сантиметр за сантиметром, тяжелая машина двинулась с места. Колеса давили битое стекло, издавая звук, похожий на стон. Наконец, грузовик по инерции откатился в сторону, открывая нам проход. Мы рванули дальше, преодолевая последние метры открытого пространства. Вход в отель встретил нас прохладой и запахом дорогой парфюмерии, смешанной с пороховой гарью.       Внутри отель поражал воображение. Даже сквозь разруху было видно, какое это было роскошное место: огромные хрустальные люстры, теперь лежащие на полу грудами сверкающих осколков, остатки бархатных портьер, уцелевшие фрагменты позолоченной лепнины на потолке. Но любоваться было некогда. Из-за массивных дубовых столов и с широких мраморных лестниц по нам ударили в упор.       Начался настоящий хаос.        Этот бой казался бесконечным. Минуты растягивались, превращаясь в тягучую массу из криков, грохота и ослепительных вспышек. Мы продвигались вперед шаг за шагом, отвоевывая каждый метр ковровой дорожки. Я видела, как Маринка, прижавшись к стене за опрокинутым роялем, хладнокровно снимает одного стрелка за другим. Мы палили, пока стволы винтовок не начинали обжигать руки.        Дым заполнил холл настолько сильно, что противники превратились в серые тени. Звуки выстрелов сливались в один непрерывный гул, от которого звенело в ушах. Пятнадцать минут этого безумия выжали нас досуха. Пол был усыпан гильзами так плотно, что ноги скользили по латуни.       Наконец, последний вражеский солдат, пытавшийся отстреливаться с верхней площадки лестницы, рухнул вниз, глухо ударившись о мрамор. Тишина наступила внезапно, такая резкая, что поначалу она пугала больше, чем стрельба.        — Все целы? — тяжело дыша, спросил Тернер. Мы лишь кивали, не в силах тратить слова.        — Скорее, вниз! Осмотреть подвал! — Пирсон указал на тяжелую, обитую железом дверь в конце коридора, которая вела в подвал. Мы, не сбавляя темпа, побежали к ней. Ад в отеле еще не закончился — он просто перемещался под землю. Иронично.       Мы спустились в подвальные помещения. Темнота здесь была густой, почти осязаемой, пропитанной запахом сырости, плесени и застарелого страха. Шаги по бетонному полу отдавались гулким эхом, которое, казалось, улетало в бесконечные лабиринты коридоров.       — Свет, — коротко бросил Пирсон.       Несколько лучей фонарей разом прорезали мрак, выхватывая из темноты облупившиеся стены и штабеля ящиков. Мы замерли, прислушиваясь. Сквозь звон в ушах, оставшийся после недавней перестрелки, донеслось тихое, жалобное бормотание. Это не было похоже на команды врага — тонкие, дрожащие звуки, больше напоминающие лепет.       — Похоже, ребенок... — шепнул лейтенант Тернер, опуская ствол винтовки. — У кого-нибудь есть шоколад?       Дэниэлс молча полез в нагрудный карман и выудил оттуда слегка помятый батончик в шуршащей обертке. Я невольно покосилась на него. У этого парня всё это время была заначка, и он ни разу не предложил поделиться? Жмот. Впрочем, раздражение тут же сменилось уколом совести — сейчас этот кусочек сахара был куда нужнее.       — Эй, малышка... На, возьми. Ты, должно быть, очень голодная, — мягко, почти по-отечески проговорил Дэниэлс, протягивая руку в темноту.       На свет фонаря, щурясь и прикрывая лицо ладошкой, вышла маленькая девочка. Она была совсем крошечной, худой, с тонкими светлыми волосами, спутанными и пыльными. На ней было легкое пальтишко, явно не спасавшее от подвального холода. Она робко потянулась к шоколаду, но в этот момент из тени за её спиной выскочила молодая женщина.       — Анна! — вскрикнула она, прижимая ребенка к себе и вскидывая на нас старый, дрожащий в руках автомат.       — Эй, эй! Тише, спокойно! — Тернер мгновенно среагировал, плавно отводя дуло её оружия в сторону. Его голос был спокойным и твердым. — Мы вас не обидим. Слышишь? — Девушка смотрела на нас глазами, полными отчаяния. Её губы дрожали.       — Нет еды... Пожалуйста... Помогите моей сестре, — прошептала она на ломаном английском, едва сдерживая рыдания.       — Так, всё, — холодно перебил Пирсон, его голос в замкнутом пространстве прозвучал как удар хлыста. — Подкрепление краутов будет здесь с минуты на минуту. Нам некогда нянчиться с гражданскими. Уходим. — Я резко обернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Это же ребенок, сэр! — вырвалось у меня. — Их всего двое, мы не можем…       — Черт, сэр... Взгляните на это, — внезапно подал голос Цуссман, указывая фонарем на дальний угол, отгороженный тяжелой, грязной занавеской из старого пледа. Пирсон с раздражением подошел и одним рывком отдернул ткань. Пыль взметнулась в воздух, заставив нас закашляться.       — О, великолепно... — разочарованно протянул сержант, тяжело опускаясь на ближайший ящик.       За ширмой, тесно прижавшись друг к другу, сидели еще десятки людей. Старики, женщины, дети. Глаза, полные ужаса, смотрели на нас из темноты, отражая свет наших фонарей. Я тяжело выдохнула. Оставить их здесь означало обречь на верную смерть при следующей атаке.       — Возьмем тот грузовик, который мы откатили, — решительно произнес Тернер. — Он всего в паре сотен ярдов отсюда. Пригоним его к западному крылу и вывезем всех.       — При всем уважении, сэр... — Пирсон попытался возразить, в его голосе сквозила ярость прагматика, для которого миссия была превыше всего. Но Тернер не дал ему закончить.       — Вэнс, посмотри, можно ли его завести. Это приказ.       — Есть, сэр! — ответила я, проверяя затвор винтовки.       — Наша задача — захватить отель и удержать его до подхода основных сил! — не унимался Пирсон, сверля лейтенанта взглядом.       Я смотрела на сержанта и не могла понять: как он может быть таким? Да, это немцы. Да, я ненавижу каждого, кто пришел на нашу землю с оружием. Но эти люди... испуганная девчушка в рваном пальтишке, старики, которые едва дышат от страха. Я не изверг, чтобы бросить их. Мы ведь пришли сюда, чтобы остановить это безумие, а не стать его частью. Девушка, прижимавшая Анну, начала что-то быстро и сбивчиво говорить на немецком, переходя на крик.       — Я не понимаю по-немецки! — отрезал Пирсон, отворачиваясь. И тут Цуссман, к нашему общему изумлению, ответил ей. Спокойно, уверенно, на немецком. Мы все замерли, уставившись на него.       — Ты знаешь немецкий? — Пирсон сощурился, в его голосе проскользнули опасные нотки. — Какого черта ты молчал об этом всё это время?       — Такого, — огрызнулся Цуссман, не отводя взгляда. Между ними словно пролетела искра.       — Так, ладно, хватит! — Тернер пресек перепалку. — Мы забираем этих людей. Дэниэлс, Айелло и Вэнс — живо за грузовиком. Пригоните его к западному крылу. Вэнс, проверь мотор. Если не заведется — ищите другой транспорт, но без машины не возвращайтесь.       — Да, сэр! — отозвалась я, уже разворачиваясь к выходу. Предстояло снова выйти под пули, но теперь у этой схватки появился новый, более человечный смысл.       Мы выбежали из прохладного полумрака отеля прямо в пекло площади. Воздух здесь был пропитан гарью и едким пороховым дымом, который щипал глаза. Тот самый грузовик, который мы недавно толкали вручную, теперь казался единственным спасением для тех людей, что остались в подвале.       — Прикрывайте! — крикнула я парням, бросаясь к водительской двери.       В кабине пахло старой кожей и мазутом. Ключей, конечно, в замке не было — немцы не оставляли подарков. Я рухнула на сиденье, чувствуя, как адреналин колотит в висках. Времени на раздумья не было. Мои пальцы, перепачканные в копоти, нырнули под рулевую колонку. Я рванула пластиковую панель, и та с треском поддалась, обнажая переплетение проводов.       В этот момент по борту грузовика полоснула пулеметная очередь. Звук ударов металла о металл был оглушительным, словно кто-то бил кувалдой прямо над ухом.       — Черт, Вэнс, долго еще?! — проорал Айелло, вжимаясь в колесо и огрызаясь короткими очередями в сторону разбитых витрин напротив.       — Почти всё! Стреляйте, не давайте им поднять головы! — крикнула я в ответ, не оборачиваясь.       Я судорожно выудила два толстых провода — красный и черный. Пальцы плохо слушались, скользя по изоляции. Я полоснула по ним ножом, обнажая медные жилы. Свела их вместе — посыпались искры, обжигая кожу, но стартер лишь глухо щелкнул.        — Ну же, милая, не подведи... — прошептала я, сжимая провода крепче.       Снаружи шел настоящий бой. Пули свистели над кабиной, выбивая щепки из деревянных бортов кузова. Дэниэлс и Айелло работали на пределе, удерживая врага на дистанции. Я снова замкнула контакты. Двигатель тяжело вздохнул, кашлянул, выплюнув облако сизого дыма, и вдруг заурчал, переходя в ровный, мощный рокот. Грузовик вздрогнул всем своим железным телом, оживая под моими руками. Как только мотор завелся, стрельба на площади внезапно стихла — немцы, видимо, решили перегруппироваться, ошеломленные дерзостью нашего маневра.       — По коням! Живо! — скомандовала я, втыкая тяжелую передачу.       Парни на ходу заскочили на подножки и в кузов. Я вывернула массивный, тугой руль, и грузовик, лязгая трансмиссией, медленно развернулся. Я гнала его к западному крылу отеля, не обращая внимания на битое стекло и обломки кирпичей под колесами. Когда я затормозила у входа, из дверей отеля уже потянулась вереница людей. Это было душераздирающее зрелище. Под прикрытием Цуссмана и Тернера гражданские выходили на свет божий, щурясь от непривычно яркого дня. Старики поддерживали друг друга под руки, женщины прижимали к себе узлы с вещами.        Я спрыгнула с подножки грузовика, чувствуя, как под подошвами хрустит битый мрамор и гильзы. Мотор за спиной мерно рокотал, обещая спасение, и на мгновение мне показалось, что самое страшное позади. Но тишину разорвал не выстрел, а крик — пронзительный, полный животного ужаса.       Та самая молодая женщина, сестра маленькой Анны, застыла у борта грузовика. Она лихорадочно озиралась по сторонам, её руки дрожали, ощупывая пустоту рядом с собой.       — Анна? Анна! — закричала она, и в этом крике было столько боли, что у меня перехватило дыхание.       Она рванулась обратно, к темному зеву входа в отель, но Пирсон, стоявший на пути, словно каменное изваяние, перехватил её за плечи, грубо удерживая на месте.       — Погоди! Ты куда? Свихнулась? — рявкнул он.       Девушка забилась в его руках, что-то отчаянно и быстро лепеча на немецком, захлебываясь слезами и указывая пальцем назад, в глубину здания. Пирсон, не меняясь в лице, повернул голову к Цуссману.       — Что она несет? Живо!       — Она говорит, что Анна испугалась шума машин... думает, что девочка вернулась в подвал за своей игрушкой или просто спряталась там, — голос Цуссмана дрогнул.       Пирсон на секунду прищурился, глядя на темные окна отеля, из которых в любой момент могли ударить пулеметы гитлеровцев.       — Значит, там она и останется, — отчеканил он, отталкивая женщину к грузовику. — У нас нет времени. Грузите остальных. Живо!       Я смотрела на него и не верила своим ушам. Воздух вокруг стал тяжелым, душным. Внутри меня что-то оборвалось. Как он может? Просто вычеркнуть жизнь ребенка, словно это сломанный патрон?       — Мы не можем оставить её там, — голос мой прозвучал глухо, но решительно.       — Джо, не надо... — Маринка схватила меня за руку, пытаясь удержать, её пальцы крепко впились в мой рукав. — Ты же знаешь его, не лезь на рожон.       Я дернула рукой, высвобождаясь, и сделала шаг к Пирсону, сокращая дистанцию до предела. Я видела каждую морщинку на его лице, застывшем в гримасе ледяного безразличия.       — Ей на вид лет семь, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза. — Семь лет, Пирсон!       — И что? — он даже не моргнул. — На этой войне погибли тысячи детей. Ты предлагаешь мне плакать над каждым? Моя задача — вывести отряд и выполнить миссию, а не играть в няньку в горящем здании.       — Мы можем её спасти! Она там одна, в темноте! — я почти кричала, чувствуя, как к горлу подкатывает комок ярости. В этот момент вперед выступил Дэниэлс. Он поправил ремень винтовки, и в его взгляде я прочитала ту же решимость, что жгла меня изнутри.       — Лейтенант, я схожу, — твердо сказал он, обращаясь к Тернеру.       — Не разрешаю! — Пирсон обернулся к нему, его голос сорвался на рык. — Это неоправданный риск! Крауты будут здесь с минуты на минуту!       Тернер молчал несколько секунд, глядя на плачущую женщину, которую поддерживал Айелло, а затем перевел взгляд на нас. В его глазах не было льда Пирсона — там была тяжелая, изматывающая ответственность.       — У тебя две минуты, Дэниэлс, — тихо, но отчетливо произнес лейтенант. — Ты и Вэнс. Идите за ней.       — Сэр! — Пирсон сделал шаг вперед, его лицо багровело от негодования. — Это безумие!       — Это приказ, сержант, — отрезал Тернер, не глядя на него. — Идите. Две минуты. Если не вернетесь — мы уезжаем.       Мы рванули обратно в чрево отеля. Вестибюль, который когда-то блистал хрусталем люстр и бархатом портьер, теперь напоминал декорации к ночному кошмару. Обломки лепнины хрустели под нашими сапогами, а в воздухе застыла серая пыль, превращая солнечные лучи, пробивающиеся сквозь проломы, в призрачные столбы света.       — Как он может? — зло вырвалось у меня. Я почти задыхалась от негодования, перепрыгивая через перевернутый столик. — Просто развернуться и уйти?       — Это же Пирсон. Чего ты от него ожидала? — голос Дэниэлса звучал глухо и устало. Он не оборачивался, его взгляд был прикован к дверным проемам.       — Я думала… он не такой… — я осеклась. Перед глазами на миг всплыли те редкие моменты, когда в его взгляде проскальзывало что-то человеческое. Ошибалась ли я?       — А какой? Он таким был всегда, Джо, — отрезал Рэд. — Для него люди — это просто цифры в рапорте. Потери допустимые и недопустимые. Видимо, одна маленькая девочка в его расчеты не вписывается.       Я сжала зубы, подавляя желание продолжить этот бессмысленный спор. Откровения Пирсона, которыми он делился со мной в редкие минуты затишья, сейчас казались ложью. Я не хотела верить, что человек может быть настолько выжжен изнутри. Мы подошли к тяжелой дубовой двери, ведущей в подвал. Я кивнула Дэниэлсу, перехватывая винтовку поудобнее. Он навалился на ручку, распахивая дверь, и в этот момент из густой, липкой темноты на него бросилась тень.       Это было так неожиданно, что парень не успел вскинуть ствол. Немец с диким, звериным рыком врезался в него, сбивая с ног. Они покатились по полу. Я видела блеск стали в руке врага — он заносил нож для удара.       Инстинкт сработал быстрее мысли. Я не кричала, не медлила. Прыжок, короткий замах, и мой армейский нож с влажным хрустом вошел в шею немца, прямо над воротником мундира. Солдат захлебнулся собственным криком, его тело обмякло и навалилось на Дэниэлса тяжелым, пахнущим махоркой и смертью грузом.       Я схватила Рэда за руку, помогая ему подняться. Его лицо было бледным, в глазах еще плескался шок от секундной близости смерти.       — Живой? — коротко бросила я.       Он только кивнул, вытирая лицо от брызг крови. И тут мы услышали это. С той стороны, где в стене зияла огромная дыра от снаряда, донесся топот множества подкованных сапог и гортанные выкрики. Немцы перешли в контратаку.       — Быстро, в подвал! — крикнула я, заталкивая Дэниэлса внутрь.       Мы ворвались в темноту, захлопнули дверь и навалились на неё всем телом, загоняя тяжелый засов. С той стороны тут же раздались удары прикладов, дерево застонало, но пока держалось.       — Долго она их не задержит, пошли, Рэд, — выдохнула я, включая фонарик. Тонкий луч прорезал густой мрак, выхватывая из темноты пустые ящики и брошенные вещи.       Мы углубились в лабиринт подвальных помещений. Здесь царила зловещая тишина, прерываемая лишь далеким эхом боя наверху. Мы дошли до той самой комнаты, где раньше прятались гражданские. Пустота. Брошенные одеяла, разбитые тарелки… и никакой Анны.       — Анна! — шепотом позвал Дэниэлс. — Анна, это мы!       Мы начали лихорадочно осматривать каждый закоулок. Мое сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Я уже начала думать, что мы опоздали, когда луч моего фонаря скользнул по приоткрытой двери кладовки в самом конце коридора. Там, в углу, между пыльными полками, сидела она. Маленькая, съежившаяся, похожая на испуганного зверька. Она прижимала к груди старую облезлую игрушку, и её глаза, огромные и полные слез, отражали свет моего фонаря с таким недетским отчаянием, что у меня защемило сердце. Она не плакала в голос — она просто дрожала всем телом.       — Всё хорошо… — я опустилась на колено на расстоянии пары шагов, медленно протягивая к ней руку. — Пойдём… сестра ждет тебя. Пойдем к ней.       Девочка вздрогнула от моего голоса, но, узнав нас, медленно, очень медленно начала разжимать пальцы, которыми впилась в свою игрушку. В её взгляде страх начал уступать место хрупкой, почти невесомой надежде. Я видела, как она смотрит на нас — на двух солдат в грязной форме, пахнущих порохом и кровью, и видит в нас единственное спасение в этом рушащемся мире.       Дэниэлс бережно, словно хрупкую фарфоровую куклу, подхватил Анну на руки. Она вцепилась в его куртку, спрятав лицо у него на плече, а её маленькое тельце продолжало мелко дрожать. Мы начали осторожно продвигаться к выходу, стараясь держаться в тени массивных колонн.       Но едва мы достигли развилки коридора, как до нас донесся резкий, лающий гортанный выкрик и тяжелый топот кованых сапог. Враг был уже здесь, внизу.       — Внутрь! Живо! — прошипела я, хватая Рэда за рукав и буквально вталкивая его вместе с ребенком в первый же попавшийся дверной проем.       В последний момент, когда Дэниэлс уже скрылся в тени комнаты, Анна вздрогнула от резкого звука, и её старая игрушка выскользнула из ослабевших пальцев. Медвежонок упала прямо на пороге, не давая двери закрыться до конца. Осталась узкая, предательская щель.       Я замерла, прижавшись спиной к холодной стене рядом с Рэдом. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно выпрыгнет из груди. В щели между дверью и косяком замелькали тени. Я видела отблески фонариков на серых мундирах. Немцы прошли в паре сантиметров от нас.       Анна открыла рот, чтобы всхлипнуть, и я, среагировав мгновенно, мягко, но плотно накрыла её рот ладонью. Я чувствовала, как её маленькое сердечко бьется, словно пойманная в силки птица. Мы затаили дыхание. Слышно было, как солдаты переговариваются, как лязгает их снаряжение. Один из них на мгновение задержался у нашей двери, но, видимо, решив, что это просто очередная пустая кладовая, двинулся дальше.       Когда шаги окончательно стихли, я медленно убрала руку. Мы обменялись с Дэниэлсом короткими, напряженными взглядами. Нужно было уходить, пока они не вернулись.       Выход из подвала встретил нас стеной звука. Мир наверху окончательно сошел с ума. Вестибюль отеля, где мы были всего десять минут назад, превратился в настоящий ад. Повсюду свистели пули, выбивая каменную крошку из стен, а оглушительные взрывы снаружи заставляли пол ходить ходуном.       Анна вскрикивала при каждом ударе, затыкая уши крошечными ладошками. Мы пробирались сквозь этот хаос, пригибаясь к земле. Нам чертовски повезло: основные силы немцев были связаны боем с нашими парнями на другом фланге, и мы, скользя между тенями и обломками, сумели выскочить на улицу.       Дым был настолько густым, что грузовик показался нам призраком, выплывающим из тумана. Но как только мы приблизились, из кузова раздался пронзительный женский голос:       — Анна! Анна-а!       Сестра девочки, измученная ожиданием и страхом, буквально вывалилась из машины, как только увидела нас. Дэниэлс осторожно поставил девочку на землю. Малышка, забыв обо всем на свете, рванулась вперед. Они столкнулись на бегу, упав на колени прямо в дорожную пыль, и крепко обняли друг друга.       Женщина подняла на нас глаза, в которых блестели слезы облегчения, и, прижимая к себе сестру, едва слышно прошептала:       — Спасибо вам...       Я посмотрела на них, потом на Пирсона, который стоял у кабины, демонстративно проверяя часы, и почувствовала странную, горькую гордость. Сцена воссоединения сестер была недолгой — война не давала пауз для нежности.       Пирсон стоял у борта грузовика, его лицо казалось высеченным из камня, а в глазах застыло ледяное нетерпение. Он даже не взглянул на плачущих от счастья женщин. Для него они были лишь помехой, лишним грузом, который тянул отряд ко дну.       — Отсюда они доберутся сами. Уходим, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста, перекрывая шум работающего двигателя.       Тернер, который только что помогал грузить последних раненых, резко обернулся. Его лицо, испачканное сажей и пылью, исказилось от возмущения.       — Мы их сопровождаем и точка, сержант, — отрезал лейтенант, делая шаг к Пирсону.        — У нас нет времени на благотворительность! — Пирсон сорвался на крик, указывая рукой в сторону отеля, откуда доносились звуки ожесточенного боя. — Там гибнут наши люди! Если мы не удержим эту позицию, этот грузовик станет для них братской могилой через пять минут! — Я видела, как между ними натянулась невидимая струна, готовая вот-вот лопнуть. Но тут произошло то, чего никто не ожидал.       — При всем уважении, лейтенант... Пирсон прав, — Цуссман выступил вперед, его голос дрожал, но взгляд был серьезным. Он посмотрел на перепуганных людей в кузове, затем на нас. — Думаю, им будет безопаснее без нас. Солдаты — это магнит для пуль. Если немцы увидят американскую форму рядом с ними, они разнесут эту колымагу из 88-миллиметровых. Без нас у них больше шансов проскочить незамеченными.       Тернер замер, пораженный тем, что даже Цуссман, всегда выступавший за справедливость и сострадание, встал на сторону Пирсона. В воздухе повисла тяжелая, душная тишина, нарушаемая лишь всхлипами Анны.       — Их нужно увозить сейчас же, — Пирсон вцепился в борт грузовика, его пальцы в перчатках побелели. — Мы потеряем отель — и всем конец. И нам, и им, и всей этой чертовой миссии.       Я смотрела на лейтенанта. Было видно, как тяжело ему дается каждое слово. Он чувствовал ответственность за каждого из этих людей, за каждую душу, которую мы вытащили из подвала. Но взгляд Пирсона — жесткий, фанатичный — напомнил ему о чем-то, что они оба хотели бы забыть.       — Это не Кассерин! — Тернер внезапно шагнул вплотную к Пирсону, и его голос стал низким, опасным, как рычание раненого зверя. — Я больше не позволю тебе решать, кто достоин жизни, а кто нет, основываясь на твоей "математике потерь". Слушай мою команду и всё! Мы обеспечиваем прикрытие, пока машина не выйдет из зоны обстрела!       Их яростный спор, готовый перерасти в нечто большее, был грубо и окончательно прерван. Воздух вокруг нас внезапно лопнул от свиста пуль, и щепа от ближайших ящиков брызнула мне в лицо.       — Занять позиции! — взревел Пирсон, и в его голосе не было страха, только холодная решимость боевой машины.       Мы рухнули за ближайшие укрытия: кто за борт грузовика, кто за бетонные обломки. Я прижалась к холодному камню, чувствуя, как винтовка в руках стала продолжением моего тела. Немецкие тени замелькали в проломах здания напротив. Оглушительный грохот заполнил пространство, вытесняя все мысли. Я стреляла, почти не целясь, ориентируясь на вспышки вражеских выстрелов. Грязь, пороховая гарь и крики слились в один неразличимый шум.       Нам повезло — это был лишь отставший патруль, решивший напоследок огрызнуться. Через пару минут стрельба стихла, оставив после себя лишь едкий дым и звон в ушах.       — Чисто! — выдохнул Дэниэлс, поднимаясь и перезаряжая винтовку.       Мы начали быстро возвращаться к машине. Нужно было немедленно отправлять транспорт, пока к немцам не подошло подкрепление. Но именно в этот момент, когда победа казалась близкой, из-за угла отеля, прямо из клубов пыли, выскочили последние трое. Они возникли как призраки, с поднятыми автоматами.       — Берегись! — истошный крик Цуссмана полоснул по нервам.       Всё произошло как в замедленной съемке. Я видела, как ствол вражеского автомата нацелился на кузов грузовика. В голове пульсировала одна мысль: «Не успею». Гулкие выстрелы врага слились с ответной очередью Дэниэлса. Рэд сработал безупречно — трое немцев рухнули в пыль, не успев сделать и шага.        Но тишина, наступившая после, была страшнее самой стрельбы. Её разорвал детский, пронзительный крик, от которого кровь застыла в жилах. Это был крик Анны — звук чистой, неразбавленной боли.       Мы бросились к кузову. Мои пальцы впились в борт, я заглянула внутрь и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Старшая сестра, та самая девушка, которая только что прижимала к себе Анну, лежала на грязных досках пола. Её светлая кофта стремительно пропитывалась чем-то темным и липким. Одна из тех случайных пуль нашла свою цель. Цуссман дрожащими руками коснулся её шеи. Секунда, две, вечность… Он медленно поднял голову, и его глаза, полные ужаса, сказали всё за него.       — Мертва. Пуля в сердце, — его голос сорвался на шепот.       Анна зашлась в новом приступе рыданий, хватая сестру за одежду, пытаясь разбудить, вернуть к жизни. Её маленькие ручки были в крови. Это зрелище было невыносимым, оно жгло сильнее любого огня. Я стояла как вкопанная, не в силах отвести взгляд. Мы спасли её из подвала, протащили через ад… чтобы она увидела, как ее сестру убили в ту же секунду?        — Везите их! — вдруг раздался резкий звук: Пирсон с силой ударил ладонью по борту грузовика, давая водителю знак отправляться.       — Но… — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Мы не можем… она же…       — Ты что творишь, Пирсон?! — вскричал Тернер, бросаясь к нему.       — Выбора нет! — отрезал сержант, и его лицо было мертвенно-бледным, но непреклонным. — Приказ был защищать отель. Каждая секунда здесь — это риск для всей роты. Машина уходит сейчас же! Всем марш, марш, марш на позиции!       — Сержант, там ребенок! Ей нужна помощь! — я схватила его за плечо, но он грубо стряхнул мою руку.       — Ей уже не помочь! — выкрикнул он, и в этом крике прорвалась вся его горечь. — Либо уезжает этот грузовик, либо мы все ляжем здесь рядом с ее сестрой! У нас есть задача, и мы её выполним!       Грузовик взревел мотором и рванул с места. Я смотрела, как он уезжает в серую дымку, увозя маленькую Анну, которая сидела в кузове рядом с телом своей сестры. Её плач еще долго стоял у меня в ушах, перекрывая звуки войны. Пирсон был прав со своей жестокой логикой, но в ту минуту я ненавидела его больше, чем всех немцев в этом городе. Мы выполнили приказ, но часть нашей души осталась в том грузовике, истекая кровью на грязных досках.