Руками не трогать!

Заходить в огромную аудиторию, заполненную людьми, было одновременно в разы хуже и лучше, чем заходить в небольшой класс под приторное приветственное слово учительницы. Вроде народу чересчур много, а вроде почти каждому тут плевать на очередного вошедшего. А это уже легче, чем двадцать пар любопытных глаз, вперившихся в «новенького». К тому же за каждым вошедшим тут же вплывало еще несколько человек. И растекались по аудитории, как будто знали заранее, куда себя деть. А Эйгон побрел неуклюже к самым последним партам: решил забраться повыше, откуда открывался хороший обзор и где в его спину смотрело как можно меньше человек. Весь ряд был свободен до этого момента, так что Эйгон удивился, когда рядом с ним вскоре присели. И среди непрерывно вибрирующего гомона аудитории, что уже начал звучать для Эйгона фоново, успокаивающе, звонкий голос резанул по ушам: — Приветик! — Привет, — кинул Эйгон, не поднимая головы. Копался в сумке, доставал тетрадь и ручки, которые пока без пенала валялись на дне. У него не было в привычке смотреть на случайных людей. И уж тем более запоминать лица. — Я Геймон. — Перед лицом возникла худая рука — с украшенным фенечками и тонкими металлическими браслетами запястьем. И не дождавшись рукопожатия, мелко замахала. Да, на лица Эйгон редко смотрел. Но мог поклясться, что лицо Геймона не запомнить будет сложно. Он не знал пока в чем дело, но новый знакомый странным образом очаровывал с первого взгляда. Не сказать, что смазливый, скорее, благородно утонченный — чертами лица, взмахом ресниц и полными губами. И эти такой знакомой красоты волосы с золотинкой, которые волнами укрывали уши, кончиками касаясь плеч. — Эйгон. Оттенком волос и беззастенчивостью он мгновенно напомнил ему брата. По обложке Эйгон не судил, но подметил, что Геймон явно был ухожен больше обычного, предпочитал нежные цвета, украшения. Он, кажется, нашел себя в этом: мягкие ткани и бисер очень подходили его королевской внешности. А затем в глаза бросалась совсем не утонченная, бесхитростная аура, и Геймон сразу делался обычным человеком. Король на пять минут, можно сказать. До того, как заговорит. Это не виделось Эйгону чем-то плохим. А вот Визерис бы нашел к чему придраться и в его образе, но Визериса тут не было. На вкус Эйгона — смотрелось хорошо. Он мазнул взглядом по своей унылой рубашке в клетку. А потом попытался прочесть бессмысленную надпись на чужой футболке. Геймон заметил это. — А, это из секонда, — он чуть отклонился и сам оглядел принт. — Шрифт — под гискарский. Думают, можно рандомные буквы лепить в таком случае, типа все равно стильно смотрится. — Неплохо, — похвалил Эйгон футболку в целом. И замолчал. Обычное для него дело — а чего языком чесать, особенно на паре? — но он чувствовал, как чужой взгляд прожигает висок. Тоже что-то знакомое, из арсенала дяди, который тишины не выносил. По крайней мере, в первые минуты нового разговора. Первые сорок. — Сегодня же не будут пичкать знаниями, — улыбнулся Геймон, — чего тетради притащил? Вот этим Геймон снова напомнил дядю Эйгона. Непременно же надо пристать с насмешливым вопросом, потому что в твою картину мира что-то не вписывалось. Значит, надо было, раз притащил. — Хоть не по учебе, но тоже важная информация. — Эйгон пожал плечами. — Потом на этой куче стендов и не разыщешь. — О, — вдумчиво произнес Геймон. — Я тогда у тебя перепишу потом. А, понятно, подумал Эйгон. У него, наверное, на лбу написано для таких, как Геймон, что можно присосаться к нескончаемым запасам его ответственности и использовать в своих целях. Очень удобно: Эйгон бы хотел уметь прям с порога определять таких людей и тоже втираться в доверие. Но Эйгону уже поздно было менять привычки. — Ага. Он отгородился от Геймона вытянутой на столе рукой. Геймон, к счастью, умолк и вперился внимательным взглядом в вошедшего преподавателя. Тот стоял там, вдалеке, молчал, ожидая, пока стихнет каждый до единого голос. И Эйгон, приглядевшись, немного отторопел. Этот человек ему тоже кое-кого напомнил. Маму. У мамы имелись обширные шрамы на руках и ногах — с того случая, как на нее опрокинулась кастрюля с кипятком. Никто особенно не любил говорить об этом происшествии, о том, кто виноват, но все помнили, что в тот день юная и отважная Рейнира Таргариен по собственной инициативе осталась приглядывать за злобным чудовищем по имени Эйгон-второй-своего-имени. Который в определенный период своего развития сделался просто невыносимым. У преподавателя тоже были шрамы, но на лице. Две изломанных глубоких полосы — от щеки и дальше, белый жгут под глазом и менее заметный на веке — оба, возможно, от одного удара, который мог стать фатальным для зрения. Кажется, еще части уха не доставало, но точно разглядеть не позволяли отросшие волосы. И расстояние. — Добрый день, дорогие первокурсники, — глухо начал мужчина. — Меня зовут Тиланд Ланнистер. Я буду вести у вас Теорию государства и права.

***

Эйгон вынужденно пошел прогуляться неподалеку после нескольких вводных пар, потому что до следующей оставалось еще много времени. Не очень удобное окно: теперь придется постоянно придумывать, чем себя занять, домой-то ехать далековато. Он прошелся вдоль выстроившихся в ряд кафе и булочных, которые уже заполонили толпы студентов. Присматривался, в какое бы заведение мог заходить иногда, размышлял, как распределить нагрузку и в какие дни заниматься домашними делами, чтобы совсем не наглеть. Такой дом дядя не должен убирать один. Параллельно переписывался с Визерисом; тот вещал про бурлящие в школе страсти. Кто с кем и по сколько раз. До сплетен Эйгону дела не было, только от брата и мог подобное выслушивать — ведь это было частью его жизни, и Эйгон эту жизнь делил с ним со всеми ее нелепостями и горестями. И так странно ощущалось, что эта школа не была его уже как год, а Визерис все еще варился в котле из мук выбора и многочисленных стрессов выпускника, дополнительно приправленных личными драмами. Вряд ли в университете набор привычных для него вещей изменится. У Эйгона будут все те же проблемы: как успеть закрыть сессию вовремя, как получить автомат, как высыпаться и не выгореть к концу первого семестра, как успеть на нужный автобус, потому что, вопреки предположению дяди, он не очень жаловал арендные самокаты, раскиданные по улицам города. Эйгона по-прежнему не будут интересовать пьяные вечеринки, зубрежка в последний вечер перед экзаменом — совершенно бесполезно, перебранки сокурсников между друг другом. Или даже войны с преподавателями — в школе такого полно было. Старики воевали с детьми, подумать только. Эйгон был неконфликтен и миролюбив, так что надеялся притянуть к себе подобных людей. Впрочем, своей «неконфликтностью» он был обязан тому, что в целом с людьми взаимодействовал по минимуму и рот держал закрытым, даже когда очень хотелось возразить. Совершенно бесполезно. Сбоку, как клоун из коробки, мелькнули светлая голова и пятно джинсовой куртки. Геймон впечатленно хмыкнул на то, что Эйгон не вздрогнул. А его любопытный взгляд тут же упал к экрану телефона — Эйгон терпеть не мог такую бестактность. Хорошо, что яркость была на минимуме. — Я бы извинился, что напугал, но ты не напугался, — Геймон расплылся в улыбке. — Напугался. Не делай так. — И Эйгон ускоренным шагом пошел дальше, не заботясь о чужом темпе. Геймон тут же нагнал. — Блин, прости. Ты, наверное, решил, что я какой-то печеночный сосальщик. А я прост не знал, как еще поддержать разговор. Вот и ляпнул про конспект. Я на самом деле ответственный студент. — Окей, — отозвался Эйгон ровно, а сам отметил поразительную чужую откровенность. И подумал о том, что нередко одна неловкая фраза может обрубить на корню потенциально интересный диалог или даже приятельство. — Что за сосальщик? — Эйгон прищурился. — Ну, печеночный сосальщик. Паразит. — Геймон отвечал так, будто они оба были на последнем курсе — и не юридического, а меда. — Фасциола хепатика. — А мы точно из одной группы? — Да мне просто биология нравилась в школе. И сейчас нравится. — Он вышагивал вровень с Эйгоном, сложив руки за спину, но не как командир перед войском, а как заигрывающая девчонка. Эйгон обратил внимание на яркие разномастные пины на джинсовой куртке, под которой проглядывалась розовая футболка. Виз точно как-нибудь остроумно прокомментировал бы этот «лук». — А зачем на юриста поступил? — Да мама так захотела. Точнее, ее девушка. Сказала, что это востребованная профессия, мама с ней согласилась. А я с мамой. Мне в общем-то все равно. На работу-то любую потом можно пойти. А в лабке возиться за два медяка неохота. Неблагодарное дело. Эйгон задумался: у него не было никогда такой страсти, которой бы хотелось посвятить жизнь (и работать за два медяка). Конечно, он порой погружался слишком сильно в какие-то темы и пробовал разные хобби, но на то они и хобби — для удовольствия. С ранних лет он практично смотрел на вещи, так что они с Визом решили, что оба станут юристами — просто поступят в разное время. — Я на самом деле с трудом нахожу друзей. Не знаю, что со мной не так. Вроде обычный. Ты вот тоже выглядишь обычным... — Такого комплимента Эйгону еще никто не делал. — Был бы рад стать приятелями. Если ты пока один. Он один, но ему и так хорошо. Правда, такая открытость Геймона его приятно поражала. Обычно чрезмерно откровенные люди раздражали: те, что кричат о своих сексуальных похождениях, например, или о пьющем отце декламируют первому встречному. Только Визу можно было простить такое: он слов никогда не выбирал, все описывая в красках и в подробностях, радовался во всеуслышание, плакал открыто и громко. Эйгон его любого любил. В общем, с Геймоном что-то пошло иначе. Он был болтливым, но не так чтобы невыносимо, и раскрывал все карты сразу, как в песочнице в детстве — давай дружить и все тут. Личное пространство не слишком уважал, но отчего-то очень хотелось ему это простить. Еще и увязался за ним, когда Эйгон ясно дал понять, что в компании не нуждается. Хотя вдруг это было неочевидно? Они шли несколько минут молча — Геймон схватывал на лету, не то что некоторые. Так что ему было позволено пока остаться. Со стороны было похоже, наверное, на прогулку хороших приятелей, которые могут запросто и помолчать друг с другом — даром что знакомы пару часов. И если бы они были в роуд-трип комедии с легким налетом саспенса, Эйгон бы сейчас кинулся на первого встречного с криками «Помогите, я его не знаю!». Но они не в комедии, а Эйгон не привык рассчитывать на помощь незнакомцев. И… да, от Геймона веяло чем-то абсолютно неопасным, бежать не хотелось. Неужели так сильно на него повлияли эти золотинки в волосах?.. И еще веяло какой-то стальной непробиваемостью — все-таки он не зря непринужденно поведал о том, что раз за разом не выходило построить дружбу. Закаленный. Эйгон думал, что в любой момент может свернуть в другую сторону, по своим делам, — и тот не обидится. Но сворачивали они по-прежнему вместе, шагая синхронно. В награду за его честность Эйгон тоже решил побыть прямолинейным. — Я не очень люблю шумные компании. — Компании в целом, по правде. И он рассчитывал, что Геймон поймет полушутливый намек. — А… А! Я много болтаю, да? Сам-то он про себя до конца тоже не все понимал. Надеялся, что с возрастом придет. К сожалению, большую часть откровений можно получить лишь взаимодействую с людьми разного толка и покроя, так прощупывая собственные границы, но Эйгон как раз со всеми подряд взаимодействовать и не любил. И этот факт о нем точный и правдивый. — Может, и не много, — честно ответил он. — Просто в своих мыслях себя чувствую комфортнее. — Не то чтобы собственные мысли не утомляли, но с чужими в голове — было порой вообще невыносимо. Так, дуэтом, состоящим из нелюбителя шумной компании и этой шумной компании, они вошли в кофейню. Эйгон сделал заказ и двинулся к столику у окна, Геймон — он не слышал его обращения к бариста — прошел следом и уселся напротив. В следующие несколько минут Эйгон не без интереса слушал про паразитов, червей и других мелких созданий, которых Геймон изучил вдоль и поперек их маленьких, несложно устроенных тел. И рассказывал он доступным языком даже для того, кто ни дня в жизни не интересовался подобным. Геймон выглядел по-настоящему увлеченным: сыпал эмоциями вместо заумных терминов. Вполне возможно, что он этих терминов и не знал, увлекался биологией как детским хобби; очарованный, каким может быть только ребенок, чем еще больше на, собственно, ребенка и походил. Своим восторженным и простодушным нравом. Конечно, ребенком Геймон не был, и дело не только в возрасте: что-то во взгляде и иногда выходящих нервными улыбках, что-то в коротких откровениях. Наверное, у каждого к их годам за душой имелась история, которая делала его «взрослым», опыт столкновения с жестокой реальностью. Ведь они жили не в комедии и не в саспенсе, без прописанных заранее сцен. Эйгон всегда уважал этот опыт, не сравнивая со своим. Другое дело — хотел ли он знать чужие истории? Обычно — нет. — На самом деле мне не восемнадцать даже. — И мне не восемнадцать. — Ты тоже рано пошел в школу? — обрадовался Геймон. — Нет, я поздно пошел в универ. Улыбчивый бариста назвал его имя. За все время, что Эйгон шел за напитком и стоял у стойки, зачем-то разглядывая позиции меню, так и не услышал имя Геймона. Не в его привычке было навязывать заботу, так что с идеей заказать что-то для нового знакомого он расстался прямо там. А когда вернулся к столику аккуратно поинтересовался: — Ты ничего не хочешь? — Не, — отмахнулся Геймон. — Я ща экономлю. — Я тоже экономлю, — зачем-то ответил Эйгон, вглядываясь в темную гладь, в которой плясали блеклые отсветы люстры. Экономия тоже у всех «взрослых» была своя. — Так вот. Знаешь, у поденок в период размножения есть особенный танец... Геймон продолжил сыпать интересными фактами, а Эйгон наблюдал, как завитки пара, по велению законов физики безропотно текли вверх, и думал, что зря взял кофе. Не очень хотелось ведь. Но и к десерту душа не лежала. А если не понимаешь, чего хочется — или, о ужас, не хочется вовсе! — выбирай что-то хорошо знакомое. Или что подскажут другие. Кто видит твое будущее четче тебя — не размытыми строками меню. — …потом самец подлетает к самке и прямо в воздухе прицепляет сперматофоры к ее половым отверстиям. — Геймон умолк, как будто резко передумал развивать эту тему. Эйгон поднял взгляд с кофе на него. — А вообще, поденки довольно красивые. Такие типа стрекозы для бедных. Несколько лет обитают личинками в воде, а потом не успевают пожить толком — спариваются, откладываются яйца, умирают. Но перед этим, конечно, танцуют, — Геймон попытался закончить на позитивной ноте. Эйгон не мог скрыть досады в голосе после такого неутомимого рассказа: — Никогда не видел их... — Ща покажу, — и полез за телефоном. Неожиданно для них обоих рядом скрипнул стул — за столик присела девушка. Эйгон виду не подал. Столик был на четверых, не стоял где-то в интимном отдалении, а они с Геймоном… не были компанией друзей. Как будто бы у нее было полное право занять это место. Геймон был иного мнения. — Занято. — А я не спрашивала, — отозвалась незнакомка. — Смотри, какая дерзкая. — Геймон с кривой улыбкой выразительно посмотрел на Эйгона. — В туалет так же заходишь? — Я с вами, — она поочередно оглядела их исподлобья, — рядом срать не сяду. — Ого, мизандричка! Незнакомка невозмутимо быстро тыкала вилкой, набирая салат. Эйгон все не мог понять, где та грань между серьезной перепалкой незнакомцев и полушутливым спором будущих закадычных друзей. — Какой ты скорый на обвинения. Много войн в соцсетях выиграл? — Геймон как-то стушевался после вопроса, но следующие ее слова снова его взбодрили. — Такие вы нежные нынче стали. — Ну так — равенство, чо ты хотела. Как будто бы они говорили на одном языке — и это Эйгону было тут не место. Потупив взгляд, он медленно поднес кружку к губам. Отпил. — Вас изначально не растили как «слабый» пол, какое тут равенство. Вам просто поплакать чуток разрешили, а вы и разнылись. — А вам дохрена воли, смотрю, дали. Занято, говорю. Незнакомка вскинула бровь и ткнула ноготком в столешницу. — Это твоя собственность? Выписка из Вестеросреестра есть? — А ты юрист? — А ты юрист? — Да. Будущий. — А я политолог. Повисла тишина. После которой, наверное, все должны были хором рассмеяться, как в добром, семейном фильме про дружбу и учебные заведения. Но Геймон оставался искренне возмущенным, а незнакомка старалась держать выражение лица суровым, будто натыкала врагов на копья, а не черри на вилку. Эйгону смеяться не хотелось. И они были не в фильме. — Я Эйгон, — выпалил он, закончив бесцельно мешать кофе. Металл звякнул о кромку блюдца. Девушка окинула его оценивающим взглядом, будто впервые заметила. И, видимо, не почувствовала угрозы. Любезно ответила: — Дейнейра. Геймон и впрямь оказался отходчивым. И среди них единственный, наверное, верил, что они в фильме. Он, таинственно умолкнув, понаблюдал за ними — до тех пор, пока Дейнейра не вскинула голову и, слегка раздраженная, не расширила требовательно глаза. — Что? — Блин, ты похожа на Гермиону. И зазнайка такая же. А Эйгон, — он обрисовал круги вокруг своих глаз, — в очках, так что за Гарри. Я, конечно, вряд ли на Рона похож, но по ходу пьесы им буду. — О чем ты болтаешь? — спросила Дейнейра, хотя, скорее, возмутилась, методично разделяя вилкой волокна курицы. — Что? Не смотрели? Моя мама очень любит этот фильм. Ей отец однажды показал, фанатом был. Хотя, конечно, его родина славится другими фильмами... — Ты тоже не видел? Она вдруг обратилась к Эйгону, он растерянно захлопал глазами, потому что не ожидал, что с ним заговорят. Он вообще по жизни такого не ожидал — и всегда оказывался прав. Вот и сейчас наблюдал по привычке в полузадумчивости. В ответ Эйгон помотал головой. Дальше сидели в тишине, как будто и шутки никакой не шло на ум, хотя это и никогда не было ему доступно. Сюда бы дядю Эйгона — он бы еще более неловким все сделал. Впрочем, Эйгону не было неловко: он ведь не давал никаких обещаний. И вообще старался не принимать их от других. Просто зашел спокойно попить кофе, а Геймон увязался за ним — вот теребил теперь пакетик с сахаром. Дейнейра вообще непонятно как оказалась тут. Но упрямо продолжала наслаждаться обедом. У новой их знакомой было очень красивое лицо — вокруг него одни модели, — мягкое, утонченное, с миниатюрными чертами, включая маленький вздернутый нос. Кожа темная, будто сияющая изнутри, неброский макияж. Кажется, он назывался нюдовым (все, что он знал из сфер, которые его не интересовали, он знал не по своей воле и от брата). Лицо обрамляла копна тонких светлых кудрей. И она до последнего держала на этом лице воинственное выражение. Пока не поинтересовалась смягчившимся голосом: — А откуда твой отец? Геймон, который до этого лениво ковырял салфетку, пытался скрыть свои загоревшиеся глаза, но не вышло. — С Эссоса. Из Лиса. — Интересно, — покачала Дейнейра головой. — Эссос, другой мир. Неудивительно, что там таких, как мы, собрали в одну компанию. Да и то на экране. — У тебя какие-то предрассудки? — скорее пошутил, чем всерьез накинулся Геймон. — Ты сама вообще какие фильмы любишь? Дейнейра сразу подала себя как ту, что за словом в карман не полезет, но слова там лежали только хлесткие и едкие, а в этот раз она долго молчала. — Исторические люблю. С Эйгоном Завоевателем все смотрела... — А тот, что с его сестрами на троне? — Это какой? — Дейнейра задумалась, видимо, перебирая в памяти просмотренное, а потом, отчаявшись, посмотрела на Геймона, который тут же довольно осклабился. И лицо ее застыло в кричащем отвращении. — Мерзость. Я не смотрю порно. — Потому что оно развращает? — Потому что оно отупляет. Ты уже, вижу, готов. Пакуйте. Эйгон и не заметил, как с этого нелестного комментария, на который Геймон и не думал обижаться, их посиделки перетекли в очень оживленный диалог. Они делились впечатлениями о фильмах, которые оба смотрели — Эйгон иногда отзывался тоже, если слышал знакомое название. Иногда уносился куда-то мыслями, смотря в окно, на прохожих, пока напротив эти двое махали руками и бурлили эмоциями. Дейнейра не имела ничего общего с образом, который явила в начале. Или это магия обаяния Геймона так сработала? От презрительных гримас и вскинутых бровей не осталось и следа, новая их знакомая воодушевленно рассуждала и периодически даже звонко смеялась. Эйгону нравилась ее искренняя улыбка… и этот смех — он почти заражал. В остаток дня Геймон не отходил от него — если только терялся на несколько минут в толпе, пока их водили по кабинетам и аудиториям университета. Но всегда верно находил его. В столовой они мимоходом встретились с Дейнейрой: Геймон ей помахал, но она была увлечена другой компанией. Кто знает, вдруг одна неловкая (или грубая) фраза не всегда рубит на корню потенциальную дружбу. В самом конце Геймон жал ему руку, долго и крепко, а потом сказал «спасибо». Эйгон по дороге домой прикидывал варианты, за что именно его поблагодарили — он ведь и на десять минут в сумме не наговорил.

***

Прежде Эйгон думал, что такой неунывающий человек, как дядя, стресс снимает исключительно в «комнатах гнева», в каких-нибудь элитных, с особой эстетикой. Потом Эйгон узнал про алкоголь. И сегодня увидел еще один чужой ритуал. Зайдя в дом, застал в гостиной на диване дядю, остервенело клацающего по джойстику, пока из колонок звучал на повторе агрессивный манифест со строчками вроде «Нету интереса доказывать» и «Нахуй твою правду». От дяди Эйгона волнами исходила обида, а это были попытки с нею справиться без слез и разбитыми кувалдой телевизоров. Жаль, не без алкоголя: дядя — поспешно и, конечно, совсем незаметно — спрятал бутылку с пивом за ногу. Наверное, допивал те самые остатки. Эйгон ничего не сказал — все равно музыку было непросто перекричать, свернул в угол открытой кухни, поставил размораживаться купленную лазанью, потому что сил на готовку не нашел еще где-то на середине пути домой. Собирался пойти переодеться, но дядя Эйгон его не пустил. Музыка сделалась тише. — Племянничек, — позвал он чуть обиженно. Голос звучал ровно как после одной бутылки пива — нормально. Ну да, после бо́льшего количества он бы уже и не подумал прятать свой грешок. — Как день прошел? Чего молчишь? — Обычно. Нормально. Хорошо. — Эйгон совсем запутался в выборе слов. Не хотел показаться грубым, но и не тем, кто станет в красках описывать самый обычный первый день. — А твой? — Мой? — удивился дядя. Эйгон грешным делом подумал, что вот так успешный бизнесмен проводит все рабочие дни, а до этого он притворялся, что уезжает по делам. — Твой. — Да как обычно… Ну, славно. Дядя тоже вдаваться в подробности не хотел. Да и стал бы делиться своими важными взрослыми переживаниями с ним? Правильно, что не стал бы — Эйгон не помощник в таких вещах. Он мог выслушать и дать совет только Визу, потому что они с ним неделимы, росли в одном пузыре и проживали одинаковые события. А что Эйгон знал о дяде? Его возраст и название акционерного общества в Вестеросреестре. — Просто, — дядя Эйгон запоздало всплеснул руками, как будто вовсе обращаясь к телевизору, — Джекейрис, так называемый, Веларион, решил привести в наш бизнес своего дружка. Чисто вылитый принц оф даркнесс... Криган его ненаглядный. Когда как много лет назад мы договаривались начать и закончить это дело вместе. — Любому бизнесу нужно расширение, разве нет? — Да, за утешением к Эйгону лучше не обращаться, это точно. — А каким конкретно будет его вклад? Дядя скис мгновенно и сухо буркнул: — Микрозелень. Эйгон только одобрительно кивнул, уже стоя одной ногой на лестнице. — А потом еще будет поставлять свои эко-овощи. Эко-животных. Эко-людей, хер знает. — Он развернулся к Эйгону, облокотившись на спинку дивана. — Знаешь, какой я дам тебе совет, племянник? Заводи себе несколько друзей или бизнес-партнеров, чтобы с одними красить на других. Когда выбесят. — Да мне бы одного завести... — Прозвучало жалко, но правдиво. Эйгон не чувствовал потребности в ком-то, кроме Визериса и парочки приятелей, каких имел в библиотеке на Драконьем камне. Но факт оставался фактом: близких друзей у него не было. И его у друзей не было тоже. — А что, никто не приглянулся сегодня? — Да я и не приглядывался. — То есть? Не влился в коллектив? Эйгон устал держать ногу согнутой на ступеньке и вернул ее ко второй. — Сегодня первый день был, куда там вливаться? Слишком много народу. — Дядя неодобрительно закачал головой. — Один только привязался ко мне... Дядя Эйгон хохотнул. — Пока ты называешь это «привязался», ничего и не выйдет. — Мне подходит, — ответил Эйгон. И зашагал наверх. Когда Эйгон спустился с вымытыми руками и лицом за лазаньей, дядя тут же устремился за ним на кухню. — Ты что, ходил мыть руки наверх? — Эйгон не стал отвечал на глупый вопрос, пока доставал фольгированную форму. — Когда внизу есть ванная?.. — Мы же договорились. — Да, но… Я же тут был, ты бы меня точно голым не застал. Если бы помыл сраные руки на первом этаже. «Сраные» прозвучало грубее, чем дядя обычно с ним говорил, но это можно было списать на его паршивое настроение. Вряд ли он злился из-за того, что Эйгон пару лишних раз прошелся по лестнице. — Ладно, — он пожал плечами, пометив в голове, что дядю Эйгона не надо бесить своей педантичностью. — Давай совсем дословно не будем понимать наши договоренности, а то мы так разбежимся по углам и будем оттуда хрипеть друг на друга... Там же сыр! Эйгон не успел поднести вилку ко рту — его запястье прижали к столешнице. То, что он сказал про углы было похоже на их последнюю неделю. Они почти не виделись, находясь в одном доме: Эйгон готовился к учебе морально и не только, дядя, видимо, много работал. В какой-то момент даже показалось, что он дядю запугал, так что тот боялся приближаться к его личному пространству радиусом во весь второй этаж. Теперь пришлось пожалеть о своем недавнем недовольстве. — Дядя Эгг, — с нажимом отозвался он, — от лазаньи не умру. Можно я поем? Уголок дядиного рта нервно дернулся. Эйгон высвободил руку, а дядя как ни в чем не бывало снова натянул на лицо самодовольное выражение. — А почему мы не отмечаем твой первый день чем-то покруче? — сколько досады прозвучало в его голосе. Неужели он собирался праздновать каждый его шаг по тротуару столицы? — Потому что это такой себе повод. На самом деле в их семье были приняты большие застолья. Или на менее значимые события — а то всей оравой каждый раз собираться накладно — посиделки только с ближайшими родственниками, но такие же веселые. По поводу и без. Финансовое положение позволяло... и с Люком еще не случилось той трагедии. После этого многое изменилось. Вот и праздновать стали лишь дни рождения, День Семерых и Новый год, и то довольно скромно. Эйгон помнил другие, хорошие деньки. Виз, наверное, застал их слишком рано, чтобы запомнить. — Жизнь — это сиеста, племянник, — дядя Эйгон подмигнул, — с перерывами на поработать и повеселиться, так что не нужно упускать ни одного шанса. — Эйгон проглотил замечание про «фиесту», потому что дядя, оказывается, подразумевал другую метафору. — Ты чего такой смурной? — Я нормальный! — рычащие звуки вырвались сами собой, и Эйгон почувствовал себя так, будто собственноручно расколотил прочную стену, уютно окутывающую его маленький комфортный мир, в который не лезут со странными предложениями и вопросами, привычными в какой-то другой жизни. Но это дядя Эйгон вложил ему в руку кувалду. И он вперился ошалелым взглядом в жирно поблескивающий фарш в фольге, пока дядя молчал, замерев напротив. Говорить что-нибудь он не хотел, ждал, пока все это просто уйдет. Пока дядя уйдет. А что такого он, собственно, сделал? Сколько можно спрашивать его о «грустном» лице и причинах «плохого» настроения? Всем им... — Извини, не хотел надоедать, — выдавил наконец дядя Эйгон. — Прости, правда. — Он не замолкал, и оттого мысли в голове начинали метаться медленнее. Хотя обычно для успокоения требовалась полная тишина. — Я думал все ок, хотел пошутить просто. У тебя же лицо всегда такое, так и не поймешь, когда ты действительно не в духе. — Я не «не в духе». И хватит извиняться, дядя Эгг. Это я должен… — Все окей, забей. Эйгон никогда не считал, что срываться на людях, особенно близких, — окей. Эйгону всегда казалось, что как только он проявит хоть малейшее недовольство, ему напомнят, что бывает и хуже. Конечно, мама была ласковой с ними, ни за что бы не стала кричать в ответ или наказывать, но шанса проверить у него никогда не было… А подростковые истерики Виза приходилось выслушивать ему, а не маме. Странно, но обычно Эйгону встречались люди, которые, обладая гневливым характером или экспрессивной манерой речи — были очень нетерпимы к эмоциональности других. Не хотели делить место под солнцем, что ли. Папа таким был. И дядя Эйгон таким выглядел, человеком-эмоцией. Сейчас шутит, через минуту грустит под пацанский рэп, потом кричит в ответ на нечаянную грубость. Но у него даже взгляд не изменился, когда ему в лицо прилетел несдержанный рык. Эйгон расслабился в присутствии такого открытого и фамильярного человека, как дядя, и отчего-то решил, что может себе позволить рявкнуть на него. Эйгон не тоддлер, давно научился регулировать эмоции, не позволял себе такого даже с самыми близкими, а тут... Вынести этот стыд было выше его сил, так что он не поднимал глаз. А дядя Эйгон все не уходил: мялся на месте, делал шаг назад, возвращался. — Хочешь зарубиться? — Нет, — вышло ужасно грубо. Эйгон откашлялся. Дядя не сдался и неуверенно протянул: — Посмотреть, как я играю? — Что? — Вот тут преодолеть желание взглянуть в чужое лицо было сильнее стыда. — Ну, если не хочешь играть, сядешь, посмотришь. — И поспешно добавил как аргумент: — Молча. Просто молча посидишь. Поешь. Если хочешь. — Дядя… — голос теперь выходил мягким, почти со смешинкой, хотя в пору было и обидеться. — Мне ведь не четыре года. Как будто бы это уже не шутка была, что дядя Эгг обращался с ним как со своими детьми, пытался вот увлечь «яркими картинками». Не со зла, конечно, выглядел искренне переживающим — больше, чем стоило. — Знаешь, как говорят? — Он уже увереннее приблизился и снова облокотился на столешницу. — Нам всем тут четыре года.* — Это где так говорят? — Да в книге одной, не помню уже. Незаметно для себя Эйгон принял мысль, что просто посидеть на диване в присутствии шумного дяди Эйгона станет неплохим завершением вечера. Лучше, чем в тишине комнаты в одиночестве. Но это ненадолго: просто он сегодня раззадорился из-за большого количества людей вокруг, завтра у него снова будет аллергия на чрезмерное социальное взаимодействие. Дядя преследовал свои цели. Он их озвучил, когда они уселись на диван — Эйгон у края, а дядя посредине, по-турецки. — Знаешь, как еще говорят? Аппетит приходит во время еды. — Эйгон лениво тыкал вилкой лазанью, ожидая. — Ну, это я про игру. Посмотришь — и самому захочется. Действительно за ребенка считает. Эйгон решил простить ему. Тем более, что решение его было неизменно: играть не хотелось. Эйгон, даже когда доел, остался наблюдать, как дядя елозит на месте и ругается на монитор, находя это мельтешение весьма успокаивающим. Не в тишине — но молча ему и правда дали посидеть: дядя только наклонялся изредка, что-то комментировал и ничего не требовал взамен. Только если жалкий кивок. Это Эйгону не стоило ничего. — Прости, что был груб, — проговорил он, когда на душе стало совсем спокойно и следовало бы забыть... — Да ладно тебе, — дядя не отрывался от вождения виртуальной машины. — Мы на то и взрослые люди. Погорячились, осознали и забыли. Другое дело, если продолжаешь быть скотиной и ничего не екает. — Так я был скотиной? — Ты… — Дядя завернул на последний круг, замялся, сосредоточив внимание на экране. — Вот цепляться за слова — прям по-скотски. — И когда его автомобиль со скрежетом впечатался в стену, он наконец повернул голову, чтобы увидеть смешинку на лице Эйгона. И поверженно улыбнулся, поняв, что его всего лишь дразнили.

***

— Угадай, у кого теперь прозвище «милфхантер»? — радостно вопрошал Визерис по ту сторону экрана. Эйгон обычно на такие подводки не отвечал. Поставил телефон на тумбочку, уперев о кружку, а сам сел на кровать, вытирая волосы. — Ее зовут Ларра и она на втором курсе. — Ты же знаешь, что ее могут привлечь за ваше?.. Визерис даже насупился. — За наше что? Мы просто общаемся. — А ты в курсе, как именно переводится термин «милфа»? — Конечно, Виз был в курсе, у Эйгона просто не имелось других аргументов. — Ой, давай, поведай мне, умник, — он закатил глаза. Но быстро разобиделся. Каждые пять минут во время их разговоров наедине с брата неизбежно слетал налет самоуверенного весельчака и души компании. Он не становился меланхоличным, но ходил где-то по грани, постепенно делался мягким, настоящим... Каким Эйгон его знал. С каким Визерисом разделял боль от разбитых коленок в детстве, чувствительность раннего подросткового возраста и переживания юности. До того, как Визерису случилось стать частью популярной компании и узнать, какой это простой способ получить внимание. И своеобразную любовь. — На самом деле Ларра правда классная. Интересная... Даже не знаю, почему она со мной общается. — Может, она исследует? Нетипичное поведение приматов. Вдруг на биолога учится. — Иди ты. — Или социологическое исследование какое-нибудь, — не унимался Эйгон, говоря с предельно серьезным лицом. — Все-е, — потянул Визерис, признавая поражение, — закройся. А потом он еще рассказывал о Ларре, когда Эйгон выходил с телефоном в руке повесить полотенце на сушку, пока бездумно перелистывал тетрадь с сегодняшними записями, пока укладывался в кровать. О подружке по переписке много за пару недель не узнаешь, но Визерису хватило знаний, чтобы утомить его. То есть Эйгон и так достаточно вымотался за день, а уж когда прилег на подушку, положив телефон рядом, из последних сил боролся со сном. Уже в полудреме они попрощались: Эйгон даже не стал тянуться к кнопке, дождался пока Визерис отключится. А потом из плотного кокона забытья его вытянул громкий шепот: — Эйгон! Он подскочил на локте, чтобы увидеть заглядывающего в комнату дядю, за спиной которого дрожал яркий коридорный свет. — Что? — Я убрал свои приблуды из ванной. Можешь заставлять полочки. — Я застав… Что? Он протер глаза, четко убежденный, что еще спит. Потому что, во-первых, зачем дяде заглядывать к нему ночью с этой новостью? Во-вторых, зачем ему давать разрешение на это, если Эйгон как несколько дней уже выставил на свободное место свои шампунь и гель для душа. Сначала он разозлился на такой дурацкий сон, потом сел и понял, что все реально, и раздражение уже поднялось на дядю. Но Эйгон вовремя глянул на экран блокировки — время было всего лишь полдесятого, совсем не ночь. Просто его рано вырубило и глубоко утянуло в сон. Потянув за ручку, Эйгон еще больше приоткрыл дверь, а дядя сделал шаг вперед, вцепившись в наружную ручку. — Баночки… — повторил он, улыбаясь. — Я все поставил. — У тебя только шампунь с гелем? — И почему этой дядиной «придирке» надо было случиться именно сейчас, когда он так сладко спал. В любой час дня было бы не так обидно. — Прости, чета я… не подумал. Ладно, кароч, ванная полностью твоя, я все в свою унес. Дядя подсобрался, чтобы покинуть его комнату, но не поспешил отпустить ручку и Эйгон нечаянно накрыл его руку ладонью. И тут же одернул. — Дядя. — Эйгон старался своим осоловелым взглядом выжечь на чужом лбу памятку, получалось не очень. — Можно ты будешь стучаться? — Я стучал. — Тогда заходить после ответа. — Хорошо, — виноватым тоном пролепетал дядя Эйгон. — Я просто думал... Мало ли. — Он тут же ехидно улыбнулся, какая-то новая идея мгновенно сформировалась в голове. — А если тебе плохо станет? Я так и не попаду внутрь. — С чего бы ему плохо стало? Ладно, смысл в этом был. — После скольких стуков без ответа можно вероло-омно вламываться? — После… трех. — Эйгон ответил, и дядя радостно кивнул. Как будто выбрался из какой-нибудь передряги невредимым. И такой же довольный пошагал прочь, мимо лестницы, в конец короткой части коридора. Эйгон отвлеченно подумал, почему он не спит в соседней комнате, где они с Хелейной тогда разговаривали. Выглядела, как их спальня… бывшая.