Руками не трогать!

Первое, что он ощутил — пересохшие губы. И язык, отвратительно облепленный налетом. Облизнул еще раз и еще. И казалось, что от каждого даже мелкого движения силы утекали, словно вода из губки. Щеки все еще горели от легкого жара; замученное позывами нутро остаточно ныло, все чудилось, что вот-вот должен был снова понадобиться унитаз. Но пока никуда не надо было бежать. Он поводил осоловелым взглядом по комнате, скользнуть к прикроватной тумбочке, которая была завалена блистерами и бутылками воды. Тут же стояла миска со свисающей на боку тряпочкой. Эйгон вспомнил, как блаженно ощущалась ее прохлада на лбу. Вспомнил дядин голос рядом — в те моменты, когда казалось, что он совершенно один в своих бесконечных муках. Теперь муки грозились быть бесконечными, но не такими интенсивными, вплетать в и так слабое сознание напоминание о том, что никто не вечен. «Но ты пока живи. И страдай». Эйгон замотал головой, то ли отрицая грядущие невыносимые дни — до тех пор, пока не отпустит окончательно, то ли пытаясь почувствовать тело в пространстве. И противную влажность подушки под собой. И тут, как сквозь сон, послышался глухой стук. Эйгон сначала даже не понял, что это не соседи за окном чем-то занимаются во дворе. Потом второй раз. Эйгон привстал на локтях, чтобы простыня, шуршащая под ухом наждачкой, не мешала прислушиваться. И после третьего раза, когда он наконец раскрыл губы, чтобы ответить, дядя заглянул в комнату. — Доброе утро, Вьетнам. Эйгон убито плюхнулся обратно на подушку. У дяди в руках был поднос: по комнате разлился сладкий запах супа. Эйгон это головой понимал, но внутренности все сжались лишь от одной мысли, что нужно что-то в себя влить. — Как самочувствие? — Да дядя чуть ли не пропел эту фразу, разулыбался весь. Хотя, надо думать, ночью он пережил немало стресса, имел право порадоваться. — Жить можно. Но не хочется. — Захочется! Давай, употребим некоторое количество ароматного бульона, любовно приготовленного твоим дядей. — Он ловко поставил на письменный стол поднос, а к нему на стуле подсел уже держа в руках миску. — А то так помрешь от голода у меня на кровати. Ну, у себя на кровати. — Ты вообще спал? — спросил Эйгон, пристыженный, когда снова привстал и чуть вытянул шею навстречу ложке. Отхлебнул. — Да я не помню уже. Вроде. — Дядя ответил невнятно, потому что был очень сосредоточен на том, чтобы подносить ложку к его губам и подхватывать ею капли. Смотрел строго в ту точку, не отвлекаясь. — Прости, — снова изогнулись в этой форме его губы. Наверное, в этот раз прозвучало совсем жалко, раз дядя аж поднял на него глаза. — Хватит извиняться, как будто ты мою жену увел или собаку переехал. Одного раза хватает. За жизнь. И то для успокоения твоей души. — Упокоения, — удрученно выдохнул Эйгон и упал на подушку. Дядя хихикнул. — Я действительно виноват, не просчитал последствия. — Ты же не счетная машина, — уже серьезным тоном отвечал дядя Эйгон. — Да ладно тебе, Эйг, подумаешь, сходил с друзьями побухать. С кем не бывает! Со мной и не бывает, подумал Эйгон. Многие обыденные для других вещи казались ему либо недоступными, либо ненужными, но вчерашним вечером кое-что поменялось. Вспоминать было неприятно. — Выходит, я несправедливо ругался на твое пиво. — Э, нет. Перестань. — Дядя Эйгон отставил суп. — Я и правда злоупотреблял. Думал, пиво — ерунда, я ведь не хлестаю водку. Да это как с травкой… Типа подую немного — не героин же. Эйгон сдержался от того, чтобы округлить глаза, озадаченно глянул на дядю. Тот поспешно замотал головой. — Не, я не курил. И не кололся. Выдыхай. — Больше не стал мучать его едой, но поднес стакан с водой к его плечу и направил трубочку к губам. — Так что все нормально. Ага? «Ага» — кивнул Эйгон. И добавил, когда допил: — Спасибо. — Будешь должен, — хмыкнул дядя. — Открывай рот. Эйгон недоуменно захлопал глазами, на всякий случай приподняв голову. Дядя тут же пододвинулся с пустой ложкой в руках. Еще раз попросил открыть рот и начал осматривать горло, подсвечивая фонариком на телефоне. А потом с важным видом заключил: — Не ангина. — Не думаю, что при ангине выплевывают все свои органы в ведро. Слух стал немного четче: до ушей донеслась вибрация телефона. Тот валялся где-то под кроватью, и дядя любезно поднял его. — Тебя, наверное, потеряли. Кто мог его потерять? Только если Виз. Но брата Эйгон предупредил заранее, хоть и не знал, чем кончится вечер. Эйгон ни с кем плотно не дружил, не обсуждал острых тем или чьи-то неоднозначные поступки, только если с Визерисом — и обычно вживую, по инициативе, собственно, Визериса. Поэтому никогда не чувствовал нужды в блокировке экрана. Да и обои у него стояли стандартные, а не те, за которые будет стыдно перед мамой или случайным прохожим, попросившим позвонить. — Можешь, пожалуйста, ответить? — Чего? Я? — В воздух для демонстрации его абсолютной изможденности взметнулась рука, которая слабо покачалась и снова упала на простыню. — А что отвечать-то? — Скажи ему, что приболел. Отвечу позже. — Ему? Визу? Тут не только он пишет. Эйгон неверяще прохрипел: — А кто еще? — Ого, ммм, — тут же заиграл голосом дядя. — У тебя уже девушка появилась? Ой, Эйг… Они тут все слегли, говорят… Реально ротавирус. Надышали вы друг на друга. «Если бы надышали» — убито помыслил Эйгон. И больше сил думать не нашлось. Ни над дядиным подтруниванием, ни над тем, что за друзья, что за «девушка» писали и как сильно переживал Виз, не получив свой вечерний видео-звонок. Он вышел в туалет, а когда вернулся, оказалось, дядя уже сменил постель. Эйгон утонул всем бренным телом в свежести прохладного белья, укутался и дал себе еще немного времени отдохнуть.

***

Рассветы сменяли закаты... На самом деле Эйгон просто наблюдал между пробуждениями, как на стене напротив играли отблески желтого света, потом плыли розовые и синие тени. Потом было темно и немного жутко: когда он выныривал из забытья во мрак комнаты и не улавливал вокруг ни звука. Кроме плоских настенных пейзажей, еще мелькали яркие пятна — дядина светлая макушка и миска с супом, его неизменная спутница. Иногда Эйгон четко осознавал, что ступает по ковру и холодному кафелю, садится на унитаз или содрогается над ним, а иногда все ощущения сливались в одну бесформенную кляксу, в вереницу подъемов, спазмов в животе и питья воды. Сложно было понять, сколько прошло дней. Может, неделя, может, лишь сутки. По ощущениям — целая жизнь, из которой Эйгон выпал. Но это эффект острой стадии болезни, так что оставалась надежда на один-два дня. И с этой надеждой он распахнул глаза, глубоко задышал и окончательно убедился, что живой. Эйгон вглядывался в полумрак комнаты: в нем ответа о прошедшем времени не нашлось. Зато наконец было прохладно, а не как в Семи преисподнях. Эйгон медленно сел на кровати. А вот встать на ноги попробовал без лишних промедлений и пожалел — присел обратно, покачнувшись. Показалось, что уже молодцом, будто заново родился. Ну, все верно, сил — как у новорожденного. До двери Эйгон дошагал тоже опрометчиво быстро, и пришлось припасть к ней, чтобы передохнуть. Потом добрел до туалета. Подташнивало от одного вида белоснежного глянца, который все это время маячил перед глазами. Но на самом деле кишечник и желудок, слава богам, в которых он не верил, утихомирились. Только все равно казалось, что вот-вот что-то да попросится наружу. Мозг привык к постоянным позывам и пока не понял, что можно закончить работать в этом режиме. Разгоряченной, сухой кожи коснулась прохлада, и Эйгон задержал подольше сложенные влажные ладони у лица. Потом умылся еще раз и еще раз. Пока не стало ясно видно, что белая раковина — это просто белая раковина, а не его враг. Приосанился, стряхнул прилипшую дремоту и направился к лестнице. Внизу был включен весь возможный свет, липкий, жаркий; окутавшая его свежесть разом схлынула. Но поздно было сдаваться, Эйгон зашагал из полумрака ступенек прямо в пекло залитой желтым гостиной. Дядя сидел на своем излюбленном месте в привычной позе — с ноутбуком на скрещенных ногах. Едва услышал шорох позади, обернулся всем корпусом и… просто смотрел, как медленно, в час по чайной ложке, Эйгон спускался. Не подскочил помочь или загнать обратно в постель. Эйгон надеялся, это потому, что он выглядел лучше, чем когда был невнятным куском человека, за которым дядя Эйгон ухаживал… Сколько? — А что за день? Эйгон остановился на полпути, вглядываясь через стекла входной двери в сине-черные контуры облаков на небе и острые вспышки уличных фонарей. — Вечер второго дня. Спустя мучительно долгий марш выжившего, Эйгон наконец опустился на диван, в самый угол. Боковым зрением он наблюдал, как дядя тайком поглядывает, но в основном тот был сосредоточен на экране ноутбука. Говорить особо нечего было да и не хотелось. Дядя, видимо, тоже утомился с ним: все еще не произнес ничего на свой вкус остроумного. Хотя бы по поводу внешнего вида — Эйгон видел в зеркале свое замученное лицо и смятые волосы. — Мне очень ж- На его рот плавно легла ладонь — дядя выкинул руку в бок, не отрывая глаз от ноутбука. Эйгон даже не понял, стоит ли возмутиться. К нему вообще мало кто прикасался, еще меньшему количеству людей он позволял сам, и вдруг чужое тепло так внезапно и беззастенчиво коснулось губ. Было в этом что-то непозволительно интимное и вместе с тем плавящее стальное упрямство. Упрямство в том, чтобы непреднамеренно запугать дядю, который был любителем «распустить руки». Впрочем, и буквально он тоже их однажды распустил… Но Эйгона больше всего беспокоили извечные попытки окружающих лезть обниматься или касаться его лица. Плеч, волос. — Хватит извиняться. Достал. Дядя убрал руку аккурат в тот момент, как Эйгон подумал, что из вредности, чтобы проучить бестактного родственника, мог бы облизать его пальцы. Как бы сама мысль ни претила. И вдруг все мысленные возмущения стерлись из сознания, оставив чистый дрожащий лист. Потому что дядя Эйгон положил руку ему на шею и притянул. Так твердо, но бережно. В секунду, в которую дядино лицо приближалось к его, Эйгон не успел подумать ничего — и успел все на свете. К счастью, чужие губы лишь коснулись лба. — Уже теплый. — Еще теплый, — проговорил оторопевший Эйгон. И дядя хохотнул на это. — Послушай, Эйг, — заговорил он доверительно, водя пальцем по тач-паду, — я всю жизнь чувствовал вину просто за то, кто я есть. Как смеюсь, как люблю есть, что люблю есть. Ну и, конечно, за свои так называемые выходки, которые не одобрялись ни обществом, ни мамой. А она была всем моим миром… в детском-то возрасте. А ты даже не сделал ничего дурного, так что кончай. — Мне кажется, сделал. Что его вообще потянуло это ляпнуть? И как же он плох был в мгновенной генерации шуток или других историй, с помощью которых можно было уйти от неприятной темы. Но дребезжало что-то мягкое и искреннее в голосе дяди, когда он упоминал детство или мелкие, незаметные отсюда детали огромного витража его сознания. Эйгона соблазнила мысль, что можно раз в жизни не решать свою проблему в одиночку. Это как вместо того, чтобы гуглить, спросить у мамы. Нет, неверно. Это как если бы мама подсказала, на какой из полок лежит ответ, чтобы не пришлось перебирать всю библиотеку. Сходить за книгой ему все-таки пришлось бы самому. — Еще раз извинишься, и я тебя выселяю. — Нет. В тот вечер кое-что случилось. Из-за этого я доставил тебе столько хлопот. — Дядя не уставал закатывать глаза каждый раз, как слышал об этом. — Одна девушка, подруга моей знакомой… меня поцеловала. — Вот бацильная, — засмеялся дядя. А потом улыбка сползла с его губ, потому что, вероятно, напряженная физиономия Эйгона дала понять, что не это вовсе причина тревог. И дядя Эйгон заглянул участливо в его лицо. — И что? — Я оттолкнул ее, довольно грубо. Я запаниковал. И теперь нужно будет извиниться и при этом избежать дальнейшего общения. — Она тебе нравится? — Не думаю. — Тебе вообще девушки нравятся? Эйгон ненадолго задумался, хотя и знал ответ. Пожал плечами и опустил веки, вперившись взглядом в кожаную обивку. Дядя спросил это так легко и непринужденно и как будто искренне хотел помочь — уточнил для дела, а не с ехидным любопытством. Эйгон на такие темы ни с кем не говорил и бесился, когда лезли с подобными вопросами. — Да мне никто не нравится, если честно. — Это которая Эллин? Она писала тебе. Я не стал отвечать. Извинялась за вечер, что-то такое... За поцелуй, значит. Рисковая девица. — Почему? — Да ты себя видел? Бегущая строка красными буквами и еще табличка приколочена. «Руками не трогать». — Раздался глубокий смешок. — Я шучу. Но это не значило, что для Эйгона в этой шутке не было правды. Гораздо больше «доли». — Да нет, ты прав. — Ну, я вот не побоялся. — Дядя задержал на нем странный взгляд, а потом скользнул им по всему его телу, до острых коленок, и снова вернулся к ноутбуку. Внутри что-то болезненно дернулось от такого. — И, заметь, ты мне даже не втащил, пока я тебя заботливо обтирал. — Ага, я же пацифист. — Снова прозвучало довольно жалко. — Я не знаю, что она увидела во мне, мы вообще были знакомы один вечер. Я даже не хотел с ней разговаривать. — Да ты ни при чем. Девушки иногда видят то, чего нет. Понравился ей, что поделать. Красивый парень, недоступный такой. Как этот… — дядя Эйгон почесал заросший подбородок, — Эдвард Каллен. Хотя нет. — Он прямо тратил время на размышления и подбор слов. Эйгон не мог не внимать. — Скорее, ты такой секси-нерд из молодежных сериалов. Вон, в очках стилевых ходишь. — А ты всем так плохо прототипы из сериалов подбираешь или я особенный? Дядя, чем-то очень довольный, закивал. — Некоторые с ума сходят от ботанов. — Очки — не моя идея. И что за сериалы ты смотришь? Ботаников обычно изображают с прыщами и в неопрятной одежде. — Дядя выразительно оглядел его «помятый лук» и спрятал улыбку в сжатых губах. — Прыщей у меня нет, — хотя бы этот аргумент был железный. — И их вводят в сюжет не для того, чтобы они кому-то нравились. — Да ты не шаришь, — вздохнул дядя Эйгон и махнул рукой в его сторону. — Я же про о-образ в первую очередь... И для чего же их вводят в сюжет, по-твоему? — Чтобы на его фоне выгодно смотрелся главный герой. Всем нужен страшный друг. — А у тебя был страшный друг? — Нет. Я был страшным другом. Точнее, братом. Точнее, пугающим. — Дядя мельком окинул его недоуменным взглядом. — Ты сам сказал про бегущую строку на лбу. Эйгон сгорбился, сев глубже, и почувствовал, как были напряжены все мышцы. — И что, прям боялись? — Ага. Я же вдобавок всех поколачивал. — Шутник, — фыркнул дядя. На них разом свалился ком тишины: дядя продолжил копаться в интернете, Эйгон призадумался. Почему-то о глупостях. Перебирал в голове эти «о-образы», пытался представить, как выглядел со стороны, каким виделся дяде. Пытался понять, что Эллин вообще заставило захотеть… засунуть ему в рот язык — он этому не дал случиться — и его руку уложить на свою грудь. Внутри все неприятно сжалось, надо было срочно выбираться из того заведения со спертым воздухом, пропахшим алкоголем. А то снова тошнота подбиралась к горлу. — Ты говорил, что не смотрел «Сумерки», — не очень своевременно заметил Эйгон. Дядя предупредительно выставил палец в его сторону, все еще не поворачивая головы. — Э, нет, племянник. Я говорил, что смотрел порно-версию. Разные вещи. — И что же? В порно-версии уделили время раскрытию внутреннего мира столетнего вампира? Дядя Эйгон запоздало хохотнул. — Зачем? Я же говорю тебе: об-раз. Привлекательная оболочка. Ты, скажешь, внутри тоже угрюмый и занудный такой? Копаться в тебе — не перекопаться. Но не в порнухе, конечно, там не до этого. Так что ты недоступный секси-нерд для тех, кто знает тебя один вечер. — А потом? — Что «потом»? — Пока я секси-нерд. А потом кто? Если бы я был в фильме… с хорошим сюжетом. — В порно хорошие сюжеты, — запротестовала дядя. Он, к счастью Эйгона, не стал больше защищать главную сферу-кормилицу Лиса. — А пото-ом… Ну, если позволишь, кто-то очень глубоко в тебя залезет. Не языком, я имею в виду. — Дяде было очень весело. — Извини, травма у тебя, наверное... И что-то вытащит такое на свет, чего ты сам не ждешь. В классических тропах дядя разбирался, но в жизни их, видимо, не особо талантливо выбирал. Эйгон, конечно, не стал развивать эту мысль даже в собственной голове, не было у него права. Но по большей части резко умолк он от усталости: спуститься вниз и поддержать разговор стоило больших трат энергии. Он и в здоровом состоянии не говорил так много. Причем о сущих глупостях вроде повествовательных архетипов. И это с человеком, который не брезговал отсылаться на кино для взрослых. — Думаю собаку завести. — Дядя развернул к нему ноутбук с фото милых вислоухих щенят. — Ты не будешь против? Чтоб близнецам моим было весело, когда в гости будут приходить. Дарить им не буду, лишние хлопоты Хелейне. — Эйгон в ответ лишь поджал губы, потому что, ну, не ему же тут решать. — Еще думаю назвать щенка Утро. Прикинь. Выгуливать Утро утром. Эй, покормишь вечером Утро. Что делал? Гулял с Утро. Это же прикол мирового уровня. Рофл, так у вас говорят. — У нас, — усмехнулся Эйгон. — Я так не говорю. — Да-а, ты разговариваешь как занудный джентльмен розлива девятнадцатого века. А извинениями сыпешь, словно девица оттуда же. — Дядя Эгг, ты что, сексист? — Пробрался в него не только ротавирус, но и Геймонова болезнь. — Нет, это для исторической точности. Внимание его снова привлекли то ли фото щенков, то ли что-то более важное — Эйгон не любил заглядывать в чужие экраны. Да ему никогда и не было любопытно. Кроме, может, этого раза. И отчего-то он остался сидеть рядом, с удовлетворением отмечая, что и с дядей так возможно — в тишине. Раньше казалось, что его рот никогда не умолкает, зачарованный какими-нибудь древним валирийским проклятием. — Я, кстати, — с трудом оторвавшись от экрана, чтобы убедиться, что его слушают, начал дядя, — вчера в магазине удержался от великого искушения. Глянь в холодос. Эйгону еще не полегчало настолько, чтобы он подорвался и радостно помчался на кухню, когда с трудом держал спину прямо. Но он догадался, что дядя говорил о пиве, запасы которого наконец закончились — и не пополнились. — Я верю тебе на слово. — Дядя Эйгон, будто маленький ребенок, который убедил взрослых, что правда-правда видел дракона в небе, растянул губы в блаженной улыбке. Но дядя Эйгон не был ребенком, и проблемы у него были самые что ни на есть взрослые. — У вас теперь все хорошо будет с Хелейной? — А вот сам он как раз по-детски и звучал. Может, не стоило так в лоб спрашивать. Вообще не стоило, это ведь не стало «его собачьим делом» после того, как дядя посидел у его постели полночи. Хотя и было ощущение, что они теперь как боевые товарищи. Но Эйгон надеялся, что никогда не придется «отдавать долг», потому что дяде подобного опыта не желал. Но если все же придется ухаживать, то конечно: Эйгон был благодарным ребенком. — Не все так просто работает, — философски отвечал дядя. Эйгон и так знал. — Проблема комплексная. И мы с ней были больше друзья, чем супруги. Даже как брат и сестра. Она со справкой, я — недиагностированный придурок. И вот нас сосватали, как в стародавние времена, а мы ничего и не возразили. Да, понимаю, странно звучит, учитывая, что у нас трое детей... — Дядя нахмурился, а потом, словно пытался прогнать наваждение, поспешно улыбнулся. — Ты такой фигни не повторяй. И девушке своей скажи, что не нравится она, если не нравится. А то не успеешь очнуться, уже… Не договорил, активнее начал водить по тач-паду. А потом развернул к Эйгону экран с объявлением о продаже спаниеля. Суммы под ним светились, конечно, поражающие. — Красавчик, да? Ты бы какую себе хотел? И губы сами собой раскрылись, и после беззвучного вздоха, Эйгон произнес: — Я не люблю собак. — Не любишь? Боишься то есть? — Не боюсь. Просто… плохие ассоциации. — Тебя укусили в детстве? — Не меня. Виза… и… — Что за история? — Дядя даже ноутбук отставил, развернулся к нему, скорбно вскинул брови. — Ну только не это! Зачем он рот опять открыл? — Эй, говори «б», раз сказал «а». Я же ночью залезу тараканом через ухо и все узнаю. Старая история. Но Эйгон часто возвращался к ней в мыслях и по сей день; оно сидело внутри, копошилось, ерзало, саднило. И, может быть, этому нужно было выйти. Дядя оказался неплохим слушателем, хотя в своем репертуаре. Не изменять себе — это ведь честно, Эйгон такое уважал в любом случае. — Да истории никакой нет. Мы как-то в детстве гуляли, встретилась собака. Я испугался. Схватил его за руку. Побежал, но… Виз не побежал. А я не вернулся... Гнался без остановки. В ужасе. — И как он справился? — На дерево запрыгнул. Но челюстями пес все-таки пару раз клацнул. Поранил лодыжку. — Так хорошо же, что все обошлось. — Да, хорошо, ладно, — Эйгон неопределенно дернул головой, лишь бы не развивать опрометчиво затронутую тему. — Сложно объяснить. — Да я понял, честно, — кинул дядя ему в спину, когда Эйгон медленным шагом направился на кухню. — Расскажите мне о сожалениях… Я Рейнире на всю жизнь шрамы оставил. — Не ты, а кипяток, — зачем-то поспорил Эйгон. — Да разница... За то время, что Эйгон ворочался на кровати и ел с чужих рук, можно было уже и очертания холодильника подзабыть… Эйгон открыл дверцу и понял, что ничего привлекательного внутри нет — еда заранее ощущалась на языке отвратительной. И даже спасительный бульон стал частью нескончаемого кошмара наяву в перерывах между тревожными снами. А вот фрукты хотя бы могли дать быструю энергию, и Эйгон с фантомной охоткой взял банан. Эйгон все никак не мог отделаться от чувства, от липнущего сомнения, что дядино отношение не изменилось. После того, как он вынудил его выхаживать в первый же месяц бесплатного проживания! Эйгон мельком поглядывал на дядю пока чистил банан: как тот рассматривает щенят, как склоняет голову в раздумьях, как сам поворачивается и натыкается на его взгляд. Эйгон пытался разглядеть в чужих глазах ответ — ну, ту долю секунды, которую мог удерживать зрительный контакт, потом становилось уже неловко. С дядей Эйгон чаще обычного испытывал неловкость. Кроме тех моментов, когда его совершенно некрасиво выворачивало. Тогда было не до приличий. И так комфортно стало от осознания, что было не до них… Что можно было побыть беспомощным, уставшим, в самом неприглядном виде путаться в простынях и тяжело дышать. Пока вокруг кто-то суетился и по-настоящему переживал. Родители всегда это делали будто номинально: мы волновались, Эйгон, но мы ведь знаем, какой ты у нас ответственный и самостоятельный. Аккурат когда Эйгон подумал про метафорические дядины руки, которые подхватили его, когда он «упал», дядя потянулся, растягивая затекшие мышцы. Блаженно замычал и откинул голову на спинку. Взгляд от очертаний крепких рук скользнул к открытой шее. Эйгону срочно захотелось куда-нибудь убежать, прямо как в тот злополучный вечер — прочь из душного зала. Только повод был другой. Он схватил банан и поспешил к лестнице. Задержался ненадолго у первой ступеньки. — Прости, я, наверное, зря тебя нагрузил. — Эйгон столько раз сказал «прости», словно этим можно было что-то изменить. Но неудобство уже случилось, а он забыл о самом главном: — Спасибо. — Ничего не зря! — запротестовал дядя, оборачиваясь. — Обращайся, если что. Чем могу, сам знаешь, ресурсов у меня не много. Деньги и тупые шутки. Но я рад быть полезным. — Пальцы Эйгона крепко впились в дерево перил, когда его чуть повело назад. Дядя заметил это. — Эйгон? — Что? — Тебе нужна помощь? — Нет, — не задумываясь ответил он. — Хорошо. Но если понадобится, попроси, окей? — Окей. Когда Эйгон оставил за спиной просиявший отчего-то дядин лик — наверное, выбрал наконец щенка, — услышал назидательное: — И пей воду! — Ты тоже. — Что «тоже»? — Воду пей. И ешь. Ему подумалось на одно лишь мгновение, что дядя Эйгон вполне мог забыть поесть (или поспать) со всем этим стрессом. По ощущениям, он вообще от его постели не отходил. И еще очень хотелось добавить «Попроси помощи тоже», но Эйгон промолчал. Вряд ли у него имелись хоть какие-то ценные ресурсы, чтобы предложить дяде. — Слушаюсь, вашвеличство.

***

— Братишка, скажи мне, — возбужденно вещал Визерис с экрана, — что я первый, кто узнал о твоем первом взрослом поцелуе! Как будто Визерис не знал, что ему больше и некому было рассказать. В этот раз нашлось… Но это только, чтобы получить совет, не хвастовства ради. Да и чем тут хвастаться? Даже брату признался, лишь чтобы тот отстал с вопросами, где Эйгон подхватил вирус. Визерису не скажешь — сам выдумает что похуже. — Вообще-то не первый. — Страшно было сказать, мол, эй, я нашему дяде Эйгону с чего-то вдруг поведал.— Строго говоря, Эллин была первая. Она поняла. Да и это не поцелуй, а так, легкое касание губ. — Повозюкивания, — ухмыльнулся Визерис, между делом подпиливая ногти. Эйгон нередко чувствовал себя зрителем бьюти-стримера. — Это уже о другом. — Не волнуйтесь, вас тоже обнимем, — процитировал кого-то Виз. Эйгон не всегда понимал. — И девственности лишим. — Так, все. — Молчу, молчу. — А ты не молчи. Что там твоя Ларра? — Эйгон по новой своей привычке улегся на постель, уложив телефон рядом. — Ой, там ваще песня. И Визерис начал рассказ об эзотерических пристрастиях Ларры, проводимых ею обрядов, да и вообще о крепкой вере во все потустороннее. Визерис не осуждал, скорее изумлялся, что подобные люди остались среди представителей их поколения, хоть Ларра была старше на пару-тройку лет… или больше? В вуз можно и в тридцать поступить: кто знает, какой там разброс возраста на втором курсе. Повествование, как всегда, изобиловало лишними подробностями, пространными рассуждениями не по теме и остроумными шутками. Эйгон вслушивался не во все — затуманенное сознание требовало передышки. Эйгон прижимался к подушке и невольно вспоминал, как они в Визерисом вот так ложились лицом друг к другу, когда выпадали нелегкие дни. Когда Виз болел. Когда родители ссорились. Когда просто было тоскливо на душе. Он сейчас почти мог видеть очертания родного лица напротив вместо слепящего пятна экрана. Эйгон в те моменты гладил младшего брата по голове, — будь то в пять или в тринадцать, — и Визерис обычно засыпал первым. Эйгон слушал его сопение некоторое время и затем неизбежно проваливался в сон. Эйгон всегда должен был его защищать. — Она говорит, что у нее в роду кошки были. Типа, понял? И она бы при желании могла в кошку превратиться. Воззвать к крови предков, так сказать. Совершенно сумасшедшая, мне нравится. — Виз… — Чего? — А ты помнишь, как мы встретили бешеную собаку? — Забудешь такое. До сих пор две дырки от ее зубов на ноге. — Ты тогда так ловко на дерево запрыгнул. — Ты чо, похвалить меня решил спустя столько лет? — Не. — Пиксельное лицо Визериса возмущенно исказилось. Дурковал. — Просто вспомнил. Как мы тогда живыми ушли? — Да если бы вместе побежали, она бы нам жопы-то отгрызла. А так на меня отвлеклась, а ты за подмогой сгонял. Папа ее тогда чуть на вертел не насадил. А потом — соседа за то, что не уследил. Да… А Эйгон и забыл уже, чем кончилось. Он, помнится, вернулся с папой и внимательно наблюдал, как собака бесцельно клацает зубами в воздухе, а Виз со своего места ее еще и дразнить успевал. Эйгон тогда, будучи в безопасности за папиной спиной, запоздало рыскал взглядом по земле вокруг… Даже если бы нашел что-то большое и тяжелое, никогда бы не хватило духу кинуться на рычащую зверюгу. Может, Визерис был слишком напуган, чтобы заметить. Был слишком напуган и потому позже понял его поступок. Или все-таки обижался, но сумел простить. Не все в мире так просто работает, сказал дядя Эйгон чуть раньше. Не все так однозначно, нельзя судить лишь по той грани, что открыта взору. Впрочем, мамины шрамы вполне однозначны. И просьба мамы касательно него для дяди Эйгона трактуется лишь одним образом: «Отдавай должок». За детские шалости, за то происшествие, за все последующие ссоры двух семей. Те нарастали, как снежный ком, одна за другой — и потом уже никто не помнил, с чего все это началось. Может, у мамы нашлись силы на прощение, когда она обнаружила нечто равноценное, чем можно было заполнить прожженную в груди дыру? Теперь мамино сердце болело только за Эйгона, а значит, если дядя в каком-то смысле позаботится о нем, то и старая боль уйдет. Вместе с плохими воспоминаниями. Когда-нибудь и Хелейна простит дядю Эйгона. Его собственные дети — за то, что однажды выбрал бутылку вместо них, а потом… А что? Пусть дядины вредные привычки стали причиной разрыва, все равно в этом браке никто не был счастлив. Сейчас, когда они по одиночке, тоже сомнительно: Хелейне определенно нелегко с тремя детьми, а дяде Эйгону одиноко и стыдно, к тому же, судя по рассказам, они всю жизнь провели вместе… Но, видимо, не всем родным людям нужно существовать в непосредственной близости. И две части их семьи еще кое-как держались лишь потому, что выбрали дистанцироваться. После смерти дедушки уже ничего не помогло. К счастью, Эйгон своей жизни без Визериса не представлял и надеялся, что им никогда не придется разлучаться надолго. Но, получается, ему нужно было тогда убежать, чтобы сейчас они с Визом оказались в этой точке? Вдруг спастись вдвоем они бы и правда не смогли? Не хватило бы сил бежать вровень, не нашлось бы подходящего дерева по пути, чтобы залезть и передохнуть. И этот вирус проклятый нужно было словить. Узнать что-то новое о себе. О дяде. И о том, каким его видят со стороны. Каждое новое взаимодействие с людьми — бесценный опыт, Эйгон это признавал, пусть и не рвался его получать. И уж тем более никогда не думал оказаться в большой и шумной компании по собственной воле… Можно запереть себя в крепости до конца дней — и ничего с тобой не произойдет. Но ведь… совершенно ничего с тобой не произойдет.* Как-то так там говорилось, Эйгон не помнил название известного фильма. Наверное, к нему даже сняли порно-версию. Эйгон очень долго смотрел на мир с недосягаемой высоты; совершенно забыл, как ощущается земля под ногами. Возможно, спуститься он так и не решится… Но в качестве аргументов выступали плюсы недавней ситуации: в будущем Эйгон легко распознает симптомы ротавируса и сможет кому-то помочь, еще и дядя Эйгон свои знания ненароком обогатил, пускай и не записывался в волонтеры. — ...у нее три брата. Она когда про них упомянула, у меня аж яички северные сжались. Эйгон очнулся от мыслей, и почему-то только одно слово резануло слух. — Северные? — Да это мем, забей. — Визерис закопошился по ту сторону, Эйгон уже не открывал глаз. — Кароч, не знаю. Ну подержу я их сестрицу за ручку, не оторвут же они мне пальцы, да? — Эйгон понял, что упустил ту часть, где Визерис уже договорился с Ларрой о встрече. — Спишут на то, что я несмышленый ребенок. «Ты еще ребенок» — зазвенело в голове дядиным голосом. В тот момент от обиды захотелось по-детски притопнуть ногой. Все последствия травмы Люка коснулись и его: пришлось слишком быстро повзрослеть, быть опорой родителям, быть тем, кто не доставит лишних проблем. Приходилось принимать множество решений и за себя, и за брата. Да какой же он ребенок! Но дядя Эйгон пояснил свои слова, и буря внутри улеглась. И он был во многом прав; Эйгон это понял уже после того как несколько дней провалялся в беспомощном состоянии, после того как почувствовал чужую заботу. Моментами рядом мерещилась мама, которая после определенного периода уже больше не могла сидеть у его постели, как бы плохо ему ни было. Уже никогда не сидела. — Визерис, — о, Виз точно узнал этот тон, всегда по-родительски назидательный, — будь осторожен. Ты же знаешь, что такие люди... Своеобразны. На самом деле Эйгон не собирался поучать его. Визерис уже давно не его младший братик; Визерис уже водится со второкурсницами, пока у Эйгона только случился «чумной» поцелуй. Всегда впереди него, и уже вне досягаемости его тревожной заботы. — Ты хотел сказать «фрики»? — в голосе брата мелькнула угроза. За эти отношения, какой бы природы они ни были, он был готов драться. Ссорились они нечасто, но крепко. И это всегда касалось нескольких непримиримых разногласий — это уже когда подросли и обзавелись какими-то взглядами. В детстве капризы брата его не трогали, было не до обид — ведь проблемы так никогда не решались. — Ничего я не хотел сказать, — буркнул Эйгон. И пришлось сердито посмотреть в экран. — Меня самого за фрика считали в школе, если что. — Так и меня! — Виз отозвался обиженно, хотя Эйгону казалось, что он давно с этим смирился. — Мы с тобой такие разные, а все равно им не угодили. Потому что невозможно! Эйгон вернулся к теме: — К тому же, я даже не видел твою Ларру. И ты меня знаешь, я не делаю поспешных выводов и не сужу людей заочно. — Ну-у, — Визерис смягчился, ехидно улыбнувшись, — кажется, про дядю ты кое-какие выводы сделал. Диагнозы по аватарке поставил, так сказать. — Это были предварительная оценка и личные опасения на фоне стресса, а не выводы. — Чо ж вы еще не разъехались? Эйгон поежился в мыслях: он совсем забыл, каких поверхностных заключений насыпал, когда они с братом просматривали фото с дядей и статьи о нем. Эйгон решил подготовиться к встрече. Эйгон ко всему, к чему мог, готовился. Так надежнее. — Опасения не подтвердились. — Да, давай зануди меня до смерти, — Визерис всплеснул руками. И немного покривил голосом: — Предоставьте отчет с диаграммами к завтрашнему дню... Расскажи поподробней, ну! — Я думал, тебе интереснее будет послушать подробности посиделок. — Да нужны мне твои любовные похождения, чо я там не видел. Вот наш дядя Эйгон, вот это экспонат. — Он вполне себе обычный человек. Загадочный флер над его именем в нашем доме какой-то чрезмерный. — Это ты романтик просто. Ничего загадочного там не было: папа после работы под пивко все предельно ясно раскидывал по поводу дяди… Может быть. Эйгон никогда не задумывался о бурных реакциях отца при упоминании дяди. Ему казалось, тот транслировал мамин скрытый гнев, который она не находила сил выражать или специально подавляла. Но что, если у мамы давно отболело, а у папы имелись свои претензии? Или нелестные слова были припасены у него для каждого члена другой части семьи просто по факту рождения? Эйгон пока не знал, какими словами рассказать о дяде и их взаимоотношениях. Он, как и Виз, помнил папин набор описаний и мог бы к каждому оскорблению подобрать антоним, но… Эйгон ведь не мог опровергнуть, что дядя «разодетый» или «ест золотыми вилками», «гоняет на чемодане бабок с литыми дисками», что дядя «грязноротый» и с «пидорской сережкой в ухе». Все это отчасти было правдой, но не особо волнующей Эйгона. Образ дяди в их доме был написан темными, даже грязными красками, самыми насыщенными цветами. Такой однобокий портрет не подошел бы ни одному человеку. Эйгон вспомнил наверняка одну из своих тогдашних мыслей. Что окажется невыносимым просто находиться рядом с дядей, малознакомым человеком. Или рядом с уймой новых людей — даже в качестве лишь здоровающихся по утрам одногруппников. Не потому, что другие люди были невыносимы или противны ему. Просто Эйгон родился вот таким: ему нигде не было лучше, чем в тишине и в одиночестве. Впрочем, по-настоящему тихо в его голове никогда не было. Но он хотя бы мог регулировать громкость; во внешнем мире такой власти ему не давали. Но оказалось, Эйгон может вынести гораздо больше неподконтрольного шума, чем думал.