Руками не трогать!

— Удачи, — шепнул Геймон, стукнул Эйгона по плечу и поднялся. Вроде и поддержал, а вроде и только страху больше нагнал. С чего вообще страх? Всего лишь нужно было попросить профессора вести его курсовую. Ну да, профессор этот больше не берет никого, о чем на втором занятии четко проговорил — тут уже проблема… А хотелось очень. Эйгон проследил до того момента, как белокурые волосы Геймона мелькнули в толпе выходящих студентов последний раз, толпа втиснулась в узкий проход, уменьшилась и скоро вовсе пропала. И в опустевшей аудитории его неспешные шаги по ступеням звучали даже угрожающе. — Остались вопросы? Профессор Ланнистер заговорил, когда Эйгон спустился к нему. Близко к столу не подходил: он и так сейчас намеревался вторгаться в пространство, границы которого преподаватель обозначил с самого начала. — Есть просьба. — Даже так, — профессор покачал головой, не поднимая глаз, один из которых был мутным бельмом. — Чем смогу. Эйгон пару раз сжал, как на удачу, лямку сумки, перебрал пальцами в ботинках и тогда решился озвучить. — Хочу писать у вас курсовую. Ничего сверх страшного не произошло: профессор Ланнистер только замер — перестал листать страницы блокнота. Задумался, мягко затарабанил по обложке подушечками пальцев. — Вы присутствовали на паре, когда я сказал?.. — Да. Но решил, что попытка не пытка. — Почему у меня? — недолго думая, искренне поинтересовался он. Но не похоже, что хоть немного задумался об изменении решения. — Вы мне кое-кого напоминаете, — Эйгон отвечал недолго думая. А потом понял, что ляпнул. Весомый аргумент, ничего не скажешь. — Если что, я не снимался в том боди-хорорре. И профессор низко и глухо посмеялся. На губы Эйгона наползла нервная улыбка. Смешно и правда было, он просто не сумел вовремя сообразить. И он не знал, что серьезный и степенный профессор Ланнистер умеет шутить. Он был взыскательным, но откровенным и справедливым. Строгость, скорее, заключалась в соблюдении субординации, но без перегибов с пренебрежением, как у некоторых. Эйгон мысленно поежился, вспомнив профессора Пека. И преподавателя Лонга вместе с ним. В контраст к профессору Ланнистеру Анвин Пек как раз таки любил пошутить, но не веселья ради, а чтобы посамоутверждаться и унизить студентов, которые ответить ему не могли. А если кто смел — тут уж все, холодная война и регулярные перебранки. Эйгону даже казалось, что Пек искренне наслаждался, когда появлялся личный враг, студент, который посмел задеть его самолюбие, а не случайно выцепленный из толпы. Он использовал малейший повод лишь оправдать свой скверный характер. А ведь Эйгон сначала не поверил отзывам Геймона на него, думал, что такие учителя тире преподаватели давно перевелись. А потом они уже вместе не поверили — своим глазам, когда в расписании появилась физкультура, а в их жизни — мистер Гарет Лонг, который был из тех, кто свято верит, будто их непрофильный предмет крайне важен. Геймон по неосторожности, будучи таким же, как Эйгон, не конфликтным (его люди все-таки притянулись), однажды не вовремя засмеялся. Тогда мистер Лонг его и приметил. Да и не запомнить субтильного светловолосого паренька, носящего нежные пастельные тона, было сложно. С тех пор гонять он его начал чуть больше, чем остальных. Эйгон это замечал, но пока не озвучивал свои наблюдения. Геймон все стойко сносил. — И какие же темы вы присмотрели для себя? — Тиланд очистил доску и уже оттирал свои пальцы от маркера. Своими вопросами он Эйгону давал надежду. Реальную ли — или профессор просто был любопытным? — «Право и справедливость». Или «Проблема соотношение права и морали». Что-то об этом. — Так и все-таки почему я? Они ходили по кругу, Эйгон уже не очень понимал: ему уйти? Оставить его в покое или продолжать убеждать? Хотя он еще даже не начал. Да и, честно, ничего не спланировал. — Нравится ваш предмет. — Вот так вот просто? — Профессор слегла вскинул бровь — Эйгон видел — на той стороне лица, что была не повреждена. — Эта простота подкупает, признаюсь. Я… Знаете, я подумаю о том, чтобы взять вас. Но ничего не обещаю. В последнее время мне все сложнее дается... Я подумаю. — Спасибо, профессор. — А потом он набрал в рот воздуха побольше и проговорил: — На случай, если мы больше не заговорим вот так, позвольте спросить, если не сочтете за оскорбление, что с вами случилось, иначе этот вопрос будет мучить меня весь семестр и я не смогу сосредоточиться на ваших крайне интересных парах. Все как Геймон завещал: не оставить ни шанса собеседнику или собственному стыду вставить слово. Эйгон не поверил, что это протараторил. Поддался сиюминутному искушению и не успел поторговаться с самим собой. Подумал, что, если обвинят в излишнем любопытстве, скажет про маму. И никогда не скажет о том, что именно мамины отметины, выступающие над кожей даже спустя столько лет, приучили его к странной тяге заглядывать в историю каждого шрама. Хотя не все истории ему прежде были интересны. Эйгон просто не знал, что некоторые шрамы проступают, даже когда физически не существуют. И все же мамины бытовые ожоги не шли ни в какое сравнение с тем, как покалечен был Тиланд Ланнистер. — Вы прямо решили меня приступом взять. И умаслить не забыли, — снова глухо засмеялся он. Этого Эйгон у Дейнейры понабрался. — С таким интересом к истории чужих рубцов вам нужно было в антропологи идти. — Извините за мою бестактность. — На сайте университета есть статья обо мне… — Да, конечно. Извините. До свидания. — Эйгон тут же развернулся, хотел было направиться к выходу, но его остановили. — Нет, я вам отвечу, если хотите. Это недолго. Думаю, у редактора огромный талант, раз он на статью это растянул. — Эйгон обернулся. — Образование у меня соответствующее, но как-то с педагогикой не задалось. Я выбрал войну. — Судя по тону, об этом выборе профессор пожалел еще до ранения. Или заведомо жалел, принимая его. — На одном из заданий случилась засада. Внезапный взрыв, я не был готов. Осколки прямо в лицо. Но живой. — Он мягко постучал по месту чуть дальше виска, что прикрывали волосы. — Потом правда был плен. Там я ухо и потерял. Рад, что хоть взяли на работу, а то бы в канаве с голоду умер. — Вы могли бы стать репетитором, — изрек сокровенную мудрость Эйгон. — И умереть с голоду, но зато в постели? — Тиланд улыбнулся. — А вы бы пошли к такому репетитору? — Эйгон бы пошел, но прекрасно понял, о чем речь. — А тут вы меня вынуждены терпеть, как ни крути. Университету только престижа добавляет наличие героя войны в преподавательском составе. — Я не знал про плен. Извините еще раз. — И глупо пояснил: — Тяжелый опыт. — Будто воевать без плена — вполне себе приятный! — Война, горячие точки, плен. Какая в сущности разница? В памяти не остается сторон, цветов флагов и прочей шелухи, в памяти только боль и сожаления. И немного благодарности. Профессор снова вернулся взглядом столу; должно быть, ему было сложно долго смотреть на людей, зная, как сложно им смотреть на него. Кто-то видел только изуродованное тело и душу, кто-то героя своей страны, кто-то дурака. Эйгон представить не мог сколько чужих возможных мыслей профессор пропускал через себя. Он знал, что мамины обширные белесые пятна, бывшие волдыри, тоже ее беспокоили. Она, правда, редко это показывала. И редко себе отказывала — в отдыхе, в пляже и в открытом купальнике. И Эйгон помнил ее до трагедии с Люком, еще когда она много улыбалась, помнил самой красивой, несмотря ни на что. То происшествие испортило жизнь не только Люку, оно сломало и маму. Иногда выходит, что одно горе наслаивается на другое, застарелое, и получается такое невыносимое, неизбывное страдание. Мама, возможно, стала иначе относиться к своим шрамам с тех пор, вернулась в исходную точку — к моменту, когда они еще были свежими. И непонятно, как наладить контакт с тем, кто был виновников этого твоего горя когда-то давно. Если бы не другая боль, может, было бы легче простить. Дядю Эйгона и остальных членов семьи. Если бы все тогда не навалилось разом, включая смерть дедушки и раздел его бизнеса… — Вы долго ненавидели людей, которые с вами это сделали? Профессор Тиланд, кажется, всерьез задумался. Неужели считал месяцы или годы? — Наверное, нисколько. В плену — хотелось только пить. На больничной койке подышать чем-то, кроме запаха собственных ран. А потом нужно было сосредоточиться на реабилитации и только на ней. — А дальше? Когда приходится жить с этими шрамами, неужели не берет злость? — На кого? — Профессор криво улыбнулся, пронзительно взглянув на него. Будто уличил в чем-то. — Они для меня безликие, эти люди... Вот лицо самой войны мне снится по ночам, да. Не всегда получается ненавидеть врага. Потому что мы все, те и эти, — лишь инструменты в руках… Что-то я заболтал тебя. Не по теме все это. — Он поспешно захромал к доске, чтобы сделать новые записи для следующей пары. — Обещаю, подумаю о вашей просьбе. До свидания, Эйгон. Эйгон сжал лямку сумки. — Спасибо. До свидания, профессор.

***

Собаку дядя Эйгон так и не купил — то ли присматривался еще, то ли передумал. В ванную наверху ходить не начал. И неловких ситуацией больше не случалось. К счастью, и самой неловкости между ними не стало больше. Это было сокрушительное облегчение, что дядя не отгородился от него: оставался так же дружелюбен и болтлив. Нередко они проводили время в компании, но чуть поодаль друг друга. Эйгон честно думал, что от детской привычки никогда не избавится и так и будет, как дикарь, затаскивающий кинутый кусок мяса в норку, убегать в комнату с едой. А все-таки понравилось есть на кухне, сидя на стойкой, поглядывать на дядю, который по вечерам прирастал к дивану со своим ноутбуком. На фоне ненавязчиво жужжал телевизор. И елось очень охотно, как в детстве — на пикнике или в дачном саду. Даже больше обычного съедал. Так как идея с собакой пока отпала, Эйгон не знал, чем именно дядя так увлеченно занимается. Нарочно не заглядывал в ноутбук, а когда дядя поднимал скрещенные ноги чуть выше, устраиваясь удобнее, видел яркие пятна — и все равно не понимал. — А что ты делаешь? Дядя Эйгон вздрогнул, но сложно было его осудить, когда сзади подкрались и обрушили вопрос на голову. Эйгон не специально ходил так тихо. — А, да это… — Дядя махнул Эйгону рукой, приглашая сесть рядом. Эйгон сел, впервые не в углу. Оттуда сложно было бы разглядеть макеты интерьеров на экране. — Мы с Джейсом подумываем расширяться. — На его растерянное лицо дядя примирительно выставил ладонь. — Это сильно далеко в планах. Не переживай, Джейс потом расскажет тебе. Да Джейс ничего не обязан рассказывать, тоскливо подумал Эйгон. Эйгон и так половину всех новостей в жизни брата не знал, и это не обязано было меняться из-за того, что он переехал поближе. Но недостаточно близко, не в его квартиру, и Эйгон понимал невозможность этого — слишком большое изменение для Джейса. К тому же, если Джейс уже съехался с партнером, кем бы тот ни был… — Это будущий дизайн? — Это мы пока присматриваемся. — Дядя пролистнул для него несколько 3D-моделей. — Ну, наняли какого-то пацанчика, он накидал. Мне пока не очень нравится. Концепт у второго ресторана хочется другой. Что-то менее воинственное. Эйгон случайно скользнул взглядом по панели внизу и заметил несколько открытых программ, лого которых не узнавал. Предположил, что они какие-то специализированные, и ткнул пальцем в небо: — А ты сам не можешь сделать? — Эйгон еще не понимал, о чем говорит, но как будто не прогадал. — Свой-то вкус тебя устроит. Дядя странно поежился. — Это не так просто, — усмехнулся он. У дяди Эйгона всегда все сложно, но кто его осудит? — Каждый должен заниматься своей частью, а то все к херам поломается. — А за что ты отвечаешь? С удрученной интонацией познавшего все истины мыслителя дядя начал невпопад: — Мама всегда говорила действовать по заготовленному плану. Заготовленному задолго до меня. Так скажем, не выеживаться. Вот я и не выеживаюсь. — Он потянулся к столику и поставил на диван между ними блюдце с пирожными. Взял одно из них. — Вкладываю деньги, оставленные отцом. И слежу, чтобы они правильно работали. Продвигаю нас. А Джейс заведует всем остальным. Оформлением меню там, интерьером. — И уже в шутку добавил сквозь зубы: — В эйчаровские вопросы лезет. В каждой дырке пробка. — Затычка в бочке, — поправил Эйгон. И он не хотел знать, что на этот раз означала дядина ехидная улыбочка. — А на кого ты учился? — На архитектора. Пару лет. Ну, еще дизайном интересовался, но это ничего не значит. — Еще как значит! Дядя Эйгон занимается не тем, чем должно. Может, поэтому у него такие грустные глаза, даже когда улыбается? Но Эйгон этих мыслей не озвучил. И ничего не спросил. — Потом мама заставила тире уговорила пойти на экономиста. — Интересно... А Джейс на экономиста сразу пошел, нравилось ему. — Дядя вместо него задумчиво почесал заросший подбородок. — Вы как-то перепутали сферы. — Я же говорю, в этой жизни выбирать не приходится. Тебе говорят попуститься — и ты слушаешь. И потом все складывается как нельзя удачно. Удачно ли? Кажется, сам дядя говорил недавно, что их с Хелейной будто силком поженили, и куда это привело? Но Эйгону не стоило поднимать эту тему: дядя достаточно взрослый, чтобы разобраться самому. Со своей личной жизнью или с «пацанчиком», который не чувствует. В выборе профессии или в распределении обязанностей в совместном с другом бизнесе. В таком деле приходится многим жертвовать. Своими интересами, свободой. Определенно приходится под многих подстраиваться. И с годами перекраивать себя, если хочешь оставаться на плаву. Эйгон бы так не смог. — Но ты пытался? Эйгон все-таки угадал. — А как ты узнал? — снова усмехнулся дядя, уже как-то зажато. — Да я так, пробовал, конечно. Вспоминал чему учили... Сам себе. Не преподнесу же я Джейсу вдруг свой креатив спустя годы. Чтоб он поржал и..? — Разве Джейс будет насмехаться? Не хотелось бы услышать положительный ответ. Джейс был вспыльчивым, но добрым, милостивым по натуре человеком. Хорошим, заботливым братом. Таким же был и Люк… Вот только его физическая травма искалечила и его сердце. — Да хер его знает, — дядя пожал плечами. — Может, и будет. Скажет, чтоб я на землю вернулся и занимался чем-то действительно полезным для нашего дела. — Не думаю, что Джейс станет разговаривать, как твоя мама. Тут же сделалось страшно, что Эйгону прилетит за такую критику чужого родительства. Он вообще не любитель был рассуждать задним умом и думать, что справился бы лучше с чужой ролью. К счастью, дядя не начал обшаривал столик в поисках чего-то тяжелого, чтоб мозги ему вправить. Смотрел пронзительно, замерев, как если бы Эйгон обрушил на него великую истину. Дядя же только что цитировал свою родительницу и потом эти же слова приписал Джейсу, хотя брат еще ни в чем не был виноват. Когда совершит это преступление, тогда Эйгон уже не сможет его защищать. Не проверишь — не узнаешь. — Давай покажу, — решительно предложил дядя и подобрался. Начал копаться в папках со своими черновиками, потом листал их, объясняя некоторые решения. Для Эйгона это все выглядело очень сложно, мудрено и даже пестро, но дядя явно творил со знанием дела. Он мог бы вполне справиться и с более приземленными и практичными дизайнами. В перерывах — программа для просмотра иногда тормозила — дядя откусывал нечто похожее все-таки на сырник, кокосовая стружка рассыпáлась по его футболке, но он не обращал внимания, клал его обратно на блюдце. И в один из таких заходов, не отрывая взгляда от экрана, поднес десерт к его рту. С чужих рук Эйгону было непривычно есть; такая вещь осталась в глубоком детстве, когда он еще пешком под стол ходил. В памяти иногда всплывало обманчивое воспоминание — мамино улыбчивое лицо напротив, ложечка в руке. Не мог он это помнить. Но хорошо помнил, как сам кормил Визериса. И бывало, как старший из младших, помогал с едой Люку в период реабилитации. Эйгон не сразу сообразил, как откусить, чтобы меньше испачкаться, не знал, с какой силой дядя держит руку на весу. Так что коснулся его запястья одним пальцем, чтобы удержать у рта и вжался зубами в мягкое тесто. Дядя вздрогнул — и он все равно позорно накрошил на диван. А потом висок прострелило осознание, что в десерте могла быть лактоза. И так же резко отпустило: дядя вряд ли мог забыть о таком... Ведь не мог? — А что это? — Ой, — вздохнул он, укладывая остатки в тарелку. — Джейс решил провести ряд мероприятий на сплочение коллектива. Одно из них в формате мастер-класса. Хочет, чтоб мы были мастерами. Мне, как второму начальнику, поручил найти интересный рецепт. — Дядя открыл один из последних файлов, дождался, пока Эйгон посмотрит. — Говна на лопате, подумал я. И нашел сырники из окары. Это соевый жмых, — пояснил он и, как карикатурный злодей, злорадно усмехнулся.— Чтобы никому сладко не было! — Но это сладко, — заверил Эйгон. — И вкусно. — Да? Спасибо. Значит, страдания отменяются. Тим-билдинг мутится, командный дух крутится. — Дядя откусил еще раз, и Эйгон с осуждением проследил, как он стряхивает все крошки с груди на пол. — Хотя думаю, надо меньше муки... Что? Я пропылесошу, зуб даю. Эйгон выразительно глянул вниз, на свои ноги, намереваясь так намекнуть, что они — он точно — разнесут крошки до того, как пола коснется пылесос. Но для большей убедительности ноги он подобрал на диван, сгибая их по-турецки. Когда дядя, сидящий в той же позе, выставил руку, чтобы их колени не соприкоснулись, и Эйгон понял, что эта его дерганность ему не показалась. Дядя Эйгон засмеялся, продолжая непринужденно прикрывать колено: — Ну, хочешь, на руках тебя донесу до комнаты? — Не надо. — Он опустил глаза на сырники, затерявшиеся в треугольнике между их бедер. — Джейс такой деятельный... — Я называю это штопор в заднице. — И дядя забормотал ненавязчиво: — Ну, шило в жопе. Шебутной. Не имется. — Да я понял, — в шутку застонал Эйгон. — Я знаю это выражение. Говорил же, мне девятнадцать, а не девять. — Просто двояко звучало. — И когда это стало его волновать? — Если не опошлять все на свете, то можно спокойно себе жить. — Но ты, кстати, соврал. — Он сполна насладился смущенной реакцией Эйгона. — Тебе только будет. Скоро. Дядя все-таки не поленился и уточнил у мамы, сколько ему лет. Зря Эйгон подозревал его в плохих способностях в математике и в остальном… Даже разведал про грядущий день рождения. — Я пытаюсь привыкнуть к новой цифре за несколько месяцев до дня рождения. Зачем эти условности. Ты так не делаешь? — Не-а. Я не успеваю сообразить, как наступает этот дурацкий день, в который тебя все очень вдруг любят. — Прозвучало довольно грустно, даже под слоями ироничного тона. — Я после тридцати вообще не отслеживаю. Ну, два года, пять лет прибавится, какая разница. — Я пока еще считаю. Думаю, это хороший день. — Дядя выразил заинтересованность быстрым взглядом на него и Эйгон продолжил: — Можно отвлечься и вспомнить, какой путь ты прошел. Раньше вообще было здорово: на чей-то день рождения мы приезжали сюда с Драконьего камня, брали кузин еще... И шли в один ресторан на Божьих воротах. Такая традиция маленькой семьи. Не то же самое, что огромные застолья… с вами. После смерти дедушки все части семьи разбрелись по своим норкам; наружу вылезли старые обиды, и они, даже скрипя зубами для снятия напряжения, не могли собираться в одном помещении. Это дядя Эйгон знал и задал вопрос про другое. — А потом что случилось с вашей традицией? — Наверное, дядя и так понял секундой позже, потому что стыдливо поджал губы и расширил глаза. — Потом все силы уходили на Люка. И, к счастью, старания не прошли даром. Но к тому времени, как он смог ходить, мы уже забыли, как было раньше. — Это все печально, конечно, — заключил дядя. Почесал щеку, ожидая, пока вырубится ноутбук, и зачем-то развернулся к нему. Эйгон тут же выпалил: — Я доем? Такого вопроса дядя Эгг не ожидал, но не растерялся. Прищурился ехидно и подался чуть вперед. — А это вписывается в твой калораж? — Ага, — беззаботно ответил Эйгон и, приняв это за «да», схватил тарелку и поспешно поднялся. — Но я никогда не считал калории. — Ну или как там… твоя эта тарелка эзотерическая. — Все влезает на мою тарелку, дядя, не переживай. Отчего-то его снова непреодолимо потянуло в свою комнату, в норку, с добытой пищей. С пищей для размышлений тоже. Как бы ему ни хотелось узнать, что произошло бы дальше, странные опасения были выше любопытства. Он не представлял, как себя вести — сидя рядом с дядей и дыша так близко к его лицу без должного предлога, то есть с выключенным ноутбуком. Как назло, телевизор в этот раз тоже не работал. И лучшее, что он придумал — схватить сырники из тофу, как самый оголтелый борец за права животных быть несъеденными, и убежать. Может, дядя все же стал вести себя иначе после того казуса, просто не так явно для Эйгона. Пока не довелось посидеть рядом. И многое стало куда более очевидным… Эйгон и сам себя бессовестно обманывал, думая, что в нем ничего не поменялось.

***

«Вряд ли они согласятся…» «Мы определенно согласны!» Драма в двух актах. Горе на его голову. — Ни в коем случае. — Ты же сам предложил, — возмутилась Дейнейра, нагоняя его и опережая на повороте, чтобы требовательно заглянуть в лицо. — Так я формально. Для очистки совести. — Послушай, друг, — с другого уха, будто крошечный Неведомый на плече, вкрадчиво заговорил Геймон, — твоя совесть никогда не будет чиста, если ты не позволишь нам потусить с твоим дядей. — Это не вип-билеты на вечеринку с моим дядей. — Сегодня был день, когда они решили пойти в университетскую столовую вместо кафе, и Эйгон как никогда был рад шумному скоплению людей. Он быстрым шагом направился к витринам, желая затеряться, но Геймон с Дейнейрой не отставали. — Это корпоративный выезд на природу. Совершенно неинтересный. И дядя Эгг почему-то счел хорошей идеей предложить ему и его друзьям присоединиться. Эйгон эту идею хорошей не счел и подумал, что Геймон и Дейнейра с ним согласятся, но честно пообещал спросить. Спросил… — С каких пор такие мероприятия попадают в категорию неинтересных? — без претензии поинтересовалась Дейнейра, уже, кажется, унесясь мыслями в осенний лес к ароматам шашлыка. — Мы вообще-то никуда не вписываемся, забыли? — Это суровая реальность, а не наш выбор. — В этом Геймон был прав. — Мы чо теперь, будем всех шугаться? Они окружили его с двух сторон и шутливо приперали подносами, двигая их по линии. Эйгон не особо соображал, что выбирал для обеда, срочно в голове прикидывая все плюсы и минусы этой поездки, потому что знал — уже не отвертится. — Вы там никого не знаете. — Поверь, я там знаю всех, — самодовольно заявила Дейнейра. — Там все такие же несчастные и замученные, как и мы после пар физры. В общепит не от хорошей жизни идут. Геймон с улыбкой стукнул ее по плечу, прежде чем они опустили подносы на стол. — К тому же это не какая-то сомнительная компания, — мечтательно вздохнул Геймон. Тоже унесся мыслями очень далеко отсюда. — А под присмотром взрослых даже. — Да. Очень взрослых и очень горячих. — Только при дяде такого не говори, — шутки ради, но предельно серьезным тоном предупредил Эйгон. — Брат у меня тоже красивый. — А вот возможность провести время с Джейсом уже соблазняла его самого. — Но он уже занят. Наверное. В последнее время Эйгон чаще обычного начал думать об этом, всему виной были слова дяди о Кригане. Дядя мог ошибаться, а Эйгону было бы интересно узнать, с кем брат разделяет жизнь. Но его в такие вещи никогда не посвящали. И он одновременно хотел и опасался услышать что-нибудь на этом выезде. Дейнейра, не дожевав, пробубнила: — Да про брата понятно. Задумчивый Эйгон уже несколько секунд как смотрел сквозь Дейнейру, прежде чем уточнил: — Откуда? Она помотала двумя растопыренными пальцами перед своими глазами. — Так я ж не слепая. Вижу, что ген красоты у вас в крови. — И смешливым взглядом окинула Геймона, сидящего рядом с ним. — По тебе. — Перестань, а то он сейчас засмущается. — Геймон коротко заглянул в его лицо и горестно вздохнул. — Если сообразит. Но Эйгон понял Дейнейру, пусть и не сразу. Решил сначала, что она про дядю, хотя Эйгон подробно объяснял, как устроено их большое, ветвистое семейное древо. Так что «гены красоты» у дяди Эгга и Джейса, можно сказать, были разные. — Я понял, — буркнул Эйгон. Когда они замолчали и принялись за еду, столовая не умолкала не на миг. Между рядов бесконечно шныряли студенты, ища куда бы приткнуться — их большой стол, почти весь свободный, не примечали, — гремели посудой, смеялись и гудели сплетнями и жалобами на преподов. После очередной прошедшей безликой фигуры Геймон заметно скис. Эйгон оглянулся и выцепил взглядом спину Гарета Лонга. Геймон начал говорить не сразу. — У меня есть смутные подозрения… — Смутные? Да мудак он. Дейнейра не могла присутствовать на их занятиях и видеть все очевидные придирки мистера Лонга к Геймону, но красочными пересказами произошедшего снабжалась регулярно. Впрочем, уже довольно давно Геймон не рассказывал ей ничего нового и вообще не поднимал эту тему. — Смутные сомнения, что Пек гомофоб. — И латентный, — с набитым ртом добавила Дейнейра. Но тут Геймон встал на его защиту. Или любого другого. — Не все гомофобы — латентные. Эти люди просто обижены жизнью. Дейнейра была известной любительницей навешать ярких ярлыков и кинуть голословные обвинения. Первое досталось от ее дяди Алина, который ценил дисциплину, строгий распорядок и четкое деление на группы всевозможных явлений. Второе, Эйгон предполагал, — в качестве акта бунтарства, так давая себе хотя бы в этом свободу. Говорила прежде, чем подумать. Хотя бы о последствиях таких слов. И как раз Геймон, тот, кто любил сделать так же, но в шутку, напоминал ей, что всегда существует что-то между. Эйгон прислушивался тоже, но от этого сердце не болело меньше, когда он видел, что иногда Геймон слишком сильно зарывается в это «между». Пытается отыскать оправдания для своих обидчиков. Раньше он, конечно, искал причины в себе, но теперь копался в личных драмах людей. Эйгон не считал, что те оправдывают скотское поведение. Иногда ты просто мудак. Как когда думаешь, что можешь запросто прервать беседу и свернуть по своим делам. Или прикрываешь складом характера свою необязательную жестокость. Дейнейра допила сок, вынула трубочку и назидательно помахала ею в их сторону. — А все обидки от чего? От ограничений. Запретов на самовыражения и проявление сексуальности. Геймон поежился. Он ведь серьезно говорил, пока Дейнейра театрально выступала. Не сказать, что она не верила в то, что говорила, но порой присутствовали ее речах натянутость и кривляние. Просто манера. Но в данный момент это напрягло Геймона сильнее обычного. Как правило, он легко сносил все хлесткие словесные удары, а вот физические бы вряд ли вынес — слишком уж тонким и нежным выглядел. — Кажется, ему кто-то рассказал, в какой семье я вырос. Он отпускает разные шуточки... Не все поймут. Но я понимаю. — А в какой семье ты вырос? — Дейнейра вскинула бровь. — В семье проститутки и порно-актера? — Не все лисенийцы порно-актеры, — Геймон закатил глаза. — И нет. Я про другую семью. Про двух мам... — Мне кажется, что большая часть гомофобов просто глупые. — Эйгон, не поднимая головы, перевел взгляд с тарелки на нервно переплетенные пальцы Геймона на столе. — Просто цепляются за объекты всеобщей ненависти. — За толпой идут, — согласилась Дейнейра. — Латентные бараны, получается. — Ты же знаешь, что твоя семья — самая обычная. Гарету тебя не достать. — Я-то знаю, — вздохнул Геймон. — Но он не отстанет. Еще похуже что-нибудь придумает. — Его пальцы наконец расцепились, он взял вилку и разровнял свое пюре. — Но не настолько хуже, чтобы у меня были доказательства. Я думаю, — он поднял глаза на Эйгона, — притворюсь, что меня это задевает, пусть порадуется. — Еще чего! — Дейнейра стукнула по столу. — А пососать ему не завернуть? Ты ему кто? Шут? Мальчик для битья? Пусть найдет другие способы себя удовлетворять. — Может быть, и мальчик… Все-таки Эйгон потянулся к запястью Геймона, чтобы тронуть в утешительном жесте, а затем упрямо покачал головой. «Это не так» и еще много других слов Эйгон не произнес, но надеялся, что в глазах все можно прочесть. Геймон с первого дня научился с ним молчать, а значит, и сейчас понимал этот особенный язык. Ведь мимика у Эйгона была не слишком подвижной. Зато у Геймона была. И зачастую его лицо лучилось весельем, задором, лишь изредка растерянностью и сомнением. Эйгон прежде не видел друга заплаканным, так что в тот день, когда пропустил физкультуру, оторопел на месте, найдя его в раздевалке — еще в форме, с мокрым лицом и растрепанными волосами. Последние из их группы покидали комнату, не обращая внимания. Дейнейра стояла возле него и гладила по плечу. — Что… случилось? — Лонг случился. Этот мудак перешел все границы. — Прямо все? — уточнил Эйгон, отставляя сумку в сторону и приближаясь. Дейнейра, которая любила преувеличить, смерила его укоризненным взглядом. — Он сказал, что две бабы вырастили бабу, и если Геймон еще дольше провисит на канате, то сможет кончить, не трогая себя. Эйгон не упустил случая вернуть ей ее же взгляд. — Не мог он так сказать. — Я самую малость упростила его сложные конструкции, за которые его не притянуть к ответственности. — Дейнейра пожала плечами, совершенно не стыдясь своей вольной трактовки. Эйгон на корточки около Геймона. И тот сиплым голосом поведал настоящую причину слез: — Я упал с каната. Было больно. — Эйгон оглядел его: форма была в пыли и чужих волосах, прочих мелких частичках. Геймон действительно приложился об пол всем телом. — Руки не выдержали. Лонг говорил лезть вверх, иначе незачет. Ну и да, он пошутил про… то, что Дейнейра сказала. — Ты заплакал при нем? Ему по щиколотке тут же прилетело от Дейнейры, Эйгон даже не возмутился, потому что и так знал, как прозвучал. Но это было важно для дела. Для какого-то его личного дела, наверное, и не стоило в это впутывать того, кого Эйгон называл другом. Гарет Лонг все равно не отстанет, неважно, заплакал ли Геймон при нем или нет. Показал ли эмоции. Хищник выбрал жертву, и Геймон не виноват в том, что его сочли за добычу. И не было никого рядом, чтобы защитить его. У Эйгона был Виз. Эйгон занимался их общим благополучием, а брат, можно сказать, заведовал сферой безопасности. Эйгон всегда считал, что они были одинаковой окраски — яркой и отталкивающей. Вот только Визерис обратил это в свою пользу, чтобы отпугивать хищников, а Эйгону никогда не было дела. Его и так сторонились. А если все-таки лезли, Визерис дрался за них обоих. — Нет. Потом, — ответил Геймон. Глаза его снова наполнились слезами. Резко появились и резко пропали под подбородком, скатившись по раскрасневшимся щекам. Ему так сильно захотелось вступиться за Геймона. До бессильных слез. Но что он мог предложить? Эйгон не дерется. Эйгон не перечит старшим. Эйгон не умеет красноречиво и едко выражаться, чтобы притом «нельзя было притянуть». И Эйгону никогда не стать ничьим защитником: он для этого слишком слаб, любые попытки будут выглядеть смешно. Так что он просто огладил коленку Геймона, за которую все это время слабо держался. Геймон утер слезы, и только сейчас ему по-настоящему открылось, каким Геймон был… крошечным. Перед ним, тем, кто давно закончил школу и уже год успел поработать, пусть и на собственного отца, кого слова окружающих не трогали с ранних лет, потому что не имели смысла, сидел заплаканный семнадцатилетка. И за него, наверное, не стоило бить лица, ему просто нужно было утешение. Такой язык его устроит? — Где болит? — спросил Эйгон, ощущая себя полным дураком. Геймон раскрыл губы и они тут же, против его воли, изогнулись в улыбке. Он засмеялся коротко и глухо, вздохнул забитым носом. — Задницу ушиб капец. — Минус копчик. — Дейнейра вторила его нервному веселью. Они оба, и Геймон, и Эсси, которая слишком рано стала мамой, по сути являлись детьми. Может, Сильвенна и была слишком требовательной и непреклонной, где-то жестко ограничивая выбор, но хотелось верить, что лишь из искренней к ним любви. Таких, как они, нужно было лишь сильно-сильно любить. Их всех нужно было.

***

Вечером, после встреченной прям на пороге шутки, Эйгон сразу предупредил дядю, что вот сегодня «действительно не в духе». Хотя он не был зол — его редко захлестывала ярость, а ударить все еще хотелось Гарета лишь по той причине, что этот язык понимало большинство людей со скверным характером, на этом языке можно было говорить бесконечно и достигать самых высоких результатов. А Эйгон даже высокий валирийский знал лучше, чем его. — А что случилось? Дядя тут же оставил свои дела и осторожно приблизился, опасаясь, наверное, оказаться под острыми зубцами вилки, которая насквозь проходила через мягкую брокколи. — Скажи… — Эйгон без особой цели раздвинул на тарелке зеленые соцветия, оставив пустое место по середине. — Тебе приходилось защищать своих друзей… в юности? — В могилу меня уже сослал? — цокнул дядя. — Ну, ты прав, конечно, я сейчас как-то мало с кем… В общем, в школе мы всегда были горой друг за друга. Чуть что, стрелки назначали. И там уж разбирались, кто истинно грязноротый, а кто просто позер. В универе повзрослели, уже не махали кулаками. — Он карикатурно погрустнел: — Ведь теперь за это, к сожалению, грозила ответственность. — А потом приблизился, чтобы пробубнеть: — Ладно, я шучу. Бить людей плохо. Не делай так. Эйгон, вжимающий голову в плечи, вскинулся и сузил глаза. — Ага, я же это очень люблю. Пальцы дяди Эгга мягко затарабанили по краю столешницы, в который он упер вытянутые руки. — Слушай, ну, защищать по-разному можно. Да, Эйгон уже думал об этом, только не знал, как оценить свою полезность таким эфемерным вложением — интересом и словесным утешением. Все-таки разбитый нос обидчика — это довольно понятная валюта, ее можно сосчитать. Визерис многие носы разбивал по малолетству. И даже залеченные носы или царапины можно сосчитать — Эйгон маленькому Визу не один десяток залечил. — Меня вот Хелейна, хоть я и не заслужил, защищает. Своим огромным всепрощающим сердцем. — Эйгон узнал что-то родное в голосе дяди. Эту нервозность, как когда чувствуешь себя полным дураком, произнося нелепости. — И бред моей матери не поддерживает, чем тоже очень помогает. И ты вот… — он наигранно надул губы, — пиво у меня отобрал. — Я же не… — Шучу. Я взрослый человек, это было мое решение. — Эйгон сумел не подать виду, когда дядя машинально накрыл его руку своей. Дядя почти сразу с шепотом «Ой» убрал ладонь. — Одним словом можно и от суицида спасти. Это как плечо подставить, но слово. Слово, племянник, вообще, штука мощная, — дядя Эгг закончил мечтательно и возвел глаза вверх. — Да, наверное. — Или вот взять меня. Освободил Хелейну — на бумаге хотя бы. И самоотверженно защитил своих детей, ограничив себя в их жизни. — Это неправда, ты же понимаешь. — Дядя Эгг раздраженно закивал, не желая слушать. К счастью, Эйгон и не любил много разглагольствовать. — Им нужен отец. Особенно такой, как ты. Всем нужен. — Понимаю. Но понять, — дядя коснулся пальцем виска, — и сделать частью своего мышления — разные вещи. Между ними целый Королевский тракт. Эйгон согласно кивнул, но его мысли уже двигались в другом направлении: он думал, что нужно написать Геймону, созвониться с Визом, отписаться маме и… — Кстати, дядя Эгг... — Какой «такой»? — Дядя пытливо уставился на него, склонив голову, как какая-то дурная птичка. Эйгон недоуменно захлопал глазами. — Ты сказал, что моим детям нужен отец, особенно такой, как я. Откуда ж ему было помнить, что он там имел в виду несколько секунд назад? И знать. Эйгон рядом с дядей вечно говорил и делал что-то гораздо раньше, чем осмысливал. Может, подумал в тот момент, что теперь, когда дядя не пьет… В его глазах меньше грусти. В его смехе больше искренности. Его умения в готовке — хорошее качество для отца. И присущая всем на свете, даже взрослым, неуверенность в своих силах сблизит его с детьми, которым предстоит набивать шишки покрупнее. То, что мама у него была требовательная, не помешало ему вырасти жизнерадостным и непосредственным. То, что он все же смог выйти из тени дедушкиного наследия и создать что-то свое — дорогого стоило. Его терпение, труд, сила воли и целеустремленность вопреки страху сейчас позволяют ему обеспечивать своих детей самым лучшим — от еды до игрушек — и эти же качества подадут им пример. С «силы воли» дядя Эгг точно бы засмеялся. Но Эйгон все-таки верил, что алкоголики бывают бывшими. А может, Эйгон имел в виду, что искрящаяся в синеве его глаз увлеченность чем-то и богатая фантазия на клички для питомцев позволят Джейхейре, Джейхейрису и Мейлору вырасти самыми счастливыми детьми. Прожевав самую большую брокколи, которую только смог засунуть в рот, Эйгон ответил лишь: — Не многие родители соглашаются на покупку собаки. — Я еще не решил точно. Эйгон пожал плечами, проглотил последний ломтик картошки и повернулся к раковине. Ощущение, что дядя сверлит его затылок, пытаясь пробраться внутрь и прочесть все сокровенное, не покидало до самого конца. Дядя сшиб его с ног своим вопросом. И сбил с мысли. Так что Эйгон вспомнил о ней, когда услышал, как дядя поднимается по лестнице. — Геймон и Дейнейра согласны кстати. — На что? А-а, — дядя Эйгон расплылся в улыбке. И затем пристукнул по поручню. — Вот это разговор! Свежая кровь в тусовке. — Он снова увлекся юмористическим парадом, проносящимся в его голове с завидной регулярностью. — Кто они у тебя там? Будущий юрист и политолог? Ну, ясно, к нам придут работать. Пусть налаживают связи.