Руками не трогать!

В день его рождения, в самый ранний час — Эйгон не спал, но все же — дядя с шумом вломился в комнату.

— Извини, но на сегодня правило отменяется. Я без стука. — И внес в комнату охапку воздушных шаров. Никак опять забыл, сколько ему лет. — Я не знаю, что дарить взрослым племянникам… А вкусу Джейса не доверяю, так что пошел по базе. — По базе детского сада? — Эйгон постарался сдержать лицо, так полюбившееся дяде, называемое им «смурное». А затем начал подниматься с постели, осоловело хлопая глазами. Пестрота, окружившая его, спутывала в тугой клубок все чувства, на которые он сейчас был способен. И в которых и без того не мог разобраться. — Черт, как ты узнал про костюм клоуна! — Дядя Эгг поднес три сложенных пальца к ладони, имитируя письмо. — Сценку вычеркиваем. Ростовых кукол тоже. — Закончив дурачиться, вручил ему небольшой букет из темно-бордовых роз, просто перевязанных атласной лентой. — Не осуждай. Просто для торжественности. Знаю, ты к цветам равнодушен, но это розы, они быстро увянут. Выкинешь совсем скоро. — Откуда знаешь? — Виз подсказал. — Ты общался с Визерисом? — Ну, как обща-ался, — хохотнул дядя, закатив глаза. — Черканул пару строк. «Какие Эйгон любит цветы?» А он такой: ни-ка-кие. Подстава бля, — руки в возмущении взметнулись в воздух и затем хлестко приземлились на бедра, обтянутые джинсой. — Цветы красивые. И шары. Спасибо, — и сам собой голос дрогнул, чтобы провалиться, как в зефире, на сладком: — дядя. — Ага. Ему пришлось вернутся за шариками, что остались в начале комнаты, ведь эту связку дяде непременно понадобилось вручить прямо в руки. Эйгон поддержал их какое-то время, а потом точно так же отпустил вверх. К потолку, свободно болтаться. — Ну, счастья, здоровья, всех благ там. Учебы успешной. И чтоб девушки только по согласию мацали. — Он погрозил пальцем. — И ты по согласию тоже… это самое. — Слушаюсь, — заторможенно проговорил Эйгон, потому что невольно следил за движениями дядиных неугомонных рук. Он был уверен, что, спустя то время, которое они провели вместе, без лишних церемоний посвящения в чужие «потемки» начав понимать друг друга, дядя не станет настаивать. Но его не хотелось обижать. Родители и братья привыкли и пытались как могли уважать его брезгливость (не Эйгон ее так прозвал), Визерис мог делать с его бренным туловищем, что вздумается, а вот дядя… Он так старался ради него. Так что, когда тот встал напротив и подбадривающе сжал за плечи, Эйгон потянулся рукой к чужой лопатке и настоял на объятиях. Наверное, это было правильное завершение. И дядя Эйгон был рад получить что-то на привычном для себя языке — языке телесности и оголтелой непринужденности. Сердце у Эйгона все чаще в его присутствии оглушительно отбивало ритм о ребра, но сейчас внутри царил покой. Даже несмотря на то, что сразу по пробуждению, вот так спонтанно пришлось коснуться чужого тепла. От дяди пахло приглушенной, вчерашней чистотой, утренним волнением и специфическим запахом срезанных цветов. Он притерся подбородком в плечо Эйгона и постоял так некоторое время. Пока Эйгон не скользнул рукой вниз, ненавязчиво напоминая, что ничто не вечно. И бесстыдно довольный дядя Эгг оставил его наедине со своими мыслями и с блеклой улыбкой, играющей на сухих губах. Визерис поздравил следующим — по видеосвязи. Долго вопил поздравительную песню мимо нот — нарочно, потом просто кричал пожелания так, что в ушах звенело. Даже подобие танца подарил. Обнял телефон по традиции: они иногда проводили летние каникулы раздельно, Эйгон оставался на Драконьем Камне, Виз уезжал к тете Джейн, вот и придумали. А потом брат поспешно отключился, когда Эйгон намекнул, что пора собираться на пары. Обычный день, все те же обязанности. И нехватка детского, восторженного взгляда, когда мир еще виделся цветным и громким. Громче Визериса и дяди Эйгона вместе взятых. Геймон и Дейнейра встречали его у входа со строгим — с одной лишь надписью курсивом — бенто и свечкой. Настояли, чтобы Эйгон обязательно загадал желание и задул вот прямо сейчас. Мол, без такого обряда и день рождения — ненастоящий. Мысли не хотели четко формулироваться, растасканные на кусочки толпой шумных студентов вокруг. Эйгон подумал о семье, об их улыбках на здоровых лицах и о себе среди этого счастья — и задул свечку. Дело было не в километрах между ними сегодня, нет, он так загадал никогда не разлучаться с близкими на ином, душевном уровне. И, может, еще один раз собраться по-настоящему за столом. День, как и обещал, вышел самым обычным, но со сладкой посыпкой от знания, что в огромном здании университета еще целых два человека отмечают маленький праздник твоего рождения. Или их было чуть больше. Его поздравили даже одногруппники Дейнейры — из тех, с кем он познакомился в тот поражающий воображение и желудочно-кишечный тракт вечер. В один из перерывов позвонила мама, папа на заднем фоне поддакивал всем пожеланиям. Братья написали длинные сообщения в мессенджер. В дополнение удачно совпало окно с Дейнейрой. В кофейне Дейнейра во всеуслышание заявила об этом особенном дне, и Эйгону предложили выбрать любой напиток бесплатно. Напиток, не кофе, так что Эйгон взял для Геймона его любимый милкшейк. Вечером дядя вел себя до странного спокойно. Даже не завалил весь дом шариками, аниматоров с циркачами не позвал. Ладно, Эйгон, конечно, от искрящихся, как шампанское, благодарности и тихой радости представлял разные карикатурные картины, но если серьезно… Это ведь тот самый дядя, который стремился отмечать любое мало-мальски значимое событие. И этот дядя коротко поздоровался, встретив его в прихожей, когда двигался из ванной, спросил дежурно о прошедшем дне. А затем поднялся наверх и больше не спустился. Не сел за прохождение своей игры или за рабочую почту. Эйгону сделалось не по себе от трапезы одиночестве: он тоскливо ковырял бенто и все прислушивался к звукам, надеясь уловить, как дядя выходит из комнаты. Отвык он от такой тишины. Именно в этот обычный-необычный день неизменные части его повседневности куда-то испарились. Так казалось. До того момента, как дверь дядиной спальни не открылась и не захлопнулась со всего размаху. Он торопливо и шумно зашагал по лестнице и, в несколько секунд преодолев ее, оказался рядом. Предстал в бежевом костюме: под пиджаком виднелся жилет, под ним — ничего; подвеска с золотым драконом касалась солнечного сплетения. Волосы были зачесаны назад, легкая небритость осталась на месте. Дядя Эгг молчал, привычным жестом опершись на столешницу, загадочно улыбался и наблюдал, как Эйгон жует. — А ты куда? — А мы куда, — дядя подмигнул, прищелкнув языком. — Одевайся, едем за рассадой. — Чего? — Шучу. Будем отмечать дэрэ одного очень занудного молодого человека. — Голос его сделался карикатурно жалостливым: — Такой маленький, а уже душнила. — О, у тебя тоже сегодня день рождения? — Ха-ха. Пожалуйста, вот бы они поехали в их с Джейсом ресторан! Такой вариант был логичным и единственно желанным. Он мог застать там брата. И вообще: место ведь красивое и приятное, каким бы ни хотело казаться вычурным и недоступным. Эйгона уже давно привязали к нему ассоциации с днем прилета, с окутывающим после уличной зябкости теплом и ужином за дядин счет. — В ваш ресторан? — Ага. Вот и все, Эйгона купили. — Я угощаю? — Ерунду не неси. Это оказалось в разы приятнее, чем бесплатный напиток в кафе, — а ведь днем Эйгон думал, что это предел радостных событий на сегодня. Только что невзрачный вкус бенто на языке растворился сладостью от предвкушения вечера в компании дяди, одетого в такой потрясающий костюм. Но это не заслуга костюма — на нем все смотрелось выгодно. Невольно Эйгон вспомнил, во что был одет в первый поход в «Драконье логово», мельком глянул на свою рубашку сейчас, и им завладело странное желание нарядиться тоже. Даром что нарядных вещей в его гардеробе отродясь не было. Хорошо дяде с его привлекательным лицом и телом — он тогда даже в толстовке легко вписывался в пространство с мирийскими коврами и бархатно-красными стенами. Эйгону перемены не нравились. Что работает принято не трогать; и его гардероб из черно-серых свитеров и темных клетчатых рубашек был практичен и привычен, удовлетворяя всего его потребности. Иногда Визерис хитрецой выманивал его в торговый центр под предлогом того, что ему самому нужны обновки, а потом как бы невзначай предлагал примерить. Конечно, Эйгон брата сразу прочитывал: ему, простому как пять медяков и искреннему во всех проявлениях, искусство тонкого обмана давалось плохо. Но было кое-что, что Эйгону однажды по-настоящему приглянулось. Отчего-то... Какая-то современная интерпретация моды времен процветания Валирии. Можно сказать, фото-репродукция фрески со стен разрушенных храмов. Только объемная и осязаемая. Ничего особенного в покрое ее не было — ему продали идею и атмосферу, и Эйгон даже не чувствовал себя дураком. Хотя и глупо было тратиться на такую завышенную по цене вещь, как будто бы был шанс однажды куда-то ее надеть. Но после уже совершенной покупки был некий стимул. Только вот на ближайшее праздничное мероприятие — выпускной — его запихнули в классический костюм, и блуза так и осталась лежать забытая. И зачем-то оказалась в его чемодане перед отъездом. И сейчас смотрела так тоскливо с полки, подмигивая своими мелкими витками вышивки на груди. Вышивка стелились по воротнику, квадратом на груди, по манжетам, навевая мысли о извивающихся тонких драконьих телах. Но лишь отражала размеры и тщедушность единственных выживших потомков древних существ — фригольдских ящериц. Их могучие предки не могли не завораживать, но только лишь со страниц энциклопедий: Эйгон был бы счастлив никогда больше не увидеть драконов, с силой которых когда-то должны были считаться самые могущественные армии и выдающиеся флоты. Одно дыхание — и мог наступить закат целой империи. И в конечном итоге это дыхание было обращено на собственное государство валирийцев... Эйгон слышать не хотел о попытках ученых возродить драконов, абсолютно жестокая идея зазнавшихся умов. И те манекены, разодетые в вещи из «драконьей» коллекции, напоминали о том, о чем никогда и ни за что не стоило забывать. Даже его предки, рожденные с даром управлять дикими своенравными созданиями, не сумели с ними совладать. К блузе нашлись брюки в тон, и Эйгон долго присматривался к своей талии, благодаря заправленной одежде теперь четко очерченной. Слишком непривычно, но если следуешь новой идее, следуй ей во всем, никаких половинчатых попыток. Рубашку следует заправить и точка — звучало в голове голосом Визериса. И с решимостью человека, которому, к счастью, предстояло пройти через это лишь раз в жизни, он направился к выходу. В первое свое беззвучное появление Эйгон увидел дядю внизу, лениво листающего что-то в телефоне. После того, как собрался с мыслями, юркнув за угол обратно, и начал наконец путь вниз, дядина голова показалась уже из-за дверцы холодильника. И горлышко бутылки замерло у влажно блестящих губ. На лице дяди Эгга застыла каменная маска, так несвойственная его выразительному лицу. Либо это выглядело очень плохо, либо крайне хорошо. Действительно, в этот раз все так просто. Одно из двух — и никаких Геймоновских «между». Лимонад был небрежно отставлен — на него даже не взглянули. Эйгон повел плечом в попытке смахнуть налипшее смущение из-за пристального внимания. — Ты подготовился, — впечатленно выдохнул дядя. — Нет. Это просто… Завалялась на случай какого-нибудь торжества. — Ложь! Валялась бы там блуза до следующего пришествия Валирийского рока. — Или что-то вроде него. Чужая рука потянулась вперед. В груди тугой пленкой стянуло легкие и выпущенный невовремя воздух встал в глотке. До самого момента, как дядя Эгг не коснулся защипов в форме чешуи на груди, не провел пальцами, по-детски впечатленный таким декором. А потом юркие пальцы его метнулись к оправе, стянули очки. И внутри все, уже ничем не обтянутое, обвалилось разом, когда он запустил пальцы в волосы и немного взъерошил. Полюбовался на результат, отойдя на шаг, одобрительно закивал самому себе. Очки не вернул. — Ты же говорил, мне идут. — Очень идут, — заверил дядя. — Но если это не твое… Подъезжать на чужой Ауди ради того, чтобы впечатлить — конченая идея. — Я не так говорил... — Но подумал. — Ты не можешь знать, — Эйгон одарил его ответной улыбкой. Дядя и правда не мог заглянуть в его мысли. К счастью: потому что сам Эйгон не всегда понимал, что там творится. И как раз сейчас там было ой как не прибрано. Казалось бы, собственная голова, туда попадает только то, что ты хочешь. Или то, чему позволяешь. Вот только, когда взаимодействуешь с людьми, сквозь тебя транзитом проходят чужие идеи и взгляды, что-то открывая тебе самому, а что-то навсегда захлопывая под замок. Это неизбежно. Эйгон перемены не любил, но уже слишком многим из них позволил случиться, чтобы сейчас отступать. Особенно в подобный день. Появится (не)лишнее приятное воспоминание, даже если в нем будет лишь дядя — очередная перемена в его жизни. Но если повезет, он и с Джейсом увидится. Эйгон верил, что повезет, что мироздание не оставит его в день рождения без близкого человека, который единственный жил поблизости. — Ну, поехали, именинник. — Дядя открыл перед ним входную дверь. Прежде, чем выйти, Эйгон все-таки не удержался и уточнил: — А Джейс там будет? — Будет. И Сара будет. — Что? Почему ты решил, что мне это важно? — Не знаю. Ты так сильно жаждал узнать, встречаются ли они, что я подумал, вдруг претендуешь. — Эйгону не нашлось, чем отбить шутку, он беззвучно вздохнул на дурацкую дядину улыбку. — Так тебе сейчас никто не нравится? Как твоя Эллин? — Дядя Эгг, ты выбрал неудачный момент для такого разговора. — Понял. С момента, как они тронулись, Эйгон все скользил взглядом по нитям вышивки на груди, прослеживал узоры раз за разом. А когда где-то за солнечным сплетением перестало волнительно стискивать, поднял голову — и заподозрил неладное. Точного пути до «Логова» Эйгон не помнил, но был уверен, что стоит тот в самом людном и прибыльном месте, явно не в отдаленном районе. А они все больше и больше удалялись от центра города. Но он молчал, думая — вдруг дяде нужно походя решить какие-то дела. Эйгон был не против покататься. К ресторану они в конце концов подъехали, но совершенно незнакомому. Впрочем, Эйгон поспешно его таковым заклеймил. Вывеска не горела — света вообще внутри не было — но он узнал ее очертания в сумеречных тенях. Курсивом написанное название в воспоминаниях засияло яркими красками, и Эйгон раскрыл рот в удивлении. — Дядя… — Чо расселся? Пошли. — Это же... — Ну так! — Дядя с пышущим довольством на лице закивал. С дрожащей на губах несмелой улыбкой Эйгон непослушными руками дернул за ручку двери. Неспешно обошел машину, чтобы встать перед давно размытым в памяти фасадом. Дядя тоже осматривал двухэтажный особняк, поставив руки на пояс. — А почему свет не горит? — Так это… — Дядя неловко почесал подбородок. — Ресторан не функционирует уже. Но мы-то наше все равно возьмем! — Дядя! Ты серьезно, что ли? — Посмотри в мои честные глаза. Конечно серьезно. Не ссы. Сигналки нет. Здравый смысл должен был остановить Эйгона, но сегодня неизменные части его повседневности — и его самого — куда-то испарились. И совсем неудивительно, что именно рядом с дядей. Этот кого хочешь безрассудством заразит. Или только у Эйгона совершенно не было иммунитета? Недолго думая, Эйгон последовал за светлым пятном в ночи, в царящей тишине вокруг. Изюминка данного заведения была в том, что это на самом деле был бывший жилой дом, который переделали под ресторан. Он стоял на тихой улочке и внутри все по-прежнему дышало каким-то домашним уютом. Теперь он снова стал обычным, неприметным жилищем, но особенным для одного занудного молодого человека, у которого сегодня день рождения. Дверь заскрипела, но не так чтобы убийственно мерзко — как для простаивающего пустого дома. Эйгон собирался оглядеться, моргая и привыкая к полумраку, как глаза вдруг обожгло яркой вспышкой света. И слух порезало хором голосов: «С днем рождения!» Эйгон застыл, вместе с ним и сердце. Взгляд метался, не зная за что ухватиться. Первым из толпы он выхватил мамино лицо, обрамленное светлыми волосами. Рядом с ней лучился улыбкой Визерис. Папа стоял за мамой, Люк всегда возле него. Джейс был тут. И запоздало из-за его спины выглянул Джоффри, с которым Эйгон не виделся дольше всех. Свое тело, разгоряченное и дрожащее внутри, еще не отошедшее от страха быть пойманным за проникновение в частную собственность, Эйгон ощутил в пространстве, лишь когда увидел миловидное лицо, размноженное на два — это кузины Бейла и Рейна. Их лицам уже было положено стереться из воспоминаний — так давно они не виделись, но каждый раз, как Эйгон мысленно возвращался к посиделкам в этом самом ресторане, кузины там всегда были. Еще совсем юные. На летних каникулах они, бывало, приезжали погостить, тогда «старших» становилось значительно больше на квадратный метр. Совсем маленькие Визерис и Эйгон таскались хвостиком за ними по улицам их родного городка, по-дурацки улыбаясь на взрослые шутки, не каждую из которых понимали. Эйгон уже тогда был задумчивым и слегка заторможенным. Но его за это не стыдили, только в шутку прозвали… — Это что, наша маленькая тучка? — Рейна всегда любили сюсюкать с ним больше, чем Бейла. — Такая большая уже, глядите. Тело ощущалось мягкой ватой. Не тучей — облаком, через которое мог просочиться любой из присутствующих, только коснись сильнее обычного. Эйгон бы им это позволил. Но никто из них и не подумал, что тучками так внезапно перестают быть. Бейла и Рейна подошли после того, как мама поцеловала его в макушку, а братья приветственно коснулись один за другим. Эйгон, внутри задыхаясь от счастливой благодарности, не мог поверить, что эти красивые, статные женщины когда-то были его маленькими дурашливыми кузинами. Рейна, по своей привычке, потянулась ущипнуть его за щеку, но ее рука была деликатно перехвачена Бейлой. Бейла с умилением вгляделась в его лицо: — С днем рождения, Эйгош. Когда все расположились за столом, на пару мгновений оставив Эйгона в вакууме, за которым глухо вибрировали громкие голоса, он огляделся. Ресторан ожил: из кухни вышла официантка, уже вынося какое-то блюдо, за ней выглянули два похожих как две капли воды лица; темноволосая барменша бодро вертелась, подготавливая заказы. Эйгон узнавал эти лица. Софиты подсветки засверкали далекими размытыми звездами. Эйгон очнулся будто ото сна. Вспомнил, как попал сюда. Благодаря кому попал. Обернулся на дядю — и тот тоже возник в отдалении поплывшей фигурой. Эйгон понял, что это не зрение подводит. — Ты чего плачешь? — Дядя, стоявший до этого с блаженной улыбкой, усмехнулся, когда Эйгон подошел к нему. — Все ж хорошо. — Да, очень… — Он не смог вытолкнуть языком простое «Спасибо». Хотелось ведь сказать «Спасибоспасибоспасибо», но на это не хватило бы воздуха в груди. И времени. Дядя подозрительно близко стоял у выхода. — Я сделал, что смог, но район тихий, соседи отвыкли уже, так что сильно не шумите... — Что? Ты не останешься? — Э, нет, — бодро отмахнулся дядя. Эйгону хотелось бы увидеть в его глазах небольшое разочарование из-за упущенного вечера. — Я ж говорил, у меня мастер-класс, тим-билдинг и прочая херня. — Разве сегодня? — Ага, — бодро кивнул дядя. — Веселись. — Он щелкнул в воздухе пальцами, видимо, что-то вспомнив. — А, насчет сырных блюд. Я попросил сделать порции с неактивными дрожжами. Ну, знаешь, я погуглил, эти… вкусные вроде. Веганы едят вместо сыра. Алло, веганы. Да-да, дрожжи. — Дядя… Эйгон не успел по своей новой привычке закатить глаза, зажмурился от неожиданности, когда дядя вдруг сделал резкий выпад вперед. Ухо обожгло горячим дыханием: — С днем рождения, Эйгон. И прежде, чем он успел произнести хоть слово, дядина фигура в светлом костюме юркнула за дверь. И стальная ручка после чужого касания знакомо заскрипела. Прям как у них дома, на Драконьем Камне.

***

Возможность снова видеть родные, пусть и повзрослевшие и постаревшие, лица в интерьере тоже изменившемся наполняла сердце Эйгона обжигающим теплом. Почти ранило. Но он не стал зацикливаться на том, что старое и привычное, по чему тосковать еще слишком рано в его возрасте, никогда не вернется. Удивляло то, что смех Визериса, пусть он регулярно слышал его по видеосвязи, вживую звучал совсем иначе. Эйгон отвык и от этой энергии и искр, летящих от брата во все стороны. Эйгон подзабыл. Но что хорошо помнилось: Джейс, такой взрослый и серьезный, улыбался той своей детской улыбкой, сидя в окружении мамы и своего отчима, с которым они за годы даже внешне сделались похожими. Джоффри сменил прическу: волосы стали сильно короче. Теперь выглядел солидно — вылитый доктор из какого-нибудь престижной клиники. Эйгон надеялся, что он устроится работать в Королевской Гавани, а не останется в Староместе, который не очень жаловал — а что поделать, там лучший медицинский в стране. Сидящий рядом с Джоффри Люк в кой-то веки довольно улыбался. Эйгон никогда не винил его в отрешенности и сварливости — большая часть телодвижений доставляла ему боль. Может, уже давно фантомную, но Люка нельзя было винить за привязанность к прошлому. Там осталась вся его жизнь. И смерть тоже. В звенящую и по-хорошему переполненную голову пробралась горько-сладкая мысль. В этом шумном гомоне к маминому плечу могла бы припасть уставшая после перелета Висенья. Она бы выросла шабутной, с шилом в одном месте, как Джейс, изобретательной, как Люк, и заумницей — в Джоффри. Была бы вылитая мама, красивая, даже когда уставшая, и невыносимая, когда уставшая, как папа. Но с легким нравом Виза в остальное время. Что от него бы она взяла, Эйгон пока не придумал. Но и малышки Висеньи с ними не случилось... — Солнце, — позвала мама. И сидящие по бокам от него Бейла с Рейной беззлобно прыснули. Но Эйгону хотелось думать, что сейчас он хоть сколько-нибудь походил на солнце. — У нас для тебя есть подарок. Да, не только мы собственной персоной. — Ты, конечно, уже взрослый… — предостерег папа, карикатурно поглядывая на маму, как если бы опасался каждого следующего слова. — Я им не уставал напоминать. Но мое мнение не спрашивали. — Дорогой, давай по сценарию, — подыграла ему мама, выразительно нахмурившись. Поднялась со спрятанными за спиной руками. — В общем, приятная мелочь. Надеюсь, пригодится. Тебе еще пять лет быть в разлуке со своей горячо-о любимой семьей… — Мама любила потянуть звуки, прямо как дядя, Эйгон и не замечал. Ему вручили сверток в пестрой бумаге с бантом. По очертаниям — мягкая игрушка. На поверку — мягкая игрушка-дракончик. Драконами или мягкими игрушками Эйгон никогда не увлекался. Он рассматривал сверкающие чешуйки из текстиля, не совсем понимая, когда ему это «пригодится». — Нажми. — Бейла ткнула его в бок. Пальцы нащупали пластмассовый квадратик внутри плюшевого живота — и из динамика, через плотную ткань зазвучали голоса. Но сначала: неловкие смешки и кашель — кто-то сделал его нарочно. Наверное, Виз. И его же голос зазвучал первым. Был немного искажен, но свойственные брату интонации не спутаешь. Он сказал «Привет, братишка». А потом все присутствующие здесь зазвучали своими «приветами». И запись кончилась. — Мы по тебе очень скучаем… Когда будет грустно или одиноко, — подытожила мама. То есть всегда, подумал Эйгон. И тут же себя одернул: своей версии из лета, которая больше, чем за экзамены, переживала о длительной разлуке с семьей, он бы сейчас не поверил. Их дом на Драконьем Камне, можно сказать, давно опустел, остались мама, папа, Виз и Люк. Но этого тоже было достаточно, и с этим Эйгон очень боялся расставаться. Отъезд тогда виделся удручающим событием. Но вот уже много недель его увлекало много всего интересного, помимо беспросветной тоски, к которой он заранее готовился. И думал, что только на нее и способен. За спиной откашлялись. Эйгону в плечо вцепилась рука Визериса еще до того, как он успел обернуться. На Лукаса, су-шефа из дядиного ресторана, в сопровождении знакомых ему близнецов. — Меня зовут Лукас. А это повара, которые будут сегодня для вас готовить. Эрик и Арик. — Он поочередно развел руки по сторонам, указывая на братьев. Один из них подмигнул Эйгону, и он удрученно помыслил, что так никогда не научится их различать. — Исполним любое ваше пожелание. Но в рамках закона. Приятного вечера. — Это чо, Лукас Лотстон? — в полголоса пропищал Визерис. — Я его смотрел еще когда у него три сотни подписоты было. — Да. Он у дяди Эйгона в ресторане работает. Визерис присвиснул. — А ты говорил, что дядя у нас обычный человек. Нет. Эйгон уже с удовольствием бы взял слова обратно, — если бы Визерис не был тем, кто ни за что не даст забыть. Ничего обычного в дяде Эйгоне не было. — Он еще поет и на гитаре играет. — Звучало как бездарная реклама товаров в магазине на диване. И Эйгон был даже рад, что бездарная: не обо всех сокровищах в жизни нужно было распространяться. Визерис выдохнул: — Я хуею. — Визерис! Брат, смотрящий вслед Лукасу, вряд ли восхитился умениями дяди, а мама не восхитилась его нецензурной лексикой.

***

Когда все вдоволь наелись и наболтались, принявшим чуть больше, чем заслуживало «здоровье Эйгона», понадобилось потанцевать, а зависимым от никотина — скорее подышать свежим воздухом. Эйгон тоже вышел подышать: внутри ресторана стало невыносимо жарко, внутри него вообще пылало в тысячу солнц. Он уже чувствовал, как долго придется восстанавливаться после такого застолья. Постарел. В детстве влегкую переносил шумное веселье и несмолкаемый гомон. Да, в детстве он был другим человеком... До смешного глупая мысль. А ведь хотелось навечно остаться тем ребенком, которым себя помнил. Потому что так все еще оставался шанс получить то, что недодали? Но ведь дядя был прав: взрослым ты сам себя можешь всем обеспечить. От игрушек до безусловной любви. Разве что обниматься с самим собой неудобно. В детстве они обнимались с Визом. В детстве он не представлял себя без брата, в детстве он не смел плакать и жаловаться, в детстве он не знал, что однажды получится радоваться даже после всех трагедий. В детстве не было очевидно, что тогдашнее «сегодня» однажды станет прошлым и со временем померкнет, закутанное в тысячи новых ярких слоев. — Эйгон, — подозвал его Джейс, стоявший у перил в углу террасы, — иди сюда. — Не знаю, как сказать тебе... — Такой взрослый и серьезный Джейс робел, словно перед выходом на конкурсе чтецов в пятнадцать лет. — Ты же знаешь, что я тебя люблю? Дыхание замерло. Звучало как прощание. Но Джейс же не огорошит его неприятной новостью в такой день? — Конечно… — А что я, знаешь? И как Эйгон не распознал специфический звук протеза Люка? Брат приобнял его за плечо, появившись из-за спины. И с несвойственной ему гибкостью наклонился, чтоб заглянуть в лицо. Гибкости Люк лишился не только физической. Гибкость ума, головокружительное любопытство, хотя бы робкий интерес к чему-нибудь. Или один заботливый взгляд в его, Эйгона, сторону. Слишком многое стало Люку неинтересно после аварии. А при свете уличных фонарей лицо его выглядело живым и радостным, таким как раньше, а не с оттенью всего пережитого в потухших глазах. — Знаю. — Послушай меня, братик. — Джейс церемонно откинул докуренную сигарету. Приблизился и накрыл плечо поверх руки Люка, который все не отпускал его. Сжал второе. — Мы не много общаемся в последнее время… Последние годы. — Я все понимаю. — Лучше его дослушай. — Люк покачал головой так, будто ему что-то угрожало. Но то было шутки ради: Джейс давно научился контролю, так недостающему ему в юности. А ведь раньше у Эйгона не было в привычке перебивать, не дослушав мысль. И поспешных выводов он не делал. — Мало общаемся. Это нормально. Я могу быть очень занят, очень невнимателен. Ты это тоже понимаешь, ты всегда понимал... — Джейс улыбнулся крепко стиснутыми губами. — Но я не хочу, чтобы ты из-за этого думал, что мне нет до тебя дела. Или нет времени на тебя. Если что-нибудь тебе понадобится, что угодно… звони мне. Пиши. Приезжай. Хорошо? Деньги, поддержка. Совместный поход в кино. Я найду… время. — В голосе послышались смешки. — Оно сейчас на вес золота, но у меня есть залежи. Правильно дядя Эйгон говорил — в этот день тебя все вдруг любят. Очень интенсивно и обильно. Но Джейс звучал серьезно: это не пустые обещания, они перейдут в следующие дни, отличные от деньрожденного. По крайней мере, мысль, что брат подобрал слова и момент, чтобы такое сказать, будет его согревать. — Я понял, спасибо, — сдержанно улыбнулся Эйгон. — Можно вас обнять? — Это не мы, а ты спрашиваешь? — он усмехнулся. И они переглянулись с Люком. Люк не обнял его полностью, но припал сбоку подбородком к плечу. Джейс уже сжал их обоих в своих объятиях. От него все еще несло сигаретами. Такого запаха брата он не помнил, но такой запах теперь у него был. — Что за шум, а драки нету? — появился на крыльце Джоффри и своим высоким голосом разрезал возникшую на миг тишину. — Сейчас всех разниму. Ой, обниму. — Он накинулся сзади, обхватывая их троих насколько мог. — Разнималка не отросла еще, — буркнул Люк через время. Они втроем засмеялись и использовали это как возможность отпрянуть друг от друга и задышать полной грудью. — Бр-ратишка, я тебя так люблю, — раззадорился Джоффри. — Сейчас сдам эти госы несчастные, как приеду к тебе, как закрутимся в столичной жизни. — Джоффри потрепал его по волосам, погладил декор на рубашке, поскреб ногтем бисер на вышивке. Будто зудело у него на кончиках пальцев. — У меня эти стариковские рожи вот тут сидят, — он ткнул пальцами в горло. — Такова цена знаний, — серьезно изрек Джейс. И, затянувшись новой сигаретой, вскоре отдал ту Люку, который вдруг протянул руку. — А ты думал, в малиннике с молоденькими девочками будешь грызть тысячелетний гранит науки? — Молоденькие девочки мне все же достались, — непринужденно прихвастнул Джоффри. — Одна. Ее зовут Робин. И она может и яичницу пожарить, и осколки из раны вытащить, и от… На его рот легко прилегла ладонь Люка. — Достаточно подробностей. Эйгону еще спать после этого. — Да… А вот с такой, как Робин, не уснешь. — Джоффри, кончай. — О да. — Я сказал- — Он уже большой. — Рот. — Ладно. — Надеюсь, ты с таким же успехом сдашь итоговые, — уже тоном настоящего старшего брата произнес Джейс. — Влегкую, — охотно юркнув под подставленную руку Джейса, ответил Джоффри. — Ага, верю. Ты в пятнадцать лет с такой же уверенностью грозился Эймонду глаз выдавить. И где это все? Джоффри с Джейсом направились внутрь, а Люк остался. В окутавшем их липком налете с именем дяди Эймонда. Эйгон стоял за его спиной, пока он, прохромав к краю крыльца, всматривался в темноту по ту сторону дороги, рассеченную светлячками гирлянд в чужом саду. Стало неловко, Люк, наверное, хотел побыть один. Он очень любил оставаться один после всего, закрывался — чуть что. Чуть боли возобновлялись на погоду или от перенапряжения. Эйгон сделал шаг назад. — Не уходи. — Тебе сейчас очень больно? — дурацкий вопрос, Эйгон просто очень хотел услышать, что-то про хотя бы середину шкалы. Это желание было очень эгоистичным. На его празднике не обязаны быть счастливыми все. И чужую боль пытаться исцелять — тоже дурная привычка. Даже будущий врач Джоффри таким не болел. И Эйгон, чтобы не болеть, чтобы не столкнуться с мыслью о собственной бесполезности, обычно попросту бежал. — Мне сейчас очень хорошо, — вздохнул Люк блаженно. Легче Эйгону не стало. Мыслями он вернулся к прогнозам врачей из прошлого: по всей видимости, Люк уже на той стадии, когда ему назначили наркотики. Но хотя бы ему не было больно. Прямо сейчас, рядом с ним. Это хорошее воспоминание для них обоих. — А можно кое-что спросить о твоих мыслях по поводу… — Давай. Эйгон качнулся с носка на пятку пару раз, обтер руки о брюки. Подошел ближе, чтобы иметь возможность говорить тише. — Как считаешь, мама сможет простить дядю Эйгона? Или помириться с Алисент, например? — Ты это к тому, — Люк повернул на него голову, — что дядь Эйгон организовал этот вечер и растопил мамино сердце? — Думаешь, ради этого? — Нет, — Люк несколько раз замотал головой для убедительности. — Верю, что он от души. Хотя раньше думал, что у Эйгона ее вообще нет… Если мама не стала совсем слепа из-за давней обиды, то она распознает эту искренность. И если не братца для себя, то хотя бы дядю для тебя примет заново. Прозвучало очень воодушевляюще. Эйгон знал, что не зря спросил именно его: Люк всегда был сердцем их компании. Но потом оно разбилось. — А ты? Ты… смог простить Эймонда? — Спроси, простил ли я себя. Мы оба виноваты в той аварии. Просто с последствиями справлялись поодиночке. — Люк притер о перила окурок и запустил его в темноту за пределы крыльца. — Иногда чужое горе нелегко выносить. — Для этого и нужны друзья. Вы же дружили… Эйгон запнулся на последнем слове. Странно было это так называть, когда он знал — все знали, — что между ними было нечто большее. — Иногда дружбе приходит конец раньше положенного, но не значит, что это ошибка. Да, несчастный случай сделал это расставание болезненнее, но мы бы рано или поздно оказались в той точке. — Почему ты так уверен? — Потому что я это проживал, Эйгон. Я там был. — Тон его дал понять, что спорить не стоило. Но у Эйгона сегодня был особенный день. — Но ты не проживал другие события, ты не можешь знать всего. Что, если вы с дядей могли бы вынести общее горе вместе? Эйгон представил, как брат резко поворачивает на него голову и его лицо искажается в ярости и непонимании — но в этот раз не угадал. Люк окинул его задумчиво-уставшим взглядом. — И ты это зачем говоришь? Чтобы я начал сожалеть обо всем случившемся еще больше? Думаешь, людям легче становится, если покопаться в «что если»? Люку было хорошо сегодня, его «завтра» снова будет наполнено борьбой и сожалениями. А Эйгон пытается это отобрать. — Прости. Я просто… хотел бы сам верить. — Ничего. — Люк мазнул пальцами по его щеке. Такой нежности он от брата давно не помнил. — Просто необязательно возвращаться в прошлое и что-то там менять, чтобы ухватиться за настоящее. Мы не в кино, в жизни это все необратимо, к сожалению. Эйгон опустил взгляд на свободные брюки Люка: за ними скрывался протез, который стоил стольких денег, слез и бессонных ночей… Но сегодня это были просто брюки. Удобные, красивые. Очень Люку шли. Стоит ли заглядывать под них, чтобы узнать настоящую цену этого вечера? На задворках памяти проступило такое четкое и живое воспоминание, как будто сверкнуло цветным стеклышком в горске пепла. О том, как они с братом смотрели фильмы лишь вдвоем. Эйгон был совсем маленьким в тот период их жизней, когда Люк еще умел беззаботно смеяться: картинка всегда была мутной. — Так вот откуда в моей голове вечно всплывают сюжеты на все случаи жизни. Брат на это улыбнулся. Прежнего Люка, растворившегося в скрежете металла об асфальт и собственном вопле, уже было не вернуть. Но части его продолжили в ком-то жить. — Может быть, завтра я напишу Эймонду: привет, свозишь в больницу, а то у папы машина сломалась. И реальность слегка вздрогнет и спокойно потечет дальше. Прошлого это не отменит. И упущенное время не вернет. — Все-таки упущенное. Все-таки Люк жалел. И Люк скучал. — Ноги не отрастут, глаза не восстановятся. И ненавистный человек не окажется вдруг добрым незнакомцем… А может, не напишу. Люк переступил с ноги на ногу, огладил бедро. Эйгону стало интересно, как часто он скользит пальцами по металлической гладкости, вылавливая из воспоминаний мягкость кожи? Этой кожи когда-то касался не только он. Не только он потерял свою прежнюю жизнь, потерял Эймонда. Эймонд тоже его потерял. А мама, его бедная, несчастная мама, лишилась шанса когда-либо увидеть сына по-настоящему счастливым. Но Люк выжил — и они могли наблюдать, как он вырос. У Эйгона все еще был его брат. — Дядя для мамы тот самый ненавистный человек? — Как будто бы к Алисент у нее больше претензий… И Эйгона против нас настраивала Алисент. Они же были лучшими подругами. Это больнее. — Если они были подругами,то и Алисент может пойти на примирение первой. — Она в этом плане гораздо упрямее… Закрылась в своем мирке, за пределами которого ей якобы все желают зла. Да, мама тоже не святая, но не монстр, правда где-то посередине. Алисент бы вспомнить хоть что-то хорошее, что их связывает. Мама помнит. — Люк не договорил, Эйгон почувствовал и не перебивал. — Мы с Эймондом не общаемся, но я помню, как нам было хорошо. Очень дорожу этими воспоминаними. Люк с хитрой улыбкой покосился на него, пытаясь вытянуть откровение. — Знаешь, мне думалось, что ничего не будет хорошо, пока мы снова не окажемся в том моменте, где еще не произошло всего плохого. Ведь каждая его мысль когда-то была чужой и опасной. А он все цеплялся за знакомые очертания, боясь никогда не испытать подобного. Но оказалось, даже если полностью повторить декорации, ничего не будет ощущаться как прежде. — И что же? Вот тебе тот же самый момент. Сцена точь-в-точь. Актеры те же. Даже приглашенные звезды Бейла и Рейна. Эйгон горько усмехнулся: — Но ты сказал, мы не в кино. — Ты сказал, что я не могут всего знать. Может, и в кино. Просто жанр особенный. — Трагикомедия? — С элементами бюрократического саспенса, кэмпа и… — изнутри послышалось, как кто-то пьяно голосит, — мюзикла. Его губы изогнула насмешливая улыбка, которая получила шанс на существование лишь благодаря таблеткам. Эйгон помнил другую его улыбку, гораздо шире. А такую не помнил. Но такая теперь у Люка была.