Руками не трогать!

Этим утром Эйгон проснулся — как заново родился. Но это ощущение, конечно, отличалось от того, что было утром после атаки ротавируса. Он проснулся обновленным — и все это без потери жидкости и саднящего неба. Но не сказать, что другим, просто еще одним собой. Которому тоже можно быть. Он посмотрел на экран блокировки и увидел несколько сообщений от братьев — еще одно «С днем рождения» от Джоффри, «Спокойной ночи» от Джейса после сообщения, что всех развез. И около пятнадцати сообщений от Визериса. Это были мемы, которые брат накидал за ночь. Эйгон, то и дело потирая глаза, начал лениво листать картинки. Больше всего его привлек мем про Мейгора Жестокого и его племянника, тезку его брата. Иногда казалось, что Виз выучил историю только благодаря мемам. Эйгон надеялся, что это поможет ему сдать экзамены, потому что брату никогда не давались предметы, которые он не любил. Эйгону с усидчивостью повезло больше. И с дисциплиной. Визерис же летел вперед на голой мотивации — и не летел, когда она пропадала. Так Визерис заявлял право на свободу. «Хоть где-то», говорил он, сетуя на предписанные с пеленок роли, «контролфричество» старых дедов в Совете и сто-балльную систему оценки знаний. На картинке был изображен шаблон, где мужчина идет за руку со своей девушкой, но заглядывается на другую. На лицо главного героя был налеплен портрет Мейгора, на его спутницу — черно-белые, прямиком из исторических книг, рисунки насаженных на кол, на меч, просто растерзанных несчастных. А фото племянника Мейгора, Визериса, было на мимо проходящей девушке. Эйгон знал, что этот мем отсылался отнюдь не к реальным историческим событиям, в которых бедного Визериса замучали до смерти. Слух о том, что Мейгор спал с племянником, был очень популярен и любим интернетом. Над этим не уставали шутить. Так Мейгор, жестокий, непреклонный и со своих портретов до сих пор навевающий ужас, но падкий до мальчишеских ласк, делался сразу совсем не страшным. И всем как-то легче дышалось. Этот слух был неправдив и не всегда уместен. Все-таки самое главное в истории Визериса — это его кровная жертва на алтаре Мейгоровских злодеяний. А прочие вещи оставить для других разговоров. Эти прочие вещи в давние времена практиковались в их семьи очень активно, сейчас было редкостью. Но валирийцы-староверы, живущие обособленно в отдаленных населенных пунктах, до сих пор женились исключительно друг на друге. Остальной мир ни тогда, ни сейчас подобного не понимал, но смирялся. Вспомнился вчерашний разговор с Люком. Он не надеялся, что брат когда-нибудь подтвердит настоящую природу их с Эймондом отношений, но, кажется, он косвенно это сделал. Их никто бы не осудил, учитывая не столь близкую родственную связь. Лишь через дедушку… Две части их семьи странно выглядели, находясь в одном помещении: такие разные по возрасту дяди-племянники-кузины, Алисент, приходящаяся маме мачехой, почти ее ровесница… Семья — это сложно. По выходным дядя обычно бегал, и сейчас было примерно то время. Эйгон умылся и почистил зубы, а потом спустился за водой и заодно намеревался постоять, как дядя, у холодильника — вдруг какая-то истина ему откроется — и придумать, что поесть через несколько часов. Из дядиной ванны послышалась возня, Эйгон удивился, но не так, как когда уловил с кухни, что тот стал полоскать горло. Прокашлялся и, показавшись из-за двери, громко шмыгнул носом. Нос у него был красный, глаза слезились. Он подошел ближе, безмолвно приветствуя, и Эйгон при близком рассмотрении заметил, что кожа уже облазила от частого трения платка или салфетки. — Дядя Эгг, когда ты успел? Чем ты занимался вчера? — Это когда тебя дома не было? — лукаво улыбнулся он. — Да ничем особенным. Так, по дому побегал голышом, потом под дождем холодным рыдал, думая о тебе. — Это ужасно, — улыбнулся Эйгон. — Тебе стоило остаться. Тогда бы все было хорошо. — Сраный вирус схватил. — Он горестно выдохнул и отошел на другую сторону столешницы, видимо, чтобы не дышать рядом с Эйгоном. — Теперь вся подготовка насмарку. А я ведь даже презентацию запилил. — Ты о чем? — Да на мастер-класс… Его рот так и застыл приоткрытым, когда он осознал. А Эйгон даже не успел возмутиться, потому что следом пришла странная радость — от ощущения своей правоты. — Я так и знал! Ты меня обманул. — Дядя Эйгон сокрушенно опустил голову, заболтал ею, как игрушка на торпеде автомобиля. — Так все-таки сегодня это твое мероприятие? Так тебе и надо. За ложь. — Боги видят, я соврал во благо. — Он карикатурно сложил руки в молитве и посмотрел в потолок. А потом снова на него. — Ты же понимаешь, что это был праздник твоей семьи? Мне там не место. И это при учете, что твоя мама меня помиловала. А в ином случае, так вообще… — Но я хотел, чтоб ты там был. Дядя, похоже было, смутился, опустил веки. На губы налипла довольная улыбка. Слегка преувеличенная. Такая, при которой множество морщинок собиралось у его глаз. — Ну, что ж, — пожал он плечами, — не все так просто можно получить. Я вот, к сожалению, не смогу стать мастером для своих несмышленых падаванов. Эйгон подозрительно сощурился. — Тебе же эта затея не нравилась. — Все проходит, дорогой племянник. И это пройдет. И то. Все любят поучать. И получать. Внимание и любовь. А чертила Джейс со своими идеями постоянно меня заражает. Но насчет Кригана я держусь. — Все еще ревнуешь? — Нихера подобного, — дядя шутливо махнул в его сторону, намекая на то, что молчание — золото, и направился в гостиную. На столике, взяв коробку в кольцо, валялись использованные салфетки. Стояла бутылка воды и несколько банок с сиропами, нарезанный лимон, чеснок. Кажется, дядя решил употребить все разом, чтоб наверняка, пусть и не выглядел так уж безнадежно. И кажется, свой диван он очень сильно любил, раз не пошел страдать от температуры тридцать семь и два в свою комнату. Включив телевизор, дядя плюхнулся на диван со страдальческим стоном, сполз и так скрылся от взора Эйгона за спинкой. Эйгон хотел заняться завтраком, но в голову все не шли нужные идеи, лишь идеи совершенно дурацкие. Но приятные. Так и смотрел в холодильник, пока не пришло время закрывать из-за заголосившего сигнала. — Дядя Эйгон… — Он позвал, но еще не был уверен и на половину насчет того, что хотел предложить. — Я! — Мне понравились твои сырники. — Спасибо, — ответил он, не вставая. — А что, если мы вдвоем проведем твой мастер-класс? В этот раз он поднялся, но не сразу. Раздумывал, наверное, хмурился или улыбался, кто его знает. Лицо было задумчивым, когда Эйгон его увидел. — Типа дома? — Ну да. У нас. Тут. — Он смущенно улыбнулся. Вышло так себе как для подбадривающего жеста. — Индивидуальный урок для… падавана. Дядя хохотнул. — Ты хоть Звездные войны смотрел? — Да. Я и Гарри Поттера читал. — Уже можно было хвалиться, потому что Геймон заставил его посмотреть фильмы, и он начал читать первую книгу. — Емае, круто. Урыл, — дядя состроил впечатленное лицо. И продолжил сидеть, шмыгая носом, словно ожидал, пока ему докинут еще аргументов. Эйгон себя долго ждать не заставил. — Вчера ты не был на моем празднике, так что сегодня можем вместе чем-нибудь заняться. — А еще ему уж очень хотелось сделать дяде приятно. И у него совершенно точно не будет другой возможности его порадовать. Что с него взять-то? Наконец дядя стал выглядеть по-настоящему заинтересованным. Не поленился встать и снова вернуться на кухню, облокотился на стол. Пальцы забарабанили по глянцевому дереву, на лице обозначилась задумчивость. — Нам тогда нужно купить продукты, а то я все использовал. И фартуки. И можем что-то посложнее приготовить, раз уж… — Я согласен. — Эйгон был на все согласен. Но дядя заболел и выглядел изможденным. — Давай я съезжу? Хотя бы магазин неподалеку? Напиши список. Очевидно, дядя тоже был согласен на все. — Да мне уже лучше! — засмеялся он. — Тебе бы вообще лежать надо и только. Плохая идея... Перенесем давай. — На том свете отлежусь. Это всего лишь сопли! — Дядя Эйгон приосанился и крепче завязал шнурки на домашних штанах. — Одевайся, поехали.

***

Обещанные в будущем встречи с Джейсом и возможные — с Джоффри, который мог бы переехать в Королевскую Гавань, не шли ни в какое сравнение с совместной поездкой за продуктами с дядей. С кем-то, с кем приходилось уже долгое время делить быт, в присутствии кого Эйгон выстраивал новую жизнь. Старую он, разумеется, не потерял, но вокруг все заметно поменялось. Например, холодильник теперь принадлежал только двум людям; было легче отслеживать остатки своих продуктов, рассчитывать закупку и вообще не опасаться, что кто-то слопает… Не считая той гостьи дяди Эйгона. И как-то выходило, что невольно Эйгон запоминал, куда и какие свои продукты ставит его сосед по холодильным полочкам, так что в супермаркете знал наверняка, что не требовалось докупать. Еще во время летних месяцев Эйгона смущало, что дядя советуется с ним насчет штор в комнату и декора на большом белом подоконнике. А сейчас странно-приятно ощущалось то, как он тыкал в абсолютно уродливые вещицы и предполагал, куда бы они могли вписаться. Дядин дом, чужое обиталище, оформленное по чужим предпочтениям — но сам Эйгон и его желания стали неотъемлемой его частью. Ему польстило, что совместно с ним принималось решение, будет ли лишним гном на клумбе, которой никто не хотел заниматься. Ему нравилось делить будни с дядей. Ему нравился дядя. Смешной — по собственному скромному мнению, воодушевленный, когда полностью отдается делу, до страшного нелепый, если перебарщивал с кривляниями, отзывчивый и внимательный до той отметки, до который позволяли дойти собственные травмы. Дядя до сих пор в чем-то оставался ребенком и разрушал стереотипы в голове Эйгона. И с похожей историей, глубокого запрятанной за слоями иронии и заразительного смеха. У Эйгона тоже были защитные механизмы, но они не добавляли ему очков харизмы. Неясно, что дядя собрался такого готовить и на сколько недель вперед, но продукты он сгребал в страшном количестве. Экономил время: пока Эйгон, следуя списку, неторопливо проходился между полок в одном отделе, для Эгг прибегал уже из другого и сгружал охапку в тележку. Убегал снова. Эйгон провожал взглядом его быстро удаляющуюся фигуру и сдерживал рвущуюся на лицо глупую улыбку. Обратно ехали под плейлист дяди Эгга. Строчки за строчками сменялись, повествуя то о нелегкой судьбе лирического героя, выросшего с никудышным отцом, то о том, как приходилось вместе со счастьем от присутствия родителя делить и страх его подвести. Эйгон задумался, как в дяде уживались обе эти личины — чьего-то отца и обделенного сына. Тяжело ли это? И насколько легчает, когда слышишь свою историю из колонок? Эйгон почти никогда не терапевтировался искусством. Ему становилось легче от документальных фильмов и нон-фикшн книг: когда начинаешь понимать закономерности и замечать предпосылки, оказываешься готов ко многим ситуациям в жизни. В этих же самым треках вперемешку со злободневными темами звучали вульгарные выражения. Не вина дяди, что современные творцы избирали такую форму высказываний, но в какой-то момент он смилостивился и выключил. Это означало, что нужно было чем-то заполнить тишину. К счастью, Эйгону достался самый лучший из возможных извозчик, к тому же, неисправимо болтливый. Такому и пять звезд можно было поставить.

***

Оказывается, Советом из одного «зеленого» было принято решение готовить мясной пирог. Далековато от десерта ушли. Аргументировал дядя это тем, что сладкое готовить — что «сосочки теребить». А если уже на пару с любимым племянником взялись за дело, по итогу должно получиться что-то основательное, чтобы от души набить животы. А поговоркой «старость вперед красоты» он аргументировал распределение обязанностей. По его же решению, ему досталось увлекательное замешивание теста, а Эйгону поручили чистить картошку. Он, конечно, любил неспешные монотонные дела, но в совместной готовке, которая должна быть бодрым и веселым занятием, работа овощечисткой сильно уступала всему остальному. Но везде можно было найти плюсы. Он удобно устроился на другой стороне барной стойки, уперся локтями и, не заботясь о времени и скорости, вил себе спирали из кожуры, все время поглядывая на дядю, который хлопотал у кухонного стола. С каким он усердием смешивал ингредиенты, а затем с еще большей отдачей вымешивал тесто. Иногда поглядывал на Эйгона через плечо, а Эйгон делал вид, что их взгляды столкнулись случайно. Когда вся картошка была очищена, дядя Эйгон смилостивился: сам взялся за ее нарезание, а ему дал мясо на нарезку. — Эйг, — вкрадчиво начал он, все еще стоя спиной, и Эйгон испугался, что его рассекретили. — Я должен тебе признаться... Однажды, когда ты спал, я… — Эйгон отдаленно распознал какой-то подвох в интонации. — Съел твой соевый йогурт, — скорбным голосом закончил дядя. Развернулся и явил ему зареванные из-за лука глаза. — Ты еще и в театральном учился, — обреченно вздохнул Эйгон. И немного погодя рванул в ванную к спасительной струе воды, потому что ему тоже невыносимо защипало. Вернувшись, Эйгон обнаружил, дядя решил закончить нарезку мяса за него. Эйгон серьезно спросил: — А мясо будем жарить? Дядя несерьезно ответил: — Хочешь отжарить? — и поиграл бровями. Ладонь слабо стукнула по плечу в наказание за очередную глупую шутку, и Эйгон, гордо развернувшись, вернулся на свое место. — Не, без жарки. Сейчас смешаю с картошкой и луком и будем укладывать спать эту крошку. Пора катать тесто, племянничек. — Дядя приблизился, проехавшись на локтях по столешнице. Эйгон крепче прежнего уверовал в силу своего бледного лица, надеясь, что щеки не раскраснелись. Дядя прошептал: — Ты сегодня хочешь сверху или снизу? Оставалось выбрать что-то из предложенных вариантов, без четкого понимания на что себя обрекает, и дождаться, когда дядя закончит шутку. — Сверху. — Тогда катай лепешку шириной двадцать сантиметров. Я сделаю дно пирога. Дядя тут же отпрянул от стола и плюхнул перед ним шарик теста в целлофане. Подал скалку и горсть муки. — Это называется диаметр. — Ты меня понял. — Эйгон слишком хорошо понял даже предыдущую шутку. К сожалению. А начинал с того, что на «белке» потерялся. — У меня не очень с геометрией в школе было. — А я подозревал, что с алгеброй. — Со многим. — Разве архитекторам не нужно быть с геометрией лучшими подружками? — А я рестораны с септами строить и не собирался. — Спасибо, что избавил нас. — Ты что-то много болтаешь для того, у кого под рукой нет ножа. Когда он слишком увлекся, ему неожиданно сунули в рот брусок картошки. И снова без понимания, на что себя обрекает, Эйгон послушно прожевал. — Это зачем? — Что, в детстве не таскали сырую картошку со стола? — Да нет. — Так вот чо Джейс с такой длиннющей палкой в заднице, — невпопад проговорил дядя Эгг, что бы это ни значило, и не стал делиться мыслями. Джейс, может, и таскал картошку, «детство» то у них все же отличалось. И как будто бы родители в детстве братьев и у них с Визерисом были разными людьми. По окончании готовки, они, уставшие и довольные, с раскрасневшимися лицами, с парочкой боевых порезов на пальцах, уселись перед телевизором. Оставалось дождаться звоночка от духовки. В это время по дому разносились дурманящие запахи запекающихся мяса и картофеля. Дядя сделался тихим и задумчивым. Эйгону нравилось замечать изменения: только что шутки метал и делился смешными историями из детства, а тут сполз по спинке, развел ноги и без воодушевления листал что-то в телефоне. Периодически шмыгал носом. Эйгон испугался: рано или поздно его тайные подглядывания станут явными — так что поспешно полез в телефон тоже. Визерис написал. Рядами смайликов и капсом сопровождал сообщения о своей Ларре. Эйгон не удержал кривящиеся в улыбке губы из-за его дурацких шуток о грядущем сражении за нее с ее братьями вместо семи бывших. — Чего, девушки пишут? — Парни, — буркнул Эйгон, слегка напрягшись от того, что дядя тоже за ним наблюдал. — Тоже дело. — Дядя Эгг умолк до тех пор, пока Эйгон не закончил отвечать Визу. — Мне вот тоже парни пишут… На днях встречусь с еще одним претендентом. И если не годится, то, Пекло его жарь этого северянина… Будем с ним работать. — Рад слышать. — Эйгон посчитал нужным все-таки пояснить, на случай, если дядя забыл, что у него только Виз и пара друзей. — Это Визерис пишет. Дядя поднял глаза с экрана и часто заморгал, словно силился вспомнить свой вопрос. А потом коротко бросил: — Рад слышать. — Что бы это не значило.

***

По всей видимости встреча прошла неудачно. Для дяди. Для Кригана, очевидно, пьяный и расстроенный дядин голос в динамике означал успех. Эйгон не ожидал, что ему позвонят, но уже как час слегка тревожился, что дядя не вернулся засветло и не предупредил. Деловые встречи же по ночам не проходят. Или не на такой он встрече был… — Племянничек… Забери меня, пожалуйста. — Чего? Ты где? Ты в порядке? — На том конце трещала тишина. — Дядя? — В порядке, — он с трудом ворочал языком. — Я не могу сесть за руль. Приедешь на такси? — Так вызови такси сам? — Эйгон напрягся всем телом, будто приготовился стартовать. Он бы и рад помочь, но искренне не понимал, почему дядя сам не может справиться. Как-то нашел же силы его набрать. — Я не могу. — И снова умолк. — Почему-у? — надавил Эйгон. — Телефон разрядился, — ответил он и сделал разочарованный «чпок» губами. — И как же ты мне звон?.. Я понял. Скажи адрес. И никуда не уходи. Пожалуйста. За сохранность тела дяди Эйгон не переживал. Он не сможет уйти далеко, где-то Эйгон его все-таки найдет, они доедут домой — и вот тогда придется разбираться со всем остальным… Что снова заставило его напиться? Ведь он так хорошо держался. Прежде не приходилось слышать пьяный дядин голос, кроме того странного вечера, и сейчас он услышал его снова — и это больно царапнуло по сердцу. Эйгон перебирал в голове предположения о том, что же могло случиться. У ресторана никого не оказалось. Эйгон, немного поколебавшись, отпустил машину. И пожалел: он почти сразу заприметил пьяно шагающую фигуру — все дальше от слепящего света фонарей и гирлянд на фасаде и огней люстр за панорамными окнами. В остатках этого изобилия бликовал глянцевый рисунок дядиной черной рубашки. Эйгон бы потерялся первее, чем кого-то нашел в этом ресторана. С облегчением окинув взглядом трехэтажное здание, словно склеенное наспех из разноугольных фигур, он поспешил вслед непутевому родственнику. Его встретили очень добродушно. — О, племя-янничек, — осклабился дядя Эгг, так резво повернув голову, что она могла бы нечаянно и открутиться. — Ты пришел. — Я приехал. А ты собираешься домой. — Ой, прости. — Он оглянулся, будто хотел увидеть позади фантомное воспоминание о том, как Эйгон подъехал по адресу и не обнаружил его. — Я решил чуть прогуляться пешком. — Прогулялся? Поедем домой. — Давай со мной, а? Подышим ночным воздухом. — Очень романтично. — Эйгон не скрывал своего раздражения, несмотря на то, что сердце сжималось от жалости. Но вроде с выпившими людьми нужно было построже для их же блага. — Ты меня для этого выдернул? Дядя не ответил. Знай себе брел дальше, пока Эйгон пытался заглянуть ему в лицо и тем самым вразумить — своим требовательным, укоряющим взглядом. — Ну… Если честно, то да. Хотел с тобой погулять. — А напиться — обязательная часть мероприятия? — Я не напился! — по-детски запротестовал дядя. — Я выпил чуть-чуть. Сейчас, сейчас… — Все это время будто нарочно отворачивая лицо, он наконец остановился, развернулся к Эйгону и уложил руки ему на плечи. Склонил голову, замер, как если бы медитировал. А потом резко вскинулся. — Все, я огурцом! Боги… в которых Эйгон не верил, дайте ему терпения. Он подхватил дядю под руку и повел, рассчитывая на то, что прогулка на свежем воздухе и впрямь пойдет на пользу, приведет его в чувства, и они смогут спокойно сесть в такси. Собственно, дядя не выглядел уж совсем безнадежным. Он же как-то додумался до спектался со звонком и ляпнул про разряженный телефон, явно отдавая себе отчет, что по нему говорит. Ты пришел. Прозвучало с таким боязливым восторгом. Машины рассекали перекресток, к которому они двигались, проносясь яркими кометами фар. От давления заманчиво горящих вывесок было невозможно долго смотреть по сторонам, звезд и вовсе было не разглядеть. Шум перебивал все мысли — но это уже было плюсом. Дядя старался выравнивать походку с каждым новым шагом, но всю работу по итогу выполнял за него Эйгон, подтягивая к себе. — Хотел бы я знать, племянник, что обязательно, а что нет. — Не сразу вспомнилось, какой вопрос был задан последним. — Обязательно ли слушать маму и кушать кашу? А когда пора прекращать кушать маму и слушать кашу? А обязательно ли жениться и заводить детей? А обязательно?.. — Дядя шумно втянул больше воздуха, чем ему требователось. — А обязательно влюбляться? А куда потом деваться? Опять жениться? И сделать несчастным дорогого тебе человека? А куда… деть себя? — Не надо себя никуда девать, — наконец-то отозвался Эйгон, терпеливо выслушав пьяного философа. — Надо не губить себя до конца… Плыть в обратную от дна сторону. Там явно получше будет. — О, ты такой философ, — восхищенно вздохнул дядя Эгг. — О, ты такой хороший, — и развернулся опять, чтобы уложить руку на его щеку. Задержался так дольше приличного, заглядывая в глаза своими влажными. — А я тебя загонял совсем. — Всего раз, — не удержался Эйгон, сжалившись. — Но лучше бы не повторял такое. — Я бы и рад... Никаких пространных глупостей дядя больше не нес; вера на силу живительного свежего воздуха крепла с каждой минутой. Эйгон по ходу их гордого шествования по эстакаде заметил, что дядя все меньше тянет его вниз. К конце путепровода он уже и вовсе не нуждался в поддержке, шел самостоятельно. Когда спустились, начали двигаться все дальше и дальше от бесконечного потока машин, от магазинов и заведений, гремящих музыкой из окон, свернули на все еще асфальтированную дорогу, но попали в мир за глухой пленкой пузыря. Откуда свистящие и трескочущие звуки неусыпной Королевской Гавани казались отголосками сна. Эйгон опасливо огляделся. А дядя в эту же секунду возьми и упади. Точнее, к счастью, он осознанно присел на асфальт, а потом улегся, раскинувшись в форме звезды. Довольный донельзя. — Глянь, какие звезды, а. Эйгон был уверен, что ничего там не видно: это у дяди перед глазами звезды — от резкого спуска с высоты своего роста. Но Эйгон послушно задрал голову и обнаружил, что и звезды правда проглядываются. Иссиня-черное полотно, река с проблесками остроконечных клякс, обрамлялась пышными кронами шелестящих деревьев аллеи. Эйгону оставалось всего ничего подыграть. Либо дядя протрезвеет окончательно, либо сделается доверчивым и покладистым в благодарность за его терпение. Эйгон бы и отсюда мог его увезти, но… можно было повременить немного. Дядя ведь любовался звездами, хотя их сложно было разглядеть. Но что-то завораживающее в этом глухом, неулыбчивом и невзрачном небе он для себя нашел. Небу очень повезло. И Эйгон, махнув рукой на внеплановую предстоящую стирку, улегся рядом. И бесстыдно сверлил взглядом дядин висок, ожидая, когда тот повернется, заглянет в его уставшие глаза и одумается наконец. — Красиво, да? — Ага. — Мне тоже нравится. — И теперь уже дядя, запутавшись в зыбких песках приличий пьяными ногами, уставился на него. Но смотрел не требовательно, а мягко, с сожалением и какой-то тоской. Это, наверное, алкоголь в нем тосковал по добавке. — Очень-очень нравится. Эйгон притих. Стало стыдно за свой тон прежде, и он не уверен был, как стоит теперь разговаривать. И правда ли дядя протрезвел. — Дядя? — А? — Поехали домой? Внимательный взгляд задержался на его лице чуть дольше, потом заскользил вниз, на губы, прошелся по щекам и лбу. Дядя затем выдохнул то ли раздраженно, то ли опечаленно. — А это обязательно? — Эйгон кивнул. И он выудил из кармана смартфон и протянул ему: — Вызови, пожалуйста, такси.

***

В дом вошли прямой походкой оба. По раздельности. Эйгон чуть отстал, а когда зашел внутрь и запер за собой дверь, обнаружил дядю у холодильника. Тот, стоя у открытой дверцы, вливал в себя литровую бутылку воды. После того, как Эйгон разулся и вымыл руки — а следовало всего себя вымыть после валяния на асфальте, — дядя нашелся на том же месте, но уже с пакетом заморозки у руки. Эйгон и не заметил, что с ней что-то случилось. — Что с рукой? Ты с кем-то дрался? — Да нет. — Дядя все смотрел так пронзительно — глазами, полными мольбы и интереса, что мог бы насквозь его проглядеть. — Ударился. «Ударился» в понимании дяди — это разбить костяшки о какую-то рельефную поверхность. Эйгон настоял, чтобы тот показал и увидел алые бугорки в подсохшей крови. Выглядело очень больно. — Настолько плохо прошла встреча? Эйгон достал аптечку с верхней полки. — Встреча в целом удачная, — к удивлению, ответил дядя Эгг. — То есть мне не понравилось. Но я уже давно смирился с мыслью о Кригане. — С чем же ты не можешь тогда смириться, дядя Эгг? — с легким недовольством спросил Эйгон, раскрыв кейс с громким щелчком. — Раз решил вернуться к пьянству. — Осуждаешь? — Нет. — Эйгон достал бутылек с перекисью. — Пытаюсь понять. — А что, если есть вещи, которые невозможно объяснить? — Я так думал… — Эйгон понимающе закивал. Скрутил кусочек ваты в трубочку и смочил раствором. — Выяснилось, что нужно просто найти людей, которые поймут твой язык. Захотят понять. — А мы с тобой? Мы разве на одном языке говорим? Прежде чем все же коснуться чужой воспаленной кожи, Эйгон вскинулся и беззлобно возмутился: — Ты не слушаешь, дядя, я же говорю, языки могут быть разные. И мне кажется, мы с тобой поняли друг друга… После легкого касания ватки к ранам сверху донеслось шипение. Дядя Эйгон оттянул руку по столешнице на себя. Эйгон склонился еще ниже, чтобы подуть и избавить дядю от лишней крошки боли. — Мне тоже так показалось. — Тогда мне можешь сказать. Я пойму. — Он еще раз коснулся израненной кожи и еще раз подул. Он мог бы дуть долго-долго, на любую его рану, лишь бы дяде стало легче. Но до сердца, увы, никак не добраться. И там пожар, там дыхания Эйгона не хватит... — И мы придумаем, как решить твою проблему. — А если не все можно решить? Что тогда? — В это я тоже верил. — Эйгон выпрямился, чтобы встретиться с упрямым взглядом. — Да, мало что в жизни можно по-настоящему исправить, почти ничего не вернуть, но новые решения всегда… витают где-то в воздухе. Среди остальных коробок и пустых пачек Эйгон отыскал бутылек с йодом. Хотел подождать, но решил, что лучше сразу дядю шокировать болевой атакой, а потом утешать. Будет знать, как себя калечить. — Я находил их. Нащупывал. Думал, вот-вот выберусь. Но каждая новая ветка подо мной опасно трещит. — Еще одно шипение в ответ на прикосновение. Эйгон обмазал края ранки, подул снова. — Ну, знаешь ли… Птичка и не должна ходить только по крепким веточкам. Птичка должна верить, что, если ветка треснет, она сможет взлететь и не погибнуть.* Эйгон больше не боялся сделать лишний шаг в сторону — в неизвестность, довериться непривычной и непроверенной идее. Он уже убедился, что со многим, о чем даже боялся подумать, может справиться. И еще рядом всегда будут его семья и люди, которых смело можно назвать друзьями. И он был рад поделиться этим освобождением с дядей. — Может, я не птичка. — Все мы птички, — недовольно цокнул Эйгон. — И всем нам по четыре года. — Может, мне нет места на дереве. Ни на чьем. — Неправда. — Он еще один последний раз коснулся ранки и подул. — Я бы с удовольствием пустил тебя на свое дерево. В груди томилось странное волнение, и Эйгон боялся поднимать голову, даже когда закончил. Ему помогли: чужие пальцы коснулись подбородка и подтянули вверх. И дядя с сокрушительной силой накрыл его губы своими. Хватка Эйгона ослабла — бутылек полетел вниз. Туда же оборвалось и сердце, и в грудной клетке завыла сладкая пустота. Мир вокруг Эйгона заговорил на другом языке. Единственное, что он понимал — нетерпеливые касания горячих губ, влажные звуки, крепкая хватка в волосах. В голове звенело лишь «Дядя-дядя-дядя». Дядя Эйгон — это неправильно, дядя Эйгон — это внезапно, не здесь и не для него. Но эти аргументы оставались пустым звуком: он не нашел в себе силы разорвать поцелуй. Дядя Эйгон — это очень хотеть. Это позволять сминать свои губы и обжигать горячим дыханием на вздохах. Дядя все ближе жался, пальцами впутываясь в его волосы и придерживая у челюсти, но с каждой секундой казалось, что они только дальше друг от друга. Эйгон скользнул к его талии и ухватился за края рубашки. Дядя Эгг дал им передышку, шумно вздыхая у уголка его губ, Эйгон даже не открывал глаз. Он вслепую потянулся за поцелуем, когда перерыв затянулся на бесконечные невыносимые секунды. Под его ладонями — напряженные мышцы и острые грани ремня. Все вокруг было твердым и острым; ребро стола немилосердно впивалось в бок. Только дядины губы были мягкими. Язык, скользивший навстречу его. Еще щетина кололась… Но все остальное было мягким. Эйгон сделался таким же: мягким, дрожащим и трепещущим, потерял силу в теле, готов был повалиться на пол. Запас воздуха в груди подходил к концу и скоро снова нужно было оторваться от ласковых губ. Нужно было. Это обязательно. Потому что дядя — это неправильно. И внезапно. И Эйгон почти мог слышать, как под ним трещит ветка. Он вырвался из крепкой хватки и кинулся наверх. Долго дергал дверную ручку, пока не удалось наконец повернуть маленькую деталь в ней, чтобы запереться. Тогда упал лицом в подушки и утонул в их шуме — лишь бы не слушать, как бешено стучало сердце. В дверь постучали. Один раз. — Эйгон, открой пожалуйста. Второй. — Давай поговорим. Я объясню. Третьего раза не должно было случиться. Пускай дверь была надежно заперта. После третьего раза он мог войти. Если бы захотел. — Нет! И третьего стука не раздалось. Снаружи стало мертвенно тихо. Шумело только у Эйгона в висках. Щемило в груди. Горело на губах и щеках. Он снова уткнулся лицом в подушку, мысленно ругаясь на кого угодно, кроме себя, за то, что нечем было дышать. Стало легче, когда он перевернулся на спину. И вперился глазами в темный потолок. Вкраплений созвездий на нем не было, но Эйгон и таким его любил. Эйгон привык к этому потолку. Привык к дому. Привык даже к мысли, как ему нравится дядя. И все-таки принять это по-настоящему и раскрасить в правильный, честный цвет это «нравится» Эйгон не осмелился. Грудь залило пузырящимся стыдом, едва та перестала бешено вздыматься. Он сам виноват, что не оказался готов дать отпор. Все из-за уловок собственного разума. И позволил дяде поверить в то… что было правдой, но не могло существовать в их реальности. На этом дереве, на этой ветке им вдвоем было не место. Натиска этого чувства ветка попросту не выдержит — останется обгоревший сук. Дядя не верил, что для него найдется подходящее дерево, но так быстро принял его… предложение. Может, потому, что просто был расстроен — а Эйгон стал инструментом для того, чтобы забыться? Эйгон, который и так всю сознательную жизнь себя чувствовал закатившимся под кровать болтиком. Его потеряли, его забыли и ему тут не место. Дядя Эгг принял много неверных решений, но он не был плохим человеком. Дядя Эгг был человеком, который ему очень нравился. Эйгон верил ему. Но Эйгону нужно было знать наверняка, к чему приводят фантазии о кино и рассуждения о птичках. Чтобы с чистой совестью вернуться в безопасный мир за тонкой, полупрозрачной, но непробиваемой скорлупой. Эйгон сел на кровати, Эйгон задышал размеренно, глубоко. Тронул губы, еще помнящие жар долгожданного поцелуя. И Эйгон с решимостью воина, которому предстояло защищать свою крепость, вышел из комнаты. Дяди нигде не было, из ванной доносился шум воды. Забавно было, что он до сих пор держал в уме их договоренность, даже после того, как… Нет! Нет. Никаких договоренностей больше не будет, ничего не станет как прежде, даже если он спросит и ему честно ответят. Эйгон развернулся обратно к лестнице. Нет. Он дойдет до конца. Пусть с закрытыми глазами, но ему нужно это сделать. Ради себя. Ему нужно знать. Если дядя Эйгон все это время что-то чувствовал к нему, то почему молчал? Настолько несдержанный человек как он? Значит, говорить было не о чем. Значит, он сегодня просто играл с ним… Эйгон хотел услышать это лично. На кухне все еще оставалась разворошенная аптечка. На полу — разлитый йод. Пакет с овощами таял у раковины. Эйгон уткнулся в него лицом, пока то болезненно не онемело. Убрал в холодильник. Это было его право — если не на счастье, то хотя бы на правду. Он начал лучше есть, чаще улыбаться и избавился от многих тревожных мыслей за последнее время. Ему нужно было понять, что у дяди на уме, иначе это незавершенное дело никогда не оставит в покое. И жизнь снова окрасится в полутона. Дверь поддалась без проблем: дядя не запирался в своей ванной. Он стоял с повязанным на бедрах полотенцем, сгорбившись над раковиной, а теперь резко обернулся и застыл. Эйгон сделал еще один шаг, прижался спиной к двери… Раздался щелчок. — Эйг… — Он так хотел объясниться, стучась к нему, а сейчас подавился отсутствием слов. — Прости. Мне не стоило этого делать. — Почему? — глухо произнес Эйгон. Дядя что-то распознал в интонации Эйгона, что побудило его приблизиться. Нисколько не опасаясь угрозы в хмуром взгляде. Может, на самом деле не было там никакой строгости и Эйгон больше не мог скрывать очевидное? — Это неправильно. — Что именно? Использовать племянника? Запивать им горе, как вином? — Хотеть поцеловать племянника. А мне… — Звук, с которым сломался его голос, был похож на бульк. — А мне очень хотелось. И до сих пор хочется. Эйгон определено что-то делал не так, потому что дядя уже стоял так близко, что капельки воды, стекающие по груди, расплывались пятнами на его футболке. Он проследил за очередным ручейком, затекшим за кромку полотенца, и почувствовал чужое дыхание у своих губ. — Эйг, я чувствую что-то. И я прошу тебя прекратить притворяться, что ты нет... — И что тогда?.. — Попробовать. — Я думал, ты предложишь что-то, чтобы избавиться от этих чувств. — Ты действительно думал, что я что-то такое предложу? — усмехнулся дядя Эгг, так слабо и невыразительно. Он коснулся уголка его рта. Затем еще раз, и еще — прося разрешения. Будто он все еще стучал в его дверь, соблюдая правила. Эйгон открыл, не дожидаясь третьего стука. Дядя Эгг облизнул его нижнюю губу, поддел верхнюю и влажно прошелся языком. Со всем отчаянным желанием. С позорным нетерпением, что томилось и внутри Эйгона. Но поцелуй больше не был иссушающим — он был размеренный и глубокий, неспешный, так что голова кружилась. А Сердце под чужой ладонь гулко трепыхалось. Спустившись поцелуями к шее, дядя скользнул рукой под футболку, впитавшую воду с его тела. Холодными пальцами тронул напряженный живот и чуть оттянул пояс штанов. Тогда Эйгон осознал, как там было тесно. И почувствовав накрывшую его ладонь, он призвал все самообладание, чтобы не издать постыдных звуков. Он еще даже не знал, на какие был способен. Голос задрожал жалобно: — Д-дядя... Пожалуйста… — Я знаю, знаю. Погоди. Эйгон еще никогда не испытывал такого возбуждения. Все вокруг потеряло значение, кроме дядиной руки, неспешно сжимающей его поверх одежды. И лишь тягучие, звонкие поцелуи, которыми дядя осыпал его шею, облегчали эту пытку. Один, второй. Горячие губы подолгу вжимались в разгоряченную кожу. Опускались ниже. Так же медленно поднималась ладонь, чтобы снова забраться под футболку. — Дядя. Эйгон… — взмолился он еще раз, не способный терпеть уже болезненную чувствительность. — Сейчас, мой милый. Дядя Эйгон нехотя отпрянул от него, чтобы сделать шаг назад и, зацепившись пальцами за кромку штанов, опуститься на колени. Эйгон вжался в дверь, чувствуя, как дядин взгляд снизу вверх распаляет в нем пожар, который невозможно сдержать. Невозможно контролировать. Тот грозился вот-вот выжечь все внутри, не оставив надежды на новый вздох. Эйгон схватился за руки на своей талии и, борясь с подступающей тошнотой от собственного бессилия, долго не мог отпустить. Дядя терпеливо наблюдал, и Эйгон почти поверил, что катастрофы можно избежать... Но все-таки сорвался вниз, в липкую темноту. Эйгон откинул дядины руки, развернулся и, замешкав немного перед плотно закрытой дверью, наконец протиснулся в узкий проход и выбежал из ванной.