you took my heart (i was sleeping..well not really)

Описание: Между мальчиками вспыхивает ссора, и Майк расстраивается так сильно, что сам не может объяснить почему. Примечания: Итак, по поводу этой главы: я хочу оставить предупреждение для всех, кто страдает от приступов тревоги, панических атак, аутистических мелтдаунов и тому подобного... В этой главе есть сцена, где я описываю паническую атаку «изнутри», глазами самого персонажа. Если вы склонны к острым реакциям, пожалуйста, читайте с осторожностью. На этом всё — надеюсь, вам понравится эта глава! Как обычно, мой Tumblr: @/monachopsis_22 и мой Instagram: @/monaxia22, буду рад(а) общению :) Часть 3 Воздух кажется ледяным, когда на следующее утро Майк медленно приходит в сознание; его простыни настолько холодные, что кажутся почти влажными. Он переводит взгляд на запасной матрас и испускает вздох облегчения, видя, что Уилл всё еще крепко спит под грудой одеял: глаза плотно зажмурены, рот слегка приоткрыт, а губы выглядят немного обветренными. Майк стряхивает с себя оцепенение и быстро выходит из комнаты, пока Уилл не успел зашевелиться: он не хочет создавать неловкость теперь, когда они только начали снова делать шаги навстречу друг другу. Спускаясь вниз, он думает о том, что Уилл никогда не оставляет свое одеяло или подушку, когда просыпается — он всегда аккуратно уносит их обратно в подвал, словно предложение Майка может быть отозвано в любой момент. Он гадает, почему Уилл так старательно скрывает их новое соглашение о ночлеге, будто в этом есть что-то неправильное. Но ведь в этом нет ничего предосудительного — в конце концов, мама сама предложила им делить комнату Майка. Но почему тогда Уилл так боится быть пойманным? Он задается вопросом, не наговорил ли отец чего-то Уиллу, пока Майка не было рядом — чего-то достаточно серьезного, чтобы поселить такой страх, такой стыд в душе Уилла. Ведь Майк слишком хорошо знал, каким пугающим в своей странности может быть его отец. Когда он был моложе, отец всегда недолюбливал Уилла больше всех остальных ребят в компании — он словно питал к нему какую-то личную неприязнь. В те дни, когда Уилл засиживался у них и четверо мальчишек часами играли в D&D в подвале, отец неизменно заводил разговоры о том, что «правильно», а что «неправильно» в дружбе двух мальчиков. — Знаешь, Майк, этот пацан, Уилл — он до добра не доведет. Такие, как он, ничего путного в жизни не добьются. Уж поверь мне. Он никогда до конца не понимал, почему отец это говорит, но знал, что с того памятного ужина каждый раз, когда он обнимал Уилла при встрече или прощании, в его сердце вспыхивал какой-то жгучий стыд. Майка передергивает от воспоминаний об этих многочисленных комментариях и ворчливом шепоте отца. Пытаясь отвлечься от этих всё более мрачных мыслей, он натягивает капюшон и вставляет один наушник, надеясь заглушить слова отца текстами песен. Спустя некоторое время в дверях снова появляется Уилл. Он выглядит чуть более оживленным, словно с его плеч медленно сняли какой-то груз. Это наполняет Майка чувством гордости — он приписывает это улучшение в состоянии Уилла своей идее с одеялами. Уилл бросает на него взгляд, и вместо того чтобы отвернуться, Майк решает продолжать смотреть на него; в этом общем взгляде чувствуется безмолвное признание. — Доброе утро, — говорит Уилл, садясь рядом с братом. — Ты сегодня необычно поздно, — отзывается мама Майка с ноткой удивления в голосе, но сохраняя улыбку. — Эм, да. Голос Уилла звучит нерешительно, а лицо принимает такое выражение, будто он только что совершил преступление. Он утыкается в тарелку и решает занять себя намазыванием масла на тост, бросая растерянный взгляд на Майка, прежде чем снова быстро опустить глаза — видимо, только сейчас заметив, что Майк за ним наблюдает. — В подвале очень холодно? Изо рта идет пар? — встревает Холли, совершенно не замечая напряжения за столом. Уиллу требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы ответить. Он выглядит немного встревоженным, оглядывая стол, ведь теперь все смотрят на него в ожидании. — Эм, да, — наконец отвечает он, и его щеки заметно розовеют. — Там холодно. Но не так уж плохо, и одеяла помогают. Я сплю довольно хорошо. Теперь Майк был окончательно сбит с толку. Почему Уилл лгал? Почему ложь слетала с его губ так легко, без малейшего колебания? Когда они были детьми, он настолько ненавидел ложь, что начинал беззвучно плакать, и слезы катились по его розовым щекам всякий раз, когда компания устраивала розыгрыш над миссис Байерс. Он всегда был таким искренним, никогда не хотел, чтобы кто-то чувствовал себя преданным или лишним. Он всегда был слишком хорошим человеком — слишком хорошим для Майка. Может быть, поэтому они больше не дружили, потому что на самом деле Майк был слишком резким, несдержанным на язык, отстраненным, вечно убегающим от проблем и вообще человеком, которого трудно любить, не говоря уже о том, чтобы просто нравиться. Его мысли прерываются суетой матери. — Что ж, ты ведь скажешь мне, если тебе что-нибудь понадобится, правда? — продолжает мама, подбадривающе глядя то на Уилла, то на Джонатана. — Я обещала Джойс, что вы двое будете в тепле и о вас позаботятся, и мне не нравится мысль, что вы замерзаете в подвале. — Я в порядке, правда, — отвечает Джонатан, выглядя при этом виноватым. Скорее всего, это потому, что он тоже, как и Уилл, втайне спал в комнате, где ему не полагалось быть. Всё еще погрязший в жалости к себе, Майк поднимает взгляд от точки, на которой зациклился, и понимает, что Уилл смотрит на него, вопросительно приподняв брови. Но Майк просто отворачивается, вместо того чтобы поддержать его. Ему не хотелось, чтобы Уилл думал, будто он одобряет всю эту ложь. Он чувствовал себя преданным, хотя и не понимал до конца, почему. В этот момент мать Майка поворачивается к нему и спрашивает обвиняющим тоном: — Ты ведь предложил Уиллу свою комнату, Майк? О, отлично. Мало того, что его бывший лучший друг лгал им в лицо, так теперь еще и его, Майка, обвиняли в том, что он плохой друг. Он уже собирается огрызнуться в ответ, когда его отец внезапно подает голос и бормочет, намеренно громко, чтобы все слышали: — Господи, они же мальчишки, а не младенцы. Они же не в гараже спят, в конце концов. — Да, — подхватывает Уилл, явно пытаясь угодить отцу Майка. — Эм, да. И мы благодарны. Этого правда более чем достаточно. Мне нравится спать в подвале, он теперь кажется нашей комнатой. Так что я бы не хотел, чтобы было по-другому. Он лгал, снова. Какого черта происходит? Почему Уилл стал так непохож на себя прежнего? И почему его отец в последнее время ведет себя как законченный козел? — Мне тоже нравится моя комната, — добавляет Холли, явно не замечая странных сигналов, которыми обменивались присутствующие. В течение всего завтрака Майк чувствует, как Уилл пытается поймать его взгляд, но Майк намеренно игнорирует его. Пусть все идут к черту. Как только мучительный завтрак заканчивается, Майк следует за Уиллом, который уходит вниз в подвал — скорее всего, чтобы собраться перед тем, как они с Джонатаном уедут в хижину Хоппера. Это был его единственный шанс уличить Уилла во лжи, иначе ему пришлось бы весь день кипеть от злости в ожидании. — Зачем ты наврал? — Что? Уилл оборачивается, быстро сканируя лицо Майка в поисках подсказки. Будто он и сам не знает. — Почему ты соврал? Майк чувствует неприятный комок в горле и понимает, что на самом деле он не злится на Уилла за ложь; вместо этого ему просто больно, и его голос звучит жалко, когда он произносит слова, крутившиеся у него в голове всё это время. — О чем ты, Майк? — Уилл спускается в подвал и начинает рыться в ящиках. Майк не сдается и следует за ним. — Ты соврал всем о том, где спал прошлой ночью, и даже глазом не моргнул. Все эти слова о том, что тебе нравится спать здесь... Я не понимаю, зачем ты это сделал. Майк чувствует, как перехватывает дыхание — так всегда бывало, когда он пытался объяснить свои чувства. — И что? — отвечает Уилл, и его голос звучит почти... сердито. Это неправильно, нечестно — злиться должен был Майк, а не наоборот. — Ну и? — добавляет он. — Ну и? — Майк не верит своим ушам. — Я не понимаю, зачем ты намеренно заставляешь мою маму переживать, что ты тут мерзнешь! — Его голос начинает срываться, он из последних сил сдерживает горячие слезы. — И я не знаю... мне просто кажется странным, как легко ты лжешь, хотя ты всегда говорил, что врать — это плохо и что ты никогда никому не соврешь. Выражение лица Уилла меняется со смешанного недоумения на явный гнев. — Я не лгал тебе, Майк. Ты ведешь себя так, будто я лично тебя оскорбил. У Майка окончательно перехватывает горло. Это не было ложью — Майк действительно чувствовал, что со стороны Уилла было нечестно так легко и много врать, особенно когда речь шла о том, чтобы потихоньку восстанавливать их дружбу. — Наверное, я просто не осознавал, как сильно ты изменился. — Ты тоже изменился, Майк. — Что ж. Видимо, мы больше не знаем друг друга. — Видимо, нет. В груди у Майка защемило. Знакомое чувство возвращалось: казалось, стены сжимаются, легкие не могут вдохнуть полной грудью, в глазах мутнеет, и его начинает подташнивать. Черт. Черт, черт, ЧЕРТ. Только не это, не снова, и особенно не сейчас. — Мне пора идти. Так что, если тебе нечего сказать, кроме обвинений — отойди. Не в силах выдавить ни слова, Майк отступает, пропуская Уилла, который проносится мимо, даже не оглянувшись. Услышав звук шагов и хлопок входной двери, Майк бежит наверх в свою комнату. Он захлопывает дверь и падает на пол, боясь упасть в обморок, если будет стоять. Теперь он рыдал — безудержно и бесконечно, слезы текли по лицу нескончаемым горячим потоком. Он задыхался, сжимая грудь и отчаянно пытаясь успокоиться. Он пытался бить себя, чтобы вернуться в реальность, сжимая кулаки и колотя по ногам — что угодно, лишь бы унять это чувство внутри. После множества неудачных попыток прийти в себя он подползает к матрасу, на котором Уилл спал последние две ночи, и сворачивается калачиком. Матрас кажется объятием, если зажмуриться и представить это. На нем даже остались следы запаха Уилла — едва уловимые, но достаточные, чтобы Майк свернулся еще плотнее и глубоко вдохнул знакомый аромат. Было тепло, словно одного присутствия Уилла в воздухе было достаточно, чтобы согреть его изнутри. Примерно через полчаса непрерывных рыданий и всхлипов Майку наконец удается успокоиться, и он даже засыпает, всё еще свернувшись в клубок на том месте, где лежало тело Уилла. Часа через три Майка внезапно будит какая-то возня внизу. Потирая опухшие глаза, он осознает, где уснул. Он в спешке вскакивает и заталкивает матрас обратно под кровать, не понимая, зачем вообще там спал. Он просто устал. Плохо спал. Холод на него подействовал, вот и всё. Он проверяет время и понимает, что уже почти вечер. Реальность утренней ссоры обрушивается на него снова. Он чувствует, как его бросает в жар, футболка под свитером начинает липнуть к коже. Нет. Он не мог допустить этого снова. Уилл мог вернуться в любую минуту и увидеть его таким — эту тайную сторону, которую Майку до сих пор удавалось скрывать, и он не планировал ничего менять в ближайшее время. Чтобы отвлечься, он снова включает плеер. В ушах звучит «Boys Don’t Cry» группы The Cure — довольно иронично, учитывая его недавнее состояние. Он берет старый комикс, который читал уже раз двадцать, — сейчас ему была нужна привычная обстановка. На улице внезапно стемнело. Пропустив ужин из-за отсутствия сил, Майк просто сжевал «боппер», который неделю валялся у него на столе. Проглатывая последний кусок, он слышит, как открывается и закрывается входная дверь — значит, Уилл вернулся. Сердце забилось быстрее. Майк вскакивает и быстро вытаскивает матрас из-под кровати. Несмотря на утреннюю ссору, часть его всё еще надеялась, что Уилл поднимется и они снова побудут вдвоем. Но проходит сорок минут — от Уилла ни слуху ни духу. Когда сорок минут превращаются в час, Майк собирает остатки мужества и, переступив через гордость, тихо спускается в подвал. Он проходит мимо храпящего отца, который, как обычно, застрял в своем дурацком кресле. Перед дверью в подвал реальность их положения снова настигает его. Это так глупо: очевидно же, что Уилл намеренно его избегает, так что спускаться и умолять его поспать в своей комнате — худшая идея из возможных. Но прежде чем он успевает себя остановить, рука Майка уже стучит в дверь — сначала тихо, а второй раз уже увереннее. — Войди, — наконец произносит дрожащий голос. Майк поворачивает ручку и входит в ледяную комнату. Там так холодно, что Майк чувствует, как кожа покрывается мурашками. Он обхватывает себя руками, подходя ближе к Уиллу. — Офигеть. Уилл молчит, глядя на него с нечитаемым выражением лица. — Здесь же мороз, как на улице. Снова никакой реакции. Майк удерживается от того, чтобы ляпнуть очередную бесполезную фразу в тщетной попытке заполнить тишину. Вместо этого он смотрит на руки Уилла и замечает открытый скетчбук. — Ты рисуешь? — спрашивает он с надеждой, что Уилл наконец-то вернулся к творчеству, как в детстве. — Что ты здесь делаешь? — в лоб спрашивает Уилл. Голос звучит сердито, он словно готов сорваться. Майк решает в этот раз постараться быть спокойнее. Вместо того чтобы отвечать агрессией на агрессию, он пожимает плечами и снова смотрит в альбом. — Я думал, ты снова поднимешься ко мне. — Он подходит ближе и указывает пальцем на страницу. — А это неплохо. Уилл выглядит раздраженным. — Ты даже не понимаешь, на что смотришь. — Конечно понимаю. Это дом. — Это... — Но он обрывает себя, не решаясь признать то, что собирался сказать. Майк понимает его нерешительность: после утренней ссоры он и сам был на взводе, просто его вспышка была скрыта от посторонних глаз. Он медленно берет стул, ставит его напротив Уилла и забирается на него с ногами, пытаясь согреться. — Это что? — спрашивает он, стараясь говорить миролюбиво. — Почему ты здесь? — Я просто спросил. Прости. Можешь не отвечать. — Нет, ты ведешь себя так, будто того, что было утром, вообще не было. У Майка пересохло в горле. Ему не хотелось сейчас говорить о чувствах. Это было слишком свежо, слишком больно. — Эм, да. Пожалуй, я перегнул палку. Извини. — Он знает, что это извинение звучит паршиво, но это всё, что он может выдавить из себя, не разрыдавшись снова. Уилл выглядит искренне изумленным, но молчит. — Так что ты рисуешь? — снова пробует Майк, пытаясь сменить тему. — Тебе-то какая разница? — Что? — Мы вообще-то не разговариваем, Майк. В смысле, мы толком не общались несколько месяцев. И, судя по всему, мы больше не знаем друг друга. Я не понимаю, зачем ты пришел. Майка передергивает от этих слов. Судя по всему, мы больше не знаем друг друга. Уилл сказал это так, будто это значило больше, чем казалось — словно в этих словах был зашифрован секрет, который Майк не мог разгадать. — Эм, да, — он взял паузу, чтобы сглотнуть; в горле совсем пересохло. — Ты прав. Мне не стоило этого говорить. Прости, что я сорвался на тебя. Наверное, после прошлой ночи, того, что ты мне рассказал... Я просто... Я решил, что ты не захочешь быть один сегодня. По правде говоря, Майк и сам не хотел быть один. Несмотря на то, что с появлением Уилла он стал спать хуже, он чувствовал себя гораздо менее одиноким. Одного присутствия такого идеального человека, как Уилл, было достаточно, чтобы унять часть его ненависти к себе. — Мне не нужна компания, — просто отвечает Уилл, медленно качая головой, словно у него на уме было что-то еще, что он хотел — или не решался — сказать. — Прости... — жалко выдавливает Майк. Он был близок к тому, чтобы сдаться, чувствуя поражение в попытке наладить контакт. Он знал, что заслужил этот холод после всего того времени, что они избегали друг друга. Но внезапно он замечает, что Уилл откидывается назад, отрывает взгляд от страницы и быстро смотрит на Майка. — Я пытался делать наброски. Просто всякие случайные вещи. Но это... тяжело. В голове Майка вспыхивает искра интереса. — Почему? — Это глупо. Помнишь, когда мне было тринадцать, я почти перестал рисовать на несколько месяцев? Долгое время мне казалось, что это не я управляю карандашом. А теперь, когда стало холодно, я просто... До Майка внезапно доходит. Вся эта череда мелочей — погасший свет, жуткий холод, тяга к рисованию — всё это напоминало Уиллу тот случай с корнями и туннелями, когда Векна использовал его как шпиона. — Как тогда, когда ты рисовал туннели. Ты не знал, что рисуешь, пока оно не появлялось на бумаге. — Да. Вот, посмотри. — Он начинает перелистывать страницы, мелькают графитные наброски. — Я понимаю, что технически это просто случайные вещи, которые выдает мой мозг. Но мне страшно: вдруг это не просто уличный фонарь, который я вспомнил, а Он пытается показать мне место, куда нужно идти, или что-то в этом роде. Майк оглядывает страницы и понимает, что узнаёт всё, что там изображено. — Это фонарь перед моим домом. А это мамина кружка — та самая, с дурацкими цветами. А это... по-моему, это уродливая расческа Холли. — Да, да, ладно, я понял, — Уилл издает настоящий смешок, хотя быстро осекается, чтобы не улыбаться слишком широко, глядя на Майка. Оба они, кажется, осознали, что это первый раз за многие недели, а может и месяцы, когда у них случился нормальный момент — с настоящим смехом. — Это просто зарисовки вещей в доме. Того, что ты знаешь, — добавляет Майк, надеясь успокоить Уилла. — Да, но почему я решил нарисовать именно эти вещи? Он однажды захватил мое тело, наши мысли переплелись, и я просто... я не знаю, как быть уверенным, понимаешь? Майк задумывается над решением — над любым способом избавить друга от страхов хотя бы на один вечер, на пару часов. И тут ему в голову приходит идея; пусть она рискованная, он всё же озвучивает её: — Я могу говорить тебе, что рисовать. — Что? — Так ты будешь знать, что это придумал не твой — или его — мозг. Майку становится немного неловко, но Уилл смотрит ему в глаза — они полны знакомого тепла, и у Майка возникает внезапное желание обнять его. — Что же мне тогда нарисовать? — спрашивает Уилл, растирая пальцы, чтобы размять их перед рисованием. — Свечу? — Да я уже раз семь за день нарисовал эту дурацкую свечу. — Он перелистывает несколько страниц и показывает наброски свечи с разных ракурсов. Майк отчаянно ищет глазами что-нибудь интересное, борясь с холодом, пробирающимся до костей. — Ну, в комнате ни черта не видно, так что рисовать особо нечего. — О чем я и говорю. Майк продолжает сканировать комнату, и вдруг у него мелькает мысль. Он колеблется, боясь, что это прозвучит как-то не так, но всё же предлагает: — Ты... мог бы нарисовать меня. — Тебя? — Ну да, я же здесь. Буду сидеть смирно. — Не думаю, что ты способен сидеть смирно, — говорит Уилл с тенью улыбки в голосе. — А ты попробуй. Уилл принимает серьезный вид, пристально вглядываясь в лицо Майка, и этот взгляд длится слишком долго. Майку становится жарко внутри, несмотря на минусовую температуру в комнате. — Не знаю... — медленно говорит Уилл, но Майк видит, что его рука уже потянулась к карандашу, и чувствует прилив гордости: затея удалась. — Ну, мне нравятся твои рисунки. И время у меня есть. Уилл раздумывает секунду и наконец соглашается: — Ладно. Майк принимает удобную позу и замирает. Он замечает, что Уилл часто на него поглядывает. Его взгляд задерживается на глазах Майка, скользит по переносице и в конце концов, кажется, замирает на нижней губе. Майку снова становится жарко. Конечно, он на меня смотрит, он же меня рисует. Тупица. Пытаясь как-то отвлечься от взглядов Уилла, Майк решает спросить, как прошел его день. Ведь только у Майка случился нервный срыв после их ссоры — как обычно, он любит драму. — Как там дела у твоей мамы и Эл? Уилл колеблется — видимо, только сейчас понял, что его пристальный взгляд смутил Майка. — Эм. Всё нормально. Они... ведут расследование. — Расследование? — Думают, что отключение света связано с вратами. Эл шпионит за какими-то парнями, чтобы разузнать больше. — Понятно. Что ж, осторожность не помешает. Они продолжают сидеть в тишине. Никто не знает, что сказать, а холод стал слишком невыносимым, чтобы обращать внимание на что-то еще. Наконец тишину нарушает непроизвольная дрожь, сотрясающая тело Майка. — Ты замерз. — Ты тоже. — Тебе пора спать. Майку не хочется, чтобы этот момент заканчивался — не сейчас, когда они только начали нормально ладить. — Ты не пойдешь наверх со мной? — Я... Майк понимает, что Уилл собирается отказаться, и быстро меняет тему: — Я хочу посмотреть рисунок. Уилл оглядывает свою работу — видимо, проверяет, достаточно ли она хороша, чтобы показать, — и протягивает альбом. В это время он начинает собирать подушку и одеяло и направляется к лестнице. Майк не может сдержать улыбки при мысли о том, что они стали чуточку ближе. Затем он смотрит на рисунок. Это невероятно. Его лицо выглядит гораздо более утонченным, более детализированным, чем на самом деле; глаза полны эмоций, нижняя губа слегка приоткрыта — он выглядит почти красивым. — Можешь потушить свечи, когда будешь уходить? Я пойду наверх. Майк стоит в подвале один еще несколько минут, просто глядя на рисунок. Он чувствует целую гамму эмоций, одна запутаннее другой. Потом он понимает, что Уилл, скорее всего, ждет, когда он присоединится к нему наверху. Он задувает свечу и медленно поднимается наверх, мимо отца, в свою комнату. Зайдя в комнату, он решает начать разговор с вопроса, который не давал ему покоя. — Мне очень нравится рисунок, — начинает он. — Я и не знал, что ты стал так круто рисовать. В смысле, та картина, которую ты мне подарил, была потрясающей, но... Уилл внезапно замирает, словно упоминание о картине всколыхнуло что-то плохое, невысказанное. Он закрывает глаза, стоит так несколько мгновений, а затем медленно открывает их. — По правде говоря, — Майк не совсем понимал, к чему клонит, он просто знал, что ему нужно наконец выяснить, что значила та картина. — Я так и не понял, зачем ты её нарисовал. Уилл избегает его взгляда, уставившись в точку на стене. — И я знаю, что ты соврал о ней. — Я какое-то время злился, понимаешь? Я открылся тебе, рассказал о своих страхах, а ты просто... ты будто играл моими чувствами, говорил то, что, как ты думал, я хотел услышать. Но от этого мне стало только хуже. Ты заставил меня поверить, что это Эл так говорила, но это была не она. Она совсем этого не чувствовала. Мне было больно. Уилл молчит, но его глаза расширяются, наполняясь чувством вины и даже стыда. Майк решает, что отступать некуда, и продолжает: — И дело даже не в Эл. В смысле, у нас с ней и так всё шло к концу, и это нормально. Она полгода врала мне в письмах, и я просто... я думал, что ты — единственный человек, на чью честность я могу рассчитывать. Я думаю — или надеюсь — что тогда ты впервые соврал мне в лицо. И ты так ничего и не объяснил. Я до сих пор не понимаю. Наверное, поэтому я так сорвался утром. Всё выглядело так, будто тебе очень легко врать, и я подумал: о чем еще ты мне врешь? В ответ снова тишина. Возможно, Майк опять зашел слишком далеко, оттолкнув Уилла в последний раз. — В общем... Я хотел сказать, что мне очень нравится набросок. Ты всегда рисуешь меня... не знаю. Красивым. Ты очень добр, когда рисуешь. — Прости меня, — наконец отвечает Уилл севшим, дрожащим голосом. Майк озадачен такой реакцией, которая лишь усиливает его прежние чувства. Он решает разрядить обстановку: — Я не сержусь. Я ценю, что ты изобразил меня таким красавчиком. Уилл молчит несколько секунд, а затем наконец смеется. Майк подхватывает, и они оба наконец-то смеются над чем-то вместе. — Прости за вранье, Майк, — говорит Уилл, и его голос звучит еще мягче и искреннее, чем обычно. — Утром я просто... твой отец наводит на меня жути, и я не хотел, чтобы он расспрашивал, где я спал. Подумал, что проще соврать. Но ты прав, я... наверное, я уже не такой честный, как раньше. И мне жаль, что я наврал про картину. Правда, я серьезно. Как бы Майку ни хотелось просто закрыть тему, ему нужен ответ про картину. Настоящее, ясное объяснение. — Но ты так и не объяснил. Уилл молчит. Когда Майк поворачивается к нему, тот снова смотрит на свои руки. Майк решает пока не давить — он не хочет разрушить это хрупкое равновесие, которое им наконец удалось поймать. Он ворочается в постели, ложится лицом к стене и пытается уснуть, хотя это и не выходит. Спустя несколько часов Майк всё еще не спит. Внезапно он слышит стук зубов Уилла и вскакивает с кровати, чтобы помочь. Он касается его кожи — она холодная как лед. В панике он начинает осторожно трясти Уилла, чтобы тот проснулся. — Уилл, проснись. Ты совсем замерз. Наконец тот медленно шевелится, смотрит затуманенным взглядом; волосы всклокочены. — Что? — Ты разбудил меня своим стуком зубов. — Это было не совсем правдой, но Майку не казалось нужным признаваться, что он часами лежал без сна и думал. Уилл медленно поворачивается в постели, и Майк кладет руку ему на лоб, чувствуя его ледяную кожу. Уилл, кажется, удивлен этому внезапному физическому контакту. — Почему у тебя такая теплая рука? — бормочет он, еще не совсем проснувшись. — Не знаю. Давай, вставай. — Что? У Майка было только одно решение. — На полу слишком холодно. Ты не согреваешься. Не стоило нам так долго сидеть в подвале. Уилл, кажется, не до конца понимает, что происходит, пока Майк осторожно тянет его из постели к своей кровати. — Майк, нет. Это лишнее. — Почему ты вечно всё усложняешь? — Там слишком узко... — Это кровать для двоих. Места хватит. — Нет, правда, не стоит. Майк чувствует отчаяние: у него было только одно желание — чтобы мальчик, которого он держит за руки, лег в его кровать рядом с ним. — Уилл, пожалуйста. Уилл сдается, позволяя уложить себя в кровать. Когда они забираются под одеяло, холод от той стороны кровати, на которой никто не спал, касается спины Майка, и у него пробегают мурашки. — Давай поменяемся одеялами. Мое совсем теплое. Вот, держи. Накрывая Уилла своим одеялом, он видит, как лицо того заметно расслабляется, а дрожь в теле понемногу утихает. Весь его вид меняется: он позволяет теплу проникать в каждую клеточку тела. — Это... очень хорошо. Майк издает смешок, в котором смешались усталость и облегчение, потому что с Уиллом всё было в порядке. — Ну что, внутренний голос не требует, чтобы тело оставалось холодным? — Нет, — тихо отвечает Уилл, уже начиная засыпать. — Думаю, я в безопасности. У Майка на глаза наворачиваются слезы. Он делает судорожный вдох и отвечает: — Ты в безопасности.