you took my heart (i was sleeping..well not really)

Описание: Майк и Уилл становятся ближе — и душевно, и физически, — но Тед Уилер пробуждает воспоминания о прошлом, которые Майку лучше было бы оставить глубоко зарытыми в своей душе. Примечания: Глава 4!!! Кто там радовался!! А если серьезно, по поводу этой главы: рекомендуется соблюдать осторожность при прочтении. Присутствуют упоминания гомофобии 80-х со стороны взрослых и школьников, а также сцены травли (буллинга). Часть 4 Как и каждый день до этого, Майк просыпается раньше Уилла, но на этот раз — чувствуя тело Уилла рядом со своим. Это странно — быть так близко к этому мальчику, своему самому близкому другу, которого, как он думал, он потерял навсегда. Он чувствовал себя таким же уставшим, как и во все предыдущие дни, с тех пор как Уилл начал здесь спать, но при этом ему было гораздо теплее и — к его собственному удивлению — он чувствовал себя почти счастливым. Сердце не болело от одиночества, а в голове не жужжал рой бесконечных мыслей. Впрочем, это чувство длилось недолго: вскоре разум заняла путаница. Замешательство по поводу того, что он чувствует — и почему. Ему было лучше, когда он был с Уиллом вот так близко, словно всё в мире не так уж плохо, если Уилл рядом. Тепла, исходящего от тела Уилла, и нежного запаха его волос было достаточно, чтобы вырвать Майка из любого из его... приступов паники. После вчерашнего дня он знал это слишком хорошо. «Но это нормально для лучших друзей», — убеждал себя Майк. В конце концов, в детстве он всегда думал, что они с Уиллом когда-нибудь поженятся — как лучшие друзья, разумеется. Они даже договорились об этом однажды, тихо переговариваясь в комнате Майка: решили, что торт будет сине-желтым (их любимые цвета), и что они будут каждый день играть в D&D с Лукасом и Дастином и никогда не позовут девчонок. Так было до тех пор, пока отец Майка случайно не подслушал этот разговор. Он ворвался в комнату и отчитал обоих за эти «глупые» выдумки. Став старше, они больше никогда не заговаривали о том дне — это стало их негласной тайной. Но Майк никогда по-настоящему не понимал гнева отца. Ну, может, идея пожениться и была перебором, но в их понимании это и значило «быть близкими друзьями». Ведь они ими и были — просто очень близкими друзьями. Он ни к кому больше не испытывал такого обожания, как к Уиллу, потому что они действительно самые-самые лучшие друзья. Точнее, были ими. А сейчас они едва ли были просто друзьями; то, что зародилось между ними за последние несколько дней, было хрупким, как предмет, который может разбиться от одного неверного слова. И Майк твердо решил, что это слово произнесет НЕ он. Чувствуя легкое головокружение от своих мыслей, Майк осторожно выбрался из постели, оставив Уилла спать. Он спустился вниз, вздрагивая от холода. Войдя в кухню, он заметил, что за столом сидят только Холли и отец. Что еще бросилось в глаза — отец впервые не прятался за газетой (свежих выпусков не было с тех пор, как отключили свет). Майк понял, что отец смотрит на лестницу позади него выжидательно, будто ждет чьего-то появления. — Э-э, доброе утро. — Доброе утро, Майк. — Голос отца звучал странно, словно он что-то вынюхивал, хотя сам просто смотрел в пространство. — Привет, Майк! — энергично добавила Холли, увлеченно раскрашивая новый рисунок. — Э-э, ты в порядке, пап? Что ты... — Странно, не находит ли? Как Уилл всегда встает позже тебя. Ровно на тридцать минут позже. Майк замер. Он знает? Он изо всех сил старается сохранить невозмутимый вид и отвечает просто: — Ну да, наверное, он сильнее выматывается от холода... ну, сам понимаешь, из-за подвала. Он принимается за хлопья с молоком, делая вид, что очень занят, но отец сверлит его взглядом, будто пытается вытянуть из Майка правду. Но Майк так просто не сдастся. Он знает, как Уилл боится беспокоить родителей Майка, и он не хотел разрушить то, что они только-только начали обретать — их вновь обретенную дружбу. Их новую, хрупкую, особенную связь. Следующие полчаса он медленно возит ложкой размокшие хлопья в миске, всё еще прокручивая в голове слова отца. В конце концов, как и предсказывал отец, примерно через полчаса в дверях кухни появляется Уилл. В Майке закипает глухое раздражение на отца: он ненавидел, когда тот оказывался в чем-то прав. — Доброе утро, — бормочет Уилл, садясь рядом с Майком. Это было что-то новенькое. До этого момента Уилл всегда старался занять как можно больше пространства между ними — даже находясь в одной комнате. Но теперь он сел прямо бок о бок. В этот миг Уилл поднимает взгляд на Майка, и их глаза встречаются. Взгляд Уилла задерживается на лице Майка, постепенно изучая его: сначала глаза, потом щеки, нос, замирая на губах, а затем медленно спускаясь к шее и плечам. — Доброе, — наконец отвечает Майк, пытаясь расшифровать действия Уилла и одновременно бросая на него предостерегающий взгляд — он не хотел, чтобы Уиллу пришлось выслушивать очередную порцию комментариев от отца. Уилл разрывает контакт и переводит взгляд на отца, сидящего напротив и испытующе смотрящего на них. С этого момента Майк то и дело пытается поймать взгляд Уилла, но тот, кажется, заставляет себя больше не смотреть на друга — вероятно, чтобы не спровоцировать новые расспросы отца после предупреждения Майка. Вместо этого он принимает завтрак от Холли, которая придвигает к нему тост с джемом. Остаток утра тянется мучительно медленно. Майк отчаянно хочет провести еще немного времени наедине с Уиллом, желая в полной мере насладиться их новой связью — ведь он знает, что в любой момент свет может включиться, и всё это внезапно оборвется. Но он удерживает себя от попыток ускользнуть с Уиллом, так как замечает, что отец ведет себя необычайно наблюдательно, почти караулит их. Видимо, отсутствие телевизора и газет так долго далось ему тяжело, и его способом борьбы со скукой стало пристальное, угрожающее разглядывание Уилла, затем Майка, изредка Холли за рисованием и, наконец, Нэнси. Наступает время обеда, и из-за отсутствия электричества им снова приходится есть очень жидкий и мутный суп. Майк без энтузиазма помешивает свою порцию «воды со вкусом грязи», когда слышит шаги Нэнси, идущей к входной двери, а затем шуршание надеваемого пальто. Он переводит взгляд на отца, который деловито прочищает горло, прежде чем спросить сестру: — И чем именно ты занимаешься целыми днями? Глаза Нэнси мгновенно находят Майка; в них — искреннее беспокойство и недоумение. Их отец никогда не проявлял ни малейшего интереса к жизни детей — ни к его, ни к его сестрам. То, что он начал допрашивать Нэнси о её делах вне дома, означало, что он действительно изнывает от нехватки информации. Но в данной ситуации Нэнси нужно быть предельно осторожной, ведь они с Джонатаном встречаются тайно, чтобы не усложнять жизнь себе и родителям. Она колеблется, еще раз широко раскрытыми глазами глядя на Майка, прежде чем ответить: — Просто... гуляю. С друзьями. — Я знаю этих девчонок? — Ну, да. Ты помнишь Эми? Майк точно знает, что Нэнси и Эми не общаются уже месяцы, если не годы, из-за какой-то глупой ссоры. Но отец, очевидно не знающий о старой вражде, больше не расспрашивает, и она ловко вставляет пару выдуманных фраз об учебе, обеспечивая себе путь к отступлению. Наконец она выходит за дверь, скорее всего, чтобы встретиться где-то с Джонатаном. Вскоре настает очередь Майка становиться источником развлечения для скучающего отца. — Так, Майкл. Как успехи в школе? Это было сильно. Слышать такое от человека, который не проявлял интереса к его жизни столько, сколько Майк себя помнил. — С каких это пор тебя это волнует? — бурчит он себе под нос, даже не удостаивая отца взглядом. — Меня это волнует, сын. Чушь. Абсолютная чушь. Ему всегда было плевать. Он даже не попытался утешить Майка, когда Уилла нашли «мертвым» — вместо этого он отчитал его, сказав, что случившееся стало последствием «неправильного поведения». Что бы это ни значило. — Есть в твоем классе симпатичные девчонки? — О боже, пап... — стонет Майк, стремительно теряя терпение от новой игры отца. — Это нормально для парней твоего возраста — интересоваться девочками. Я в свои шестнадцать, помнится, разбил пару-тройку сердец. «Это по ощущениям хуже, чем если бы меня сожрал демогоргон», — думает Майк. — Конечно, разбил, — наконец отвечает за него мама, пытаясь мягко сменить тему. — Я грею воду для чая. Кто будет? Майк, его семья и Уилл проводят остаток вечера в гостиной, пытаясь согреться у камина. Уилл читает книгу, и Майк решает притащить свой комикс и плюхнуться рядом с ним. Его колено слегка задевает колено Уилла, и он чувствует разряд чего-то, сравнимого разве что с электричеством. Он старается не подавать виду, не желая выглядеть жалко из-за радости от такого незначительного знака внимания. В конце концов, прикосновение коленями — это такая мелочь, такая ерунда, что он вообще не должен был этого заметить. Просто они наконец-то снова стали друзьями, и Майк не мог не радоваться этому и любым общим моментам. Заканчивая читать длинную страницу текста, Майк замечает, что отец сидит прямо перед ними с Уиллом — с довольно апатичным видом — и маниакально переключает каналы на семейном радиоприемнике. Майк гадает, не сходит ли тот действительно с ума. Майк пытается абстрагироваться от звука помех, за которыми следуют пара секунд разговоров или музыки, и снова помех. Пытаясь продолжить чтение, он слегка меняет позу, чтобы сесть чуть ближе к Уиллу, и — к своему восторгу — снова задевает его колено. Холли заполняет тишину комнаты тихим напеванием, раскрашивая рисунок и, как обычно, пребывая в своем собственном маленьком мире. — ...никакой новой информации об отключении электроэнергии. Жителям рекомендуется оставаться дома и сохранять тепло. Для тех, кто страдает от холода, открыты бесплатные общественные центры... Но голос обрывается гудящими помехами, сменяется какой-то заурядной песней, а затем — очередным взрывом статического шума. Отец, видимо, скучал от любой доступной радиоволны и хотел сделать это общей проблемой. — ...и мы возвращаемся к нашему Топ-40 этого месяца... Очередная случайная мелодия прерывает голос, становясь всё более отвлекающей. Майк уже почти бросил попытки читать комикс, перечитав одну и ту же страницу трижды. Но пока его глаза скользят по картинкам, Майк чувствует внезапный разряд на коже под спортивными штанами: Уилл задел его своим коленом — так нежно, что это, вероятно, было просто случайностью в попытке устроиться поудобнее. — ...разве это не лучшая песня, которую вы слышали за весь год?.. Звук снова обрывается. Майк уже привык к этим резким сменам. Но сейчас он не особо злился на отвлекающий шум: его мысли блуждали далеко. Он думал о прошлой ночи, о том, как сильно ему хотелось обнять Уилла — словно его телу это было необходимо для жизни. Он жаждал быть ближе к нему, проводить каждую возможную минуту рядом, чтобы восполнить всё то время, которое они потеряли за последние месяцы. — ...гомосексуальные активисты в Сан-Франциско... Голос снова обрывается, но на этот раз отец Майка, кажется, наконец чем-то заинтересовался, потому что начал переключать обратно на ту волну, откуда донесся этот голос. Уилл смотрит на Майка с недоумением в глазах, в то время как взгляд Майка мечется между отцом и Уиллом. Внутри закипает тревога, хотя он сам не понимает, почему вдруг так заволновался. Затем выражение лица Уилла сменяется с недоуменного на испуганное, будто в его голове что-то внезапно прояснилось. — ...они говорят, что это не «гей-болезнь», но вы же не видите, чтобы прихожане церквей заболевали ей, верно? Бог посылает нам знаки, и этот знак яснее ясного. Уилл выглядит абсолютно ошеломленным. Возможно, утверждение по радио пробудило в нем какой-то старый страх. — Возможно, пора начать говорить о личной ответственности, — продолжает радиоведущий. — Вместо государственных подачек на методы профилактики. Детям незачем всё это знать — по крайней мере, нормальным детям. Уилл теперь смотрит ему в лицо остекленевшими глазами, будто он в секунде от того, чтобы расплакаться. Майк пытался понять, почему тот так напуган — и почему он сам чувствует странное беспокойство. Он вспоминает время, когда Уилл пропал в Изнанке, и все дети в школе распускали о нем слухи. Слухи о том, что Уилл не пропал, а на самом деле сбежал, потому что он «ненормальный»; что он ушел в лес с другим мальчиком и исчез вместе с ним туда, где встречаются все такие «ненормальные». Затем он вспоминает бесконечные издевательства, которые ему, Лукасу и Дастину приходилось терпеть месяцами: люди называли их ужасными и отвратительными словами. И хотя им всем доставалось, двое других ребят, казалось, никогда не принимали эти слова близко к сердцу. Майк же часами обдумывал слова, которыми их мучили. Квир. Фея. Громик. Почему именно эти слова? Ведь никто из них не был... таким. Даже его отец рассказывал другим родителям назидательные истории, предупреждая, что вот что случается с такими детьми. Он внезапно вернулся в реальность, чувствуя, как горят щеки и какой жгучий стыд его охватывает. Ему так сильно хотелось просто схватить Уилла за руку и сбежать в свою комнату, подальше от отца. Но пока он думал о том, как бы притянуть Уилла поближе, Уилл вдруг сам восстановил дистанцию между ними. При этом он всё еще смотрел прямо в лицо Майку, но Майк теперь изо всех сил старался больше не смотреть на Уилла и просто абстрагироваться от странности ситуации. Наконец трансляция закончилась, и заиграла какая-то странная евангельская мелодия. Он чувствует, как Уилл рядом с ним физически расслабляется и выпускает воздух, который, видимо, всё это время задерживал. Отец продолжил привычное щелканье каналами, явно снова заскучав. Остаток вечера казался странным, воздух — более плотным, словно тяжесть мыслей Майка висела в пространстве. Он ушел наверх вскоре после того случая в гостиной, не желая больше чувствовать себя так скованно в каждом слове или движении перед отцом. Он не мог перестать прокручивать в голове пробудившиеся воспоминания об издевательствах, перебирая слова, которыми его называли другие дети. С Дастином и Лукасом это никогда не было настолько специфично. Им, конечно, тоже доставалось, но именно Майк получал львиную долю конкретных оскорблений. Тех, где его называли гомосексуалом. Что такого было в его поведении, что заставляло людей чаще всего говорить такое именно ему? Что наталкивало их на мысль использовать это как оскорбление в его адрес? Конечно, в детстве они с Уиллом были ближе, чем большинство сверстников, поэтому отец и пресек любую двусмысленность между ними, пока всё не зашло слишком далеко. Но это была просто детская привязанность, ничего больше. Не то чтобы он был одним из тех самых. И Уилл тоже не был — в конце концов, он танцевал с девочкой на школьном балу И всё лето рисовал картину для какой-то тайной девчонки, которой, видимо, восхищался. Майк всегда надеялся, что хотя бы увидит ту картину, которую Уилл нарисовал для неё, даже если Уилл никогда не рассказывал о ней Майку. Он видел только ту картину, которую Уилл нарисовал для него, и ни одной другой из его недавних работ. У него до сих пор хранилась папка с рисунками Уилла, которую он начал собирать, когда им было всего по восемь лет. Майк осознает, что, несмотря на позднее время, Уилл еще не появился в его дверях. Он гадает: может, тот снова его избегает после сегодняшнего, не желая повторения неловкости? Он решает проверить Уилла, хотя бы чтобы успокоить его, поэтому выбирается из постели и тихонько на цыпочках спускается вниз — мимо храпящего отца — и снова стучит в дверь подвала. Ответа нет. Майк не собирался сдаваться так просто. Он сам толкает дверь и осторожно спускается по лестнице. — Уилл? Снова тишина. Но на этот раз Майк видит, где лежит Уилл. Он наблюдает, как голова Уилла медленно высовывается из-под одеяла и тот смотрит на Майка — прямо в глаза. — Ты в порядке? — шепчет он, стараясь, чтобы голос звучал мягко, несмотря на дрожащие губы. Уилл медлит, явно обдумывая что-то важное, но в итоге решает промолчать и отвечает просто: — Да. — Где ты был? Я ждал. Уилл вздыхает и сглатывает, прежде чем принять полусидячее положение. — Твой папа... эм, — в его голосе слышен страх. — Мне пришлось вернуться сюда. — Почему? — Майк опускается на колени и обхватывает себя руками, пытаясь согреться. — Что он сказал? — Ничего, он просто... — Но Уилл не заканчивает фразу. Майк гадает, говорит ли он о том моменте с радио — о том самом моменте, о котором Майк думал весь вечер. — Тебе стоило просто подняться. — Я говорил тебе вчера, Майк: он не хочет, чтобы я спал в твоей комнате. — Он бы не заставил тебя здесь мерзнуть, если бы знал, как тут холодно. — Заставил бы. Он был таким же, когда мы были детьми, помнишь? И он буквально сказал это три дня назад: он сказал, что мальчикам нашего возраста не положено спать в одной... — Ну, он ни черта не знает, — обрывает его Майк, не желая слышать конец фразы. — И если честно, мне плевать, что он думает. — Я не могу пререкаться с ним так, как ты, Майк. Он может выставить меня из дома в любой момент. Я не могу просто делать всё, что захочу. Майка захлестывает волна искреннего сочувствия, он понимает, в какой паршивой ситуации оказался Уилл. По крайней мере, Майк мог огрызнуться отцу и защитить себя — Уилл не мог и не посмел бы перечить взрослому или спорить с ним. — Ладно, тогда... как насчет того, чтобы подняться наверх, а если он нас услышит, я скажу ему, чтобы он не совал нос не в свое дело? Но Уилл качает головой, явно решив остаться в подвале до конца своего пребывания здесь. — Всё будет нормально, Уилл. Он только что спал. — Нет. Это того не стоит. Майк пытается придумать способ убедить Уилла, не разозлив его. Тогда он встает, подходит к «постели» Джонатана, забирает все одеяла и подушку, возвращается к Уиллу и снова опускается на колени. — Ладно. Подвинься тогда. — Что? Майк, нет, здесь же ледник... — Именно поэтому я остаюсь, — просто отвечает он, устраиваясь рядом с Уиллом, натягивая на себя ледяное одеяло и взбивая подушку под головой. — Чувак. Это одеяло... как кусок льда. — Вот поэтому тебе не стоит здесь спать. — То же самое могу сказать и о тебе, — отвечает Майк слегка поддразнивающим тоном, надеясь приободрить Уилла, несмотря на их неминуемую смерть от гипотермии. Ворочаясь под одеялами в попытке устроиться если не в тепле, то хотя бы удобно, он остро ощущает, насколько он ближе к Уиллу, чем когда они были в его собственной кровати. Ему это нравится — чувство близости между ними. Это кажется правильным, словно лекарство, которое наконец выписали после долгой болезни. — Отлично, — бормочет Уилл слегка прерывистым голосом. — Теперь мы оба замерзнем насмерть. Майк негромко смеется, но при этом звук его стучащих зубов кажется неестественно громким. Он начинает быстро растирать плечи, пытаясь согреться этими слабыми усилиями. Втайне он мечтает о том, чтобы просто обнять Уилла и крепко прижать к себе — ради тепла. — Знаешь, мне больше нравилось, когда моему отцу было плевать, — начинает Майк, нарушая тишину через мгновение. Уилл действительно смеется над этим. — Да. — Он весь день лезет в наши дела. Он вообще кем себя возомнил? — продолжает Майк, уже сам посмеиваясь. Майк замечает, что Уилл слегка поворачивает к нему голову, и его взгляд опускается на губы Майка. — Отстойно, когда твоему отцу не всё равно. — Вот именно. Это была их старая общая шутка — то, что у обоих были довольно паршивые отцы. Хотя отец Майка и близко не был таким плохим, как отец Уилла, который бил его и часто говорил гадости. От этой мысли у Майка по спине пробегает холодок: он помнит, как тяжело иногда приходилось Уиллу. — Я знаю, что мой папа может быть козлом, но он не такой, как твой. Он слишком ленив, чтобы причинить настоящий вред. Он просто хочет припугнуть, но обычно это просто блеф. Сегодня ему, скорее всего, было просто скучно. Не нужно принимать его всерьез. Уилл ворочается рядом, явно всё еще опасаясь. — Всё равно это его дом. Его правила. — Это дурацкое правило. Почему нам нельзя спать в одной комнате? В этом нет смысла. Уилл берет долгую паузу, явно обдумывая слова. — Он думает, что я... дурно на тебя влияю, — наконец отвечает он, запинаясь на слове, которым хотел себя описать. Майк издает возмущенный смешок, узнавая в этом ту самую самокритичную натуру Уилла. — Ты? Да ты самый невинный человек из всех, кого я знаю, ты даже на Новый год не пьешь. — Дело не в этом, Майк. — Тогда в чем? — Майк повернулся на бок, его лицо оказалось совсем близко к лицу Уилла, и он смотрел прямо ему в глаза, пытаясь уловить хоть намек на то, что тот имел в виду. Неужели он имел в виду... то, о чем Майк думал весь вечер? Наверняка он имел в виду что-то другое. — Ты же знаешь, что он обо мне думает. — Уилл бросил на него многозначительный взгляд, будто Майк должен был прочитать его мысли по одному этому взгляду. — Ты имеешь в виду... он думает, что ты — эм. — Черт, он не знал, как это сказать, не произнося самого слова. — Что ты... К счастью, Уилл перебивает его прежде, чем Майк вынужден будет произнести это вслух. — Он думает, что я слабый, тихий и интересуюсь не теми вещами, какими положено. Щеки Уилла розовеют — очевидно, ему неловко от того, о чем они оба подумали. — Да. Но неважно, что он думает, Уилл. Он тебя не знает... Он тебя не знает, — повторяет Майк с нарастающей решимостью, надеясь показать Уиллу, насколько ничтожно мнение его отца. Уилл молчит, явно перегруженный мыслями. — Даже если бы ты был... ну, таким, — начинает Майк, оглядывая лицо Уилла, прежде чем заставить себя снова посмотреть в потолок. — Я имею в виду, даже если бы ты был... тихим или слабым — хотя это не так, — Майка понесло, он изо всех сил пытался облечь мысли в слова и справлялся с этим довольно паршиво. — И даже если бы ты... интересовался вещами, которых мой отец не понимает. Он не знает о тебе ровным счетом ничего. Он не знает, что тебе нравится, о чем ты думаешь и через что ты прошел. Он с тобой почти не разговаривал. Его мнение ничего не значит. Вообще ничего. Майк украдкой смотрит на Уилла и видит, что тот тоже уставился в потолок, его глаза слегка заблестели. — Да, наверное. — Завтра ты снова поднимешься ко мне, ладно? И плевать, что скажет папа. Потому что спать здесь — это просто гребаный отстой, — подытоживает Майк, надеясь, что Уилл воспримет его слова всерьез, несмотря на драматичную концовку. Уилл издает теплый смешок. После недолгого молчания Майк пытается понять, дрожит ли Уилл до сих пор, осторожно просовывает ногу под одеяло Уилла и прижимается коленом к его бедру. — Тебя всё еще трясет. — Тебя тоже. — Да, это не особо помогает. — Майк делает судорожный вдох и начинает стягивать их одеяла вместе. — Как думаешь, может нам... — Он неловко жестикулирует на скомканные одеяла в руках, пытаясь подобрать слова, чтобы это не прозвучало странно. — Поделиться одеялом? Мы могли бы положить их одно на другое. Ну, знаешь, для сохранения тепла тела. Так раньше в армии делали. Или до сих пор делают, я не знаю. Майк мгновенно жалеет о последней фразе, понимая, что она прозвучала куда страннее, чем просто просьба укрыться вместе с лучшим другом. Уилл бросает на него вопросительный взгляд, а затем переспрашивает насмешливым тоном: — В армии? — Ну да, для тепла. Просто... забудь. — Да нет, э-э... Наверное, это хорошая идея. Твой папа бы это возненавидел. Майк смеется, чувствуя волну облегчения от того, что Уилл не счел его психом. Приятно снова шутить с ним о предках или вообще о чем угодно, как раньше. Затем Майк захватывает часть одеяла Уилла и проскальзывает под него всем телом, пристраиваясь вплотную к дрожащему Уиллу. Он берет свое второе одеяло и накрывает их сверху — теперь им вдвоем становится гораздо уютнее под весом двух покрывал. — Так нормально? — Да. — Голос Уилла звучит совсем близко к лицу Майка. Он устраивается под общим одеялом, поворачиваясь на бок спиной к Уиллу. Уилл делает то же самое, поворачиваясь в другую сторону. Майк осторожно придвигается ближе, теперь их спины полностью соприкасаются, и Майк чувствует каждый вдох и выдох Уилла. — Наверное, лучше держаться ближе, — бормочет он, чтобы это не выглядело странно. — Точно. Как солдаты, — дразняще шепчет Уилл в ответ. — Заткнись. После недолгой тишины Майк пытается вежливо закончить разговор. — Спокойной ночи, — наконец шепчет он. — Ночи, — шепчет Уилл в ответ. Вскоре он чувствует, как дыхание Уилла замедляется, его спина расслабляется и полностью прижимается к нему. Должно быть, он уже уснул. Майк завидует его способности так быстро засыпать. Самому Майку везет меньше: следующие два часа он ворочается рядом с Уиллом, пытаясь найти удобную позу, чтобы и самому устроиться, и не потревожить спящего друга. После того, что показалось вечностью неудачных попыток уснуть (включая моменты, когда Майк представлял, как он обнимает Уилла — исключительно ради тепла — в надежде убаюкать себя), когда свеча уже давно погасла, Майк в очередной раз ворочается и случайно будит Уилла. — Ты чего? — шепчет тот сквозь сон. — Прости. Никак не могу удобно улечься, — отвечает Майк и вдруг пугается, понимая, что в темноте Уиллу может быть страшно. — Хочешь, я зажгу еще одну свечу? Уилл секунду думает и отвечает уверенным голосом: — Всё в порядке. Майк всё еще ворочается, пытаясь подавить вопрос, который жжет горло, пока наконец не сдается и просто спрашивает: — Можно я... обниму тебя? Я просто не знаю, куда деть руку. — Э-э, ладно. — Уилл звучит немного застигнутым врасплох, но соглашается. Майк осторожно кладет руку на бок Уилла, стараясь не задеть грудь, чтобы не смутить его этой новой близостью. На выдохе Майк чувствует, как его собственное теплое дыхание касается шеи Уилла, а волосы друга слегка щекочут щеку. Он пахнет так же, как раньше, — так же, как пахли его простыни. Мягко, тепло, привычно. Майк медленно прижимается лицом к шее Уилла, впитывая тепло его кожи. — У тебя нос холодный, — замечает Уилл почти неслышно. — Прости. У тебя шея теплая. Это приятно. — Рад быть полезным, — отвечает Уилл после медленного выдоха. Майк смеется над этой явной подначкой, его лицо при этом задевает еще больше волос Уилла. Оба они немного напряжены, их ноги слегка соприкасаются, оба дышат неглубоко, не решаясь пошевелиться. — Тебе так нормально? — спрашивает Майк, всё еще боясь, что Уиллу будет некомфортно от его потребности в близости. — Да. И после этого последнего слова Майк чувствует, как его тело физически расслабляется. Его рука теперь лежит на боку Уилла всем своим весом, больше не зависая над ним, а ноги слегка переплелись, бедро Майка прижато к бедру Уилла. Ему так тепло и так правильно в этом положении — тело больше не чувствует того голода по прикосновениям, который мучил его весь день, а мозг больше не порождает тревожные вихри. Вместо этого он чувствует, как медленно проваливается в сон, и его последняя отчетливая мысль — о том, что его мизинец касается мизинца Уилла, и ни один из них не убрал руку.