Под чужой фамилией.

С каждым днём мои успехи на уроках начинали пугать меня саму. Не просто радовать — именно пугать. Зелья получались с первой попытки, заклинания ложились точно, как будто моя рука уже тысячу раз выписывала эти пассы. Было ощущение, будто я не учусь, а вспоминаю. И от этого становилось не по себе. Так не бывает. Не должно.  Врождённого таланта не существует. Есть предрасположенность, которая упорным трудом превращается в мастерство. А у меня получалось будто само. Как будто во мне заранее была встроена программа. Я поделилась этим ощущением с парнями в гостиной Слизерина, сидя с ногами на диване и глядя на огонь в камине. — Ничего удивительного, красотка, — с лёгкой усмешкой произнёс Теодор, не отрываясь от книги. — Это ещё почему? — я нахмурилась. Он наконец поднял на меня взгляд, и в его глазах читалась какая-то странная, почти жалостливая ирония. — Слушай, мы, конечно, понимаем, что это больная тема, но ты, кажется, постоянно забываешь, кто твой отец. — Профессор Снейп. Я помню. Выдающийся зельевар, — ответила я ровно, намеренно урезав его титулы. — Что дальше? Малфой, сидевший напротив, цокнул языком, отложив в сторону шахматную фигуру. — Он не просто «выдающийся зельевар», — сказал Драко, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме холодной вежливости — настоящее, почти фанатичное уважение. — Он один из сильнейших волшебников нашего времени. Окклюмент, которого не мог расколоть сам Темный Лорд. Зельевар, переписавший пол-учебника. Если бы не Северус Снейп, мы бы  сейчас не сидели у этого камина. Мы бы гнили где-нибудь в безымянной могиле. Тебе просто нужно время, чтобы понять, кто есть кто. Твой отец — легенда. И любой, у кого есть хоть капля ума, это знает. Я лишь закатила глаза, желая, чтобы этот разговор закончился. Легенда. Какое мне дело до его легенд? — Я слышала, наша новенькая звезда показывает блестящие результаты? — сладкий, ядовитый голос Пэнси Паркинсон разрезал воздух. Она стояла у спинки дивана, поглаживая волосы, и смотрела на меня с фальшивым интересом. — Оставь, Пэнс, — бросил Теодор, но в его тоне была скорее насмешка, чем защита. — Папочка тобой, наверное, гордится? — не отставала Паркинсон, её глаза блестели. — Хотя… какое ему, в сущности, дело? Он же тебя бросил. Как интересно — появляется готовая, талантливая дочь, когда вся грязная работа уже сделана. Малфой резко поднял голову, его бледное лицо исказила гримаса раздражения. — Заткнись, Паркинсон, — прошипел он.  — Ой, а ты что, рыцарь теперь? — она фыркнула. — Почему вступаешься за неё, а? Уверена, что из-за фамилии. Самому не противно? Вешать на неё свои ожидания, делать ставки только потому, что она дитя легенды? Ты всегда был заложником чужих имён, Малфой. Сначала своего отца, теперь — её. Я встала. Резко. Мне не нужны были эти разборки. Слова Пэнси падали, как камни, но не ранили — они лишь озвучивали то, о чём я и сама догадывалась. Я не глупа. Я прекрасно понимала, почему Малфой и Нотт подсели ко мне в тот первый вечер. Почему их интерес ко мне был таким… острым, почти клиническим. Конечно, из-за него. Но это постоянное чувство, что от тебя ждут не потому, что ты - это ты, а потому, что в твоих жилах течёт чья-то «легендарная» кровь — оно выматывало. Раздражало. Душило. Вечно это эхо: «Дочь Снейпа!» «У Снейпа-то дочь не подведёт!» «Ну конечно, гены!» Да какая я ему дочь?! Какой он мне отец? Я не знала этого угрюмого мужчину в чёрных мантиях шестнадцать лет своей жизни. Он никогда не читал мне сказок, не ругал за двойки, не сидел у моей кровати, когда я болела. Он — призрак из чужой истории. Строка в моём новом паспорте. Боль в глазах, которую я не просила видеть. Он никогда не станет мне отцом. А я — его дочерью. И чем лучше у меня получалось на его проклятых уроках, тем сильнее я это ненавидела. *** Очередной урок зельеварения. С этими уроками происходило что-то странное: чем больше я преуспевала, тем сильнее ненавидела сам факт своего успеха. Действия мои стали абсолютно машинальными. Измельчить корень до нужной консистенции, добавить порошок асфоделя против часовой стрелки, три помешивания по часовой. Это была не магия, а чистая механика, и она работала безукоризненно. И в этом был мой личный ад — я обожала этот процесс. И люто ненавидела себя за это удовольствие. Я подошла к его столу и поставила склянку. Зелье переливалось идеальным жемчужным оттенком, без единого пузырька. Он взял её, поднёс к свече. Смотрел дольше обычного. — Оценка «Превосходно», — произнёс он наконец, и в его голосе, помимо привычной сухости, прозвучало что-то ещё. Не гордость — скорее, глубокое, безмолвное признание. Как будто он видел не просто работу ученика, а подтверждение какой-то давней теории. И тут же с задней парты донёсся ядовитый шёпот, который, впротиворечивую тишине, прозвучал на весь кабинет: — Ну конечно. Как он доченьке поставит ниже идеала? Я просто закатила глаза, чувствуя, как привычная злость холодной волной поднимается внутри. Повернулась, чтобы уйти. — Вы смеете полагать, что я необъективен в своих оценках, мистер Пикеринг? — Голос Снейпа разрезал воздух, как бич. Он услышал. Парень побледнел.  — Я… нет, сэр, я… — Возьмите свою склянку и подойдите сюда. Живо. Пикеринг, понурившись, поплёлся к кафедре. Снейп взял его склянку с буро-мутной жидкостью, откупорил и поставил рядом с моей. Контраст был удручающим. — И вы убеждены, — прошипел Снейп, смотря на студента так, будто тот принёс ему дохлого слизня, — что это творение находится на одном уровне с работой мисс Элизы? Он не ждал ответа. Быстрым движением он откупорил мою склянку и поднёс обе к свету. — Сравните консистенцию. Цвет. Прозрачность. Запах, если осмелитесь. И скажите мне честно, мистер Пикеринг. Тот сглотнул, глядя на два абсолютно разных вещества. — У неё… лучше, сэр. — «Лучше» — это мягко сказано. У неё — идеально, — отрезал Снейп, и его слова упали, как приговор. — У вас — провал. На пересдачу в среду. И если я ещё раз услышу подобные комментарии относительно моего профессионализма, вы будете чистить горшки для зелий до конца семестра. Свободны. Кабинет опустел под гробовую тишину. Все поспешили ретироваться. Я собрала вещи, моё сердце колотилось от странной смеси гнева и… чего-то ещё. Какой-то тягостной правоты. Я уже взялась за ручку двери, когда поняла, что не двигаюсь с места. Ноги будто вросли в каменный пол. Я обернулась. Он стоял за своим столом, убирая склянки, его профиль был резок и невыразителен. — Ты что-то хотела? — спросил он, не глядя на меня, но звук его голоса изменился.  Стал тише, без той ледяной язвительности, что была минуту назад. Слова застряли у меня в горле. Я не знала, чего хочу. Но осталась. Значит, что-то было. — Поговорить… Узнать, — наконец выдавила я, сама удивляясь своей настойчивости. Он медленно кивнул, как будто ожидал этого. Затем жестом, скорее усталым, чем приглашающим, показал на ту самую неприметную дверь в задней стене — дверь в его личную лабораторию. В его убежище. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отрезав нас от пустого класса и всего остального мира.