heard from your mother (she don't recognize you)

После этого Дин какое-то время не видел Каса. В итоге, они с Джоном выследили тварь, которая вполне могла оказаться вампиром. Если Джон и ждал от него какой-то реакции, то так её и не дождался. Выяснилось, что это один из стариков в доме престарелых, который — подумать только — превращался в светящийся шар. Дин не понимает, как, черт возьми, светящийся шар умудряется высасывать кровь у своих жертв, но они убивают мужчину в человеческом облике и, похоже, этого достаточно. Дин написал Касу, что они уезжают; Кас ответил, что тоже нашел дело где-то в другом месте, но Дин так и не отписался в ответ. Ему интересно, что подумает Кэсси — он и Кас одновременно покидают штат. Они не вместе — это очевидно — но со стороны всё выглядит именно так, и Дин никак не может перестать зацикливаться на том, что скажут другие. Скорее всего, он больше никогда не увидит Кэсси, так что это не должно иметь значения. Но это определенно имеет значение. Когда Джон засыпает, тем самым сном, который приходит после изрядной порции Джека Дэниэлса и Джонни Уокера, Дин пролистывает книгу, которую она ему дала. Чтобы вникнуть в некоторые аспекты в такой поздний час, ему приходится заставлять мозг работать на пределе возможностей, но суть он улавливает. Вроде бы.

***

Кас начинает вести дневник. Дин как-то вскользь упоминал, что его отец вел тщательно аннотированный журнал, полный заметок по делам и выписок из книг по фольклору. Кас решает, что это может быть полезно, но идет и покупает тетрадь только после того, как Бет показывает ему свой проект в стиле «микс-медиа»: он полон обрывков рецептов, стихов и отрывков из книг, которые перемежаются её рукописными заметками, вырезками из журналов и старыми полароидными снимками. Информация, изложенная в виде этакого «лоскутного одеяла», превращалась в искусство. В его дневнике упоминаются некоторые охоты, крупицы знаний, которые он подмечает, особенно те, что касаются того (пока что) единичного случая с ударом молнии, который он смог провернуть, но в основном это превращается в сборник простых каждодневных мелочей. Короткие байки о случайных разговорах или проявлениях доброты. Названия песен по радио, которые ему понравились. Еда, которая пришлась по вкусу, и напитки, которые он больше никогда в жизни не закажет. Он пишет о тех нескольких месяцах, что провел в Коламбусе, размышляет о жизни в колледже и приходит к выводу, что остаться ему хотелось вовсе не из-за колледжа. Дневник лежит в бардачке, а на стоянке с видом на долину в Аппалачах он покупает одноразовый фотоаппарат. Это первый снимок. У него остается еще двадцать шесть возможных кадров. Кас разбирается с делом, о котором ему написали в сообщении, и в порыве смелости набирает номер, чтобы узнать, кто на другом конце провода. Идут гудки — длинные, бесконечные. Кас уверен, что должен включиться автоответчик или хотя бы серия писков, сообщающих, что номер отключен, но он кладет телефон на пассажирское сиденье, и тот продолжает звонить даже пять миль спустя. Кас вешает трубку. Он рыщет в Понтиаке, потому что это единственная зацепка, которая у него есть. Он пытается найти записи о человеке по имени Кас или о ком-то, чье имя или фамилия начинаются на Кас, Каз или любую другую комбинацию, которую он может придумать. Он раскапывает адреса и номера телефонов, но ничего из этого не ведет к нему. Но однажды… Он стоит в супермаркете и рассматривает ряды яблок: красные, зеленые, рыжевато-золотые, розовые. Он не знает, какие ему нравятся. — Амелия, милая, ты какие хочешь? Его рука замирает. Это один из десятков голосов, которые он слышит в любой момент времени, и прислушиваясь к разговору, он сначала не понимает, почему выцепил именно его. Затем он осознает: мужчина звучит пугающе похоже на него самого. Не один в один — голос не такой глубокий, кажется. Кас оборачивается и видит двойника. Темные волосы, голубые глаза, то же лицо и рост. Словно смотришь в зеркало. Мужчина с женщиной, должно быть, с женой. У их ног крутится маленькая девочка, года четыре на вид. Она дергает отца за штанину, и тот подхватывает её на руки, целует в щеку и заставляет смеяться. Кас прячется, пока они заканчивают покупки, и осторожно выслеживает их до самого дома. Он сидит в машине, раздумывая, стоит ли позвонить в дверь. Но что он вообще скажет? Вместо этого он использует их номерной знак и поддельный значок ФБР, чтобы выяснить личность мужчины. Он тратит две недели на то, чтобы узнать всё возможное о нем и его семье, но тот был единственным ребенком в семье. Даже в больнице, где он родился, нет никаких записей, намекающих на секретного близнеца, отданного на усыновление. В архивах его родителей тоже нет ни намека на что-то подозрительное. Может, он это Кас, который пропал? Может, он потерял память на охоте? Может, где-то есть другой охотник, который гадает, куда он делся, и считает его мертвым? Кас ищет монстров, способных играть с памятью, но все факты сходятся к одному: к этому моменту он был бы уже мертв. Есть свидетельства о более туманных силах, способных искажать реальность, но ни одно из них не объясняет, почему существует человек, выглядящий точно так же, как он, без какой-либо видимой связи. У Новаков нет собаки, но она есть у соседей, и Джимми обычно гладит её или кидает палку, когда выходит за почтой. Также нет и намека на эти серебристые, отражающие свет глаза — визитную карточку перевертышей. Призраки могли бы объяснить провалы в памяти, но Кас не думает, что умирал — и серебряный нож с ним согласен. Еще один вариант — двойники, но нигде не упоминается, чтобы у двойника была своя собственная жизнь, независимая от твоей. И тогда мелькает мысль: а что, если двойник — это он сам? Тот, кто появился из ниоткуда без всякой видимой причины. В последней отчаянной попытке он «случайно» сталкивается с Джимми Новаком, когда тот идет из офиса в соседнюю закусочную пообедать. Джимми роняет кошелек, и Кас его поднимает. — О, спасибо, — Джимми забирает его и поднимает взгляд на собственное лицо напротив. Он хмурится и моргает. — Я… ого. Это так… Он неопределенно жестикулирует, указывая то на себя, то на него, но в его жесте нет ни узнавания, ни страха от того, что какая-то тайна раскрыта. Обычно в таких случаях люди пытаются сбежать или нападают. Джимми же просто сбит с толку. — Да уж, ничего себе, — вторит ему Кас, как будто сам не может в это поверить. Он выдавливает смешок. — Вы не поверите. Я тут в поездке, заехал к друзьям, просто остановился размять ноги. Джимми всё еще пялится. — Вы же не приемный ребёнок, правда? — шутит Кас. Он все утро репетировал перед зеркалом то, что собирался сказать, копируя ту игривую манеру общения, которую Дин без усилий использует с кассирами и официантами. — Нет, а вы… простите, я всё никак не перестану глазеть. Что ж, я как раз собирался зайти, — он слабо указывает на дверь заведения. — Не хотите… пообедать вместе? Он обедает с Джимми Новаком, который оказывается таким же обычным, каким его описывали отчеты. Приятный человек, религиозный, но насколько ему известно, не знающий ни о чем более потустороннем, чем пресуществление святых даров. Он говорит о своей семье, показывает Касу фотографии, а Кас пытается выдумать какую-то свою жизнь. Он запинается и в конце концов просто описывает Коламбус, описывает Дина и людей, которых он встретил и которые почти стали ему друзьями. — Вы всегда можете остаться подольше, — говорит ему Джимми. — Уверен, Амелия была бы в восторге. Кас улыбается и вновь размышляет о двойниках. Разум прокручивает идею снова и снова, как язык касается разбитой губы — вредная привычка, от которой никак не получается избавиться. — Простите, но мне нужно ехать дальше. И всё же, если я когда-нибудь снова буду в этих краях, я вас обязательно найду. Они пожимают друг другу руки, и мир не разлетается вдребезги; не схлопывается от прикосновения двух невозможных сущностей. Джимми возвращается к работе, а Кас садится в машину и оставляет Понтиак позади. Пытаясь сбежать от стремительно приближающегося экзистенциального кризиса, Кас едет к океану. Он чувствует усталость, но продолжает гнать вперёд и в конце концов добирается до Восточного побережья, ни разу не остановившись поспать. В голове мелькает смутная мысль -Ты не должен быть на такое способен. Он облизывает нижнюю губу там, где зубы прокусили плоть, не оставляя её в покое. В Мэриленде объявилась сирена, губящая маленькие парусники, пытающиеся пришвартоваться в порту. Она напоминает ему о греческой мифологии и о занятиях по философии, на которые он пробирался тайком в университете штата Огайо. В один из дней профессор рассказывал о корабле Тесея. О том, какую часть объекта можно заменить, прежде чем он станет чем-то совершенно новым. Кас разделывается с сиреной. Он обнаруживает, что вода достаточно теплая, чтобы искупаться — самую малость. Он качается на соленой сине-зеленой глади и смотрит на солнце, пока глаза не начинают слезиться. Когда он плывет обратно к берегу, он больно ударяется ногой о камень. Кожу обдает жаром, подсказывая, что он, вероятно, сильно порезался, но когда он выбирается на мелководье, там ничего нет. Он смотрит на целую кожу своей правой ноги и замечает в песке радужный маслянистый блеск, осколок раковины мидии. Он споласкивает его в набегающих волнах, прижимает острый край к стопе и с силой проводит по коже. Кожа разрывается, на поверхность выступает кровь, смешиваясь с песком и соленой водой. Он смотрит на рану. Он не знает, должен ли он сейчас думать о чем-то особенном; что проносится у тебя в голове, когда тебе больно? Это было больно. Кровь останавливается. Вода смывает её, обнажая кожу, которая никогда не была повреждена. Он вытирает рот рукой, чувствует вкус соли и песок в щетине, которую он никогда не брил. Раны на губе больше нет. Нельзя войти в одну и ту же реку дважды. Это осознание скручивает что-то глубоко внутри него новой, незнакомой агонией. — Меня зовут Кас, — говорит он. Он с силой вдавливает осколок ракушки в плоть на руке, только чтобы увидеть, как рана затягивается меньше, чем за минуту. — Меня зовут Кас, — говорит он, ныряя обратно и уходя под воду с головой, отсчитывая до ста и обратно, вовсе не испытывая нужды вынырнуть за воздухом. Когда он всё же выныривает, ему кажется, что у него начинается гипервентиляция. Он качается на волнах и карабкается на волнорез, покрытый водорослями и морскими уточками. Его руки и колени ободраны об острые края, но ведь это не имеет значения, верно? — Меня зовут… — тяжело дышит он. — Меня… Он не помнит, как начал плакать. Но всё равно плачет.