Из воздуха и льда

На следующий день Шейн и Джейк приехали на арену рано. На парковке было пусто, свет внутри здания казался холодным и непрогретым, а арена — больше, чем вчера. Шейн ощущал странную смесь волнения и привычной сосредоточенности, которая в этом городе успела стать для него константой. Здесь, среди пустых коридоров и тихого гудения вентиляции, все казалось одновременно чужим и знакомым, и он пытался поймать ритм, чтобы настроиться на предстоящий день. Сегодня Шейну грозила не просто тренировка. Он знал про это еще накануне: сначала предстояло нормальное, не на бегу, знакомство с тренерским штабом, потом физические тесты, медицинские проверки, сдача нормативов — все то, без чего ему просто не дадут допуск на завтрашний матч, как и на весь сезон. Даже теоретическая мысль о том, что он может не выйти на лед, неприятно царапала изнутри. Он слишком сильно этого хотел, ждал момента, когда наконец снова сможет играть. Шейн поймал себя на том, что шел по коридорам уже без подсказок; Джейк не оборачивался каждые два метра и не проверял, не потерялся ли он. Это радовало. Сначала арена казалась ему лабиринтом — лестницы, повороты, служебные двери без подписей — но теперь он начал видеть в ней логику. На самом деле она оказалась проще, чем в Монреале: там коридоры умели обманывать, а здесь они были послушными и вели, куда нужно. Он автоматически свернул в нужный коридор, остановился у тренерской и, глубоко вздохнув, постучался. За длинным столом сидел весь тренерский штаб, а на краю устроились капитан Ирбиса Панов и Розанов. Шейну хватило секунды, чтобы мысленно разложить ситуацию по полочкам. Все логичнее некуда: он новенький, Панов — капитан команды, а Джейк и Илья ассистенты. Он сам, как капитан Монреаля, всегда присутствовал на подобных собраниях. Раньше присутствовал. Пока Шейн медлил у двери, Джейк прошел первым, спокойно и уверенно, сразу было понятно, что он давно здесь свой. Он подошел к столу, поздоровался за руку с Пановым и Розановым, обменялся будничными короткими репликами. Шейн последовал за ним и тоже протянул руку. Панов спокойно кивнул, улыбнувшись, и с энтузиазмом поздоровался. Тренеры смотрели на него с профессиональным интересом, и Шейн вдруг почувствовал себя подопытным кроликом на столе у кучки ученых. Розанов был единственным, кто не поднял глаз. Он пожал руку, но по инерции, не вовлекаясь. Шейн сел рядом с Джейком, ощущая неловкость куда острее, чем хотел бы. Стол неожиданно показался слишком длинным, пространство слишком открытым. Внутри поднималось знакомое раздражение. Он злился на себя: «Ты же решил, что тебе все равно», — напомнил он себе. Да, действительно, он решил не зацикливаться, не выдумывать лишнего, не искать смысл там, где его может и не быть. Но обещание трещало по швам. Игнорирование было слишком зудящим, чтобы его не замечать. Шейн понимал, что глупо ловить чужие взгляды, но все равно беспомощно отмечал все то же: Розанов по-прежнему болтал с Пановым и не реагировал. Козловский прокашлялся и взял слово, Шейн заставил себя переключить внимание. — Давайте обозначим рамки, — спокойно сказал он по-английски, оглядывая присутствующих. — Шейн Холландер с нами до конца сезона. Контракт подписан, условия всем понятны. После этого он возвращается в Монреаль Метрос. Это не обсуждается. Он говорил ровно, без нажима, но каждое слово звучало так, будто его не предполагалось оспаривать. Несколько человек кивнули, Шейн, почувствовав их внимание, опустил голову. — В Монреале, — продолжал Козловский, — он второй сезон капитан, центральный форвард, один из самых стабильных и эффективных игроков в команде и в лиге. Думаю, представлять долго не нужно. Он сделал короткую паузу, и в голосе появилась легкая ирония. — Главное, чтобы у нас он не решил расслабиться. По залу прокатился негромкий смешок. Шейн почувствовал, как к нему снова обратились все взгляды, и ему стало не по себе из-за контекста шутки. Ему казалось, что Козловский уже составил о нем мнение вчера, когда они остались на льду после тренировки, и от этого стало легче: доказывать что‑то еще здесь и сейчас не требовалось. В разговор вступил Николай Цуравин, тренер защитников и меньшинства. Он не повышал голос, говорил сухо, по делу, словно читал отчет. — Я знаком с его стилем, — сказал он, глядя не на Шейна, а куда‑то в центр стола. — Скорость отличная. Катание качественное. Хорошо читает игру, видно, что думает на шаг вперед. Шейн невольно выпрямился. — Но, — продолжил Цуравин без паузы, — НХЛ и КХЛ — это разный хоккей. По темпу, по плотности, по чистоте исполнения. У меня есть сомнения, насколько быстро он сможет встроиться здесь. И сможет ли вообще без потери эффективности. Козловский фыркнул. — Разницу между НХЛ и КХЛ любят драматизировать, — сказал он слегка насмешливо. — Коля, ну тебе ли не знать. — А я как раз по себе и сужу, — парировал Цуравин. — Это ты преуменьшаешь. Они обменялись еще парой язвительных реплик, и Шейн ясно понял, что тренерский штаб Ирбиса не являлся единым монолитом, мнения тренеров далеко не всегда совпадали. Это было непривычно, по его опыту в НХЛ, слово главного тренера редко подвергалось обсуждению. В разговор живо и энергично влез Владимир Полунин, отвечающий за игру в большинстве и работу с молодыми хоккеистами, специально ломая сухой тон Цуравина: — А я вот наоборот рад, — сказал он, улыбаясь. — Потенциал огромный, адаптивность видно сразу. Такие игроки быстро подхватывают ритм, особенно если дать им пространство для инициативы. Козловский кивнул. — Характер у него игровой, — добавил он, — это чувствуется. Мы вчера после основной тренировки остались на льду, поработали над входом в зону под давлением, короткими диагоналями, игрой в ограниченном пространстве. Он схватывает быстро. В этот момент Шейн почувствовал, что на него пристально посмотрели сразу трое — Панов, Джейк и Илья. В их взглядах читалось изумление: главный тренер редко оставался на индивидуальные тренировки с игроками. Шейн пожал плечами, не пытаясь оправдаться, мол, так вышло. Следующим тихо заговорил Дмитрий Мезеров, тренер вратарей: — Потенциал в атаке хороший, — сказал он. — Но сейчас смысла углубляться не вижу. Работать будем либо индивидуально, либо в малых группах, как со всеми. Это звучало неожиданно правильно, Шейн и не надеялся, что его будут выделять по статусу. Ну, ладно, может втайне и думал про это, но признавал, что это крайне непрофессионально с его стороны. — Меньшинство у нас сейчас стабильное, — добавил Козловский. — А вот большинство проседает. Тут Холландер может быть вариантом. Ладно, посмотрим. Тренер по физподготовке подхватил разговор уже в своем ключе — цифры, нагрузки, тесты. Он сказал, что важно оценить состояние и как можно быстрее подвести Шейна к оптимальной форме. Шейн кивнул. Работу он любил, дисциплины тоже было не занимать. Разговор незаметно сполз в рабочее русло. Козловский стоял у стола, опершись ладонями о край, и спокойно рассказывал о сопернике. — Локомотив будет играть плотно в средней зоне, — сказал он, глядя по очереди на каждого и продолжая говорить на английском. — Они не бегут бездумно. Закрывают центр, ждут ошибки. Нам нельзя застревать у борта и удаляться. Цуравин кивнул, подхватывая: — Если задержимся с первым пасом, нас сразу накроют. Особенно вторые пары. — Поэтому фланги, — добавил Козловский, — должны бежать быстро, но не в лоб. Панов слегка наклонился вперед. — Тогда имеет смысл чаще менять звенья на ходу, — сказал он, — ребята часто устают, особенно во вторых периодах. — И аккуратнее с возвратами, — вставил Розанов. Он говорил ровно, но с нажимом. — У них защитники любят выдергиваться высоко. Если потеряем шайбу, они сразу устроят контратаку два в один. Полунин пробормотал согласие и что-то записал в блокнот. Шейн сидел чуть в стороне, старался держать спину прямо и не сжимать слишком сильно ладони, которые были сцеплены в замок. Он внимательно слушал, ловил каждую деталь, было по-настоящему интересно посмотреть на такой своеобразный разбор стратегии, когда каждый мог высказаться. Шейн опять с горечью подумал, что в Монреале такой демократии не наблюдалось. Он уже собирался просто кивнуть и промолчать, как делал раньше, но вдруг понял, что не может, раз у него появились идеи. — Можно я тоже скажу? — спросил он тихо. Козловский поднял на него взгляд. — Конечно. Шейн вдохнул. — Я заметил… — он на секунду замялся, подбирая формулировку. — У Локомотива есть момент при смене пар защитников, особенно когда первая пара уходит, а вторая только выходит. Возникает полсекунды, когда они не держат ширину льда. В комнате стало заметно тише. — Если в этот момент не лезть прямо в центр, — продолжил он уже увереннее, — а наоборот, увести шайбу к борту, чуть растянуть их защиту, то крайний защитник сделает шаг за нападающим, и между линиями появится свободное пространство. Ненадолго, но этого хватит, чтобы ворваться на пятак или отдать передачу. Он поспешно замолчал, хотя его никто не перебивал. Шейн почувствовал, как тепло поднимается к щекам, сердце стукнуло сильнее, чем хотелось бы. На секунду мелькнула мысль, что он зря влез. Шейн уже собрался добавить что-нибудь нейтральное — смягчить, отшутиться, — но остановил себя и просто выдержал паузу. Козловский медленно выпрямился. — Это… — он задумался, — интересно. Цуравин повернулся к доске. — Ты имеешь в виду момент между сменой и перестроением? — Да, — кивнул Шейн. — Они не успевают закрыть дальний фланг. Если туда дать скорость, то им придется фолить или садиться глубже в оборону, а значит мы будем ближе к воротам. Панов бросил короткий взгляд на Розанова, Розанов — на доску. — Это может сработать, — сказал Полунин наконец. — Но только если крайний нападающий не боится тянуть шайбу до конца. — И если центр не будет проваливаться, — добавил Козловский. — Иначе нас тут же накроют. Он снова посмотрел на Шейна уже совсем иначе. — Хорошее наблюдение, Холландер. Шейн коротко кивнул. Он ясно понял: здесь не ждут, что он станет центром всего, и это, как ни странно, приносило облегчение. Возможно, он им и не будет. Но если он останется частью команды, у него все еще был шанс быть собой.

***

Раздевалка шумела плотным, живым фоном. Устойчивый гул давил на виски и одновременно удерживал в реальности. Шейн сидел уже полностью экипированный — сине-зеленое джерси Ирбиса непривычно тяжело лежало на плечах, будто еще не стало по-настоящему его. Шлем он держал в руках, пальцы сжимали его слишком крепко, до боли. Он нервничал. В Монреале Шейн бы знал, что делать: один и тот же ритуал, движения в одинаковом порядке, одни и те же мысли, проверенные десятками матчей. Они всегда работали — успокаивали, собирали его в точку, где страх переставал мешать игре. Но эти ритуалы остались там же, где и прежняя раздевалка его команды, где он оставил родной язык и уверенность в себе. Он чувствовал пустоту там, где раньше была привычная опора. Новых ритуалов у него пока не было, поэтому он просто сидел, считал вдохи, старался, чтобы дыхание стало ровным, а руки не выдавали напряжения. И, пытаясь отвлечься, наблюдал за ребятами. Вокруг все вели себя абсолютно по-разному. Джейк переговаривался с Дином Броссом, легко смеялся и подкалывал. Шелтон Рэммал, наоборот, полностью ушел в себя: он сосредоточенно наматывал ленту на клюшку — медленно, аккуратно, слой за слоем, словно выравнивал не только хват, но и собственные мысли. Русские тоже жили каждый в своем ритме. Кто-то говорил громко, кто-то молчал. Кто-то резко смеялся, кто-то смотрел в одну точку. Шейн уже успел поговорить с Ермоловым, своим центром в звене, и с Горчаковым, который был нападающим на противоположном фланге. Они обсудили варианты прохода обороны, мелкие детали тактики; явно поняли друг друга, это чувствовалось и придавало уверенности. Предматчевая тренировка тоже была хорошей. Тело слушалось, голова не мешала, решения приходили вовремя. Даже язык вокруг уже не казался таким чужим. Он не понимал всего, но отдельные игровые, ключевые слова начал выхватывать из непонятного потока. И все равно Шейн сидел и сжимал шлем, ежась. Когда их позвали на выход, он автоматически поднялся и прошел вдоль лавок, раздавая «пять» по дороге, чувствуя короткие касания перчаток, чье-то подбадривающее хлопанье по плечу. Сегодня был его дебют, поэтому он выходил из раздевалки первым после вратаря и капитана. В тоннеле он остановился рядом с Ермоловым. Джейк и Дин помахали ему; Рэммал дружелюбно стукнул клюшкой по ноге. Это помогло. Шейн выровнял дыхание и только тогда заметил, кто стоял напротив. Розанов. Весь день Илья будто не существовал для него — или он не существовал для Розанова. Но здесь, в узком пространстве тоннеля, избежать друг друга было невозможно. Шейн невольно отметил разницу. Розанов был выше, массивнее, мощнее, чем казался издалека. Даже просто стоя, он занимал больше места, и это при том, что сам Шейн был совсем не маленьким. Розанов остро покосился на него, прямо как тогда, когда сел на соседний велотренажер в пустующем тренировочном зале. Это был первый раз за день, когда он посмотрел на Шейна по-настоящему прямо, а не мимо и не сквозь. И сразу после этого Розанов сделал шаг в сторону, отодвинулся, повернулся спиной. Шейн почувствовал, как внутри вспыхнула злость — резкая, горячая, обидная. На секунду ему захотелось что-то сказать, как-то отреагировать, зацепиться. Но он погасил это и заставил себя сосредоточиться на другом: на матче, на льде, на первом шаге за борт. На том, ради чего он вообще был здесь. Он сжал клюшку сильнее, выдохнул и отпустил эмоции. По крайней мере, попытался.

***

Он выкатился на лед вслед за вратарем и капитаном. Коньки на первом толчке скользнули так легко, будто лед был отполирован именно для этого момента. Свет сразу ударил в глаза — яркий, белый, без полутонов. Шейн машинально опустил голову, сделал круг вдоль борта, проверяя скорость, сцепление, собственное тело в этом пространстве. И только потом услышал трибуны. Сначала как гул, без слов. Потом уловил ритм — четкий, настойчивый, собирающийся в имя. Его имя. И в его фамилию, произнесенную с акцентом, но все равно узнаваемую. Арена скандировала, звук шел сразу со всех сторон, и Шейну на секунду показалось, что лед под коньками отзывался эхом. Он широко и искренне улыбнулся, помахал рукой. Фанаты отозвались громким невнятным криком. Страх не исчез, но перестал мешать. Шейн был готов показать, на что способен. Он отстоял гимн вместе с командой, не двигаясь, почти не дыша, позволяя звуку заполнить пространство под куполом арены. Потом оттолкнулся и подкатился к воротам, где Ирбис уже сомкнулся вокруг вратаря — плечо к плечу, клюшка к клюшке. Панов выкрикнул что-то короткое и резкое по-русски, Шейн не уловил слов, но смысл был ясен без перевода. Команда ответила глухим, уверенным стуком по льду. Звенья начали расходиться, и через несколько секунд на площадке осталось только первое, готовое принять стартовую смену. Матч против Локомотива начался.

***

Шейн вышел на первую смену собранным до предела. Никаких мыслей — только движение в максимальном темпе. Локомотив начал осторожно: Березов и Красин, нападающие соперника, работали в средней зоне, не форсируя, прощупывая, где Ирбис даст слабину. Первые минуты ушли на борьбу у бортов, короткие передачи и вязкие входы в чужую зону без бросков. Это раздражало, тем более шанса забить так и не представилось. Локомотив начал поджимать. Несколько раз шайба опасно зависала на пятаке после бросков Локомотива, но вратарь Ирбиса Вязин работал спокойно и без паники. Шейн со скамейки видел, как их защита вынужденно садилась глубже: Панов подчищал зону, Зорнов жестко закрывал дальнюю штангу, а Стоун телом оттеснял соперников, не давая им сыграть на добивании. Их смена вышла после затяжного давления соперника. Шейн сразу пошел в прессинг, не давая защитнику времени на разворот. Он навязал борьбу за воротами, вжал корпусом, почувствовал, как шайба предательски соскальзывает у соперника с крюка. Один короткий рывок, и она уже оказалась у него. Он не стал тянуть. Передача на пятак вышла резкой и очень быстрой. Горчаков оказался там ровно в тот момент, когда нужно было просто подставить клюшку. Гол. Шейн услышал, как арена взорвалась, уже когда разворачивался к своей скамейке, чтобы отпраздновать гол с командой. Горчаков что-то крикнул ему, хлопнул по плечу, и в этом жесте была больше, чем радость. Ирбис поймал волну. Игра пошла быстрее, жестче. Розанов стал проявляться в каждом втором эпизоде: смещался под бросок, открывался между защитниками, дважды бросал низом через трафик, но Исонов, вратарь Локомотива, неизменно ловил шайбу в последний момент. В первом звене Ирбиса рулил Рэммал. Он добавлял скорости по флангу, виртуозно втягивал защитников в движение и обходил их, Джейк грамотно поддерживал атаки, не выпадая из структуры, а Бросс пытался сработать на добивании. Через несколько смен Зорнов зарядил от синей линии, Ермолов грамотно подставил клюшку, и шайба юркнула в ворота. Счет стал два-ноль, гол получился простым и потому особенно неприятным для соперника. Локомотив не развалился. Они начали давить методично, без суеты. Форварды активнее подключались к атакам, Раданов, звезда Локомотива, цеплялся за шайбу у борта, вытягивая на себя защитников. Меньшинство прошло тяжело, плотное движение и броски через трафик создавали нервозность на льду. Шейн видел, как шайба все чаще задерживалась в их зоне, как росло напряжение. Первый гол Локомотива был неприятным — быстрым, точным, и самое обидное, что секунду назад казалось, что шайба под контролем Ирбиса. Во втором периоде стало тяжелее. Темп не упал, но воздух будто стал гуще. Шейн ловил себя на том, что смены пролетают быстрее, чем он успевает восстановить дыхание. Несколько раз его жестко встречали у борта, один раз он едва удержался на коньках, почувствовав, как шлем ударяется о стекло. Горчакову досталось сильнее — он врезался в угол борта после контакта, и Шейн на секунду замер, пока тот не поднялся. Игра не останавливалась, судья не заметил нарушения. Локомотив сравнял счет ближе к концу периода. Рикошет, подставление клюшки, и шайба незаметно влетела в ворота Ирбиса. Два-два. Шейн разозлился, что игра ускользала из-под контроля команды. Третий период был на износ. Ирбис снова вышел вперед, гол получился странным: шайба после борьбы на пятаке поднялась, ударилась о лед и юркнула в ближний угол. Шейн видел, как вратарь Локомотива повернул голову слишком поздно. Но удержать преимущество не удалось. Соперник быстро сравнял счет, и снова на табло горела ничья. К концу основного времени ноги гудели, дыхание сбилось, но никто не хотел ошибаться. Розанов с партнерами работал на каждой смене, не экономя силы: отбегал назад, тут же открывался под ответную атаку, один раз протащил шайбу через двоих, заставив Локомотив откатиться в их зону. Рэммал опасно обыгрывал один в один, Джейк полез на пятак, Ермолов цементировал центр. Но все это не помогало. Овертайм был коротким и злым. Локомотив владел шайбой чуть больше, Ирбис отвечал редкими, но острыми выпадами. В одном из эпизодов Рэммал протащил шайбу, блестяще обыграл защитника, полез на добивание, но вратарь Локомотива Исонов снова выручил. Шейн вышел на смену и сразу почувствовал усталость, даже не столь физическую, а ту, которая копится внутри, когда слишком долго держишь концентрацию. Он видел Розанова почти все время, их звенья смешались, и они оказались одновременно на льду впервые за матч. Илья двигался экономно, но в каждом его шаге была угроза. Шейн ловил его взгляд краем глаза и понимал, что тот ждал момент. Шейн наконец улучил секунду и отдал точный пас, Розанов принял его, резко развернулся и мгновенно бросил по воротам, Шейн ринулся на максимальной скорости на пятак, чтобы добить, но вратарь Локомотива успел прижать шайбу ловушкой. Черт, снова. После последнего вбрасывания шайба пару секунд гуляла у борта между Радановым, который рвался покорить ворота Ирбиса, и Пановым, пытавшимся выбросить ее из своей зоны, потом она выскользнула на пятак. Все произошло слишком быстро и одновременно слишком медленно. Шейн успел подумать, что сейчас должна быть сирена, но ее не было. Раданов отобрал шайбу, отдал передачу, и его партнер оказался в нужной точке ровно на последней секунде овертайма. Бросок форварда Локомотива, и игра закончилась. Шейн стоял, глядя на табло, где горели обидные цифры, в груди было пусто и шумно одновременно. Он снял шлем и выдохнул. Ирбис проиграл в одну шайбу. В овертайме. Твою же мать.

***

Коридор, ведущий к выходу, после матча оказался пустым. Эхо шагов отражалось от стен, смешиваясь с ровным гулом вентиляции. Шейн шел медленно, устало, ноги все еще слегка дрожали от адреналина, а сердце стучало слишком громко, словно не хотело отпускать игру. Он вышел на улицу и глубоко вдохнул морозный воздух. Снег лениво кружился в свете фонарей. После рева трибун тишина казалась ненастоящей, хрустальной. Розанова он заметил не сразу. Илья стоял у стены, курил, опираясь плечом о бетон, и явно никуда не спешил. Шейн на мгновение сбился с дыхания, остановился, потом все-таки сделал шаг вперед. — Ты сегодня реально круто играл, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри его словно било током. — И хочу, чтобы ты знал, я не собираюсь сдвигать тебя с пьедестала самого перспективного молодого игрока Ирбиса. Фраза вышла прямолинейной и неуклюжей. Шейн почувствовал это сразу, но отступать не стал. Он пытался сказать простую вещь: здесь не война и не борьба за трон, по крайней мере, не с его стороны. Розанов медленно повернул голову, посмотрел прямо и пронизывающе. На губах мелькнула тень острой ухмылки, но в глазах не было ничего теплого. — Конечно, капитан Монреаля, — сказал он тихо, с едкой насмешкой. — Куда нам, смертным, до твоего уровня. Шейн открыл было рот, чтобы возразить, но Розанов быстро затушил сигарету, повернулся спиной и стремительно, почти бегом, исчез за углом. Шейн остался стоять. Сердце постепенно сбавляло темп, дыхание выравнивалось. Вместо раздражения осталось лишь странное спокойствие — в конце концов, он сделал первый шаг, несмотря на злость, сопротивление и обиду. Он был уверен, что поступил правильно, профессионально. Но все же глубоко внутри после разговора засела странная пустота.

***

Шейн стоял у арены и ловил воздух, будто только что вынырнул из-под воды. Мороз щипал легкие, но это было даже приятно; холод отрезвлял, держал в настоящем. Давно надо было ехать в отель, он это понимал, но никак не мог сдвинуться с места. После разговора с Розановым у него сбились внутренние настройки. Он сам не до конца понимал, почему его так выбило из колеи. Формально ничего страшного не произошло — пара фраз, холодная усмешка, спина, исчезающая за углом. Это точно не стоило того, чтобы так драматизировать, да и Розанова он ведь едва знал, но он не мог отделаться от дурацкого ощущения, что что-то очень глобальное пошло не так. Дверь служебного выхода распахнулась неожиданно громко. Шейн вздрогнул и обернулся. На улицу, шумно смеясь и перебивая друг друга, вывалилась компания канадцев. — О! — Джейк первым заметил его и сразу ткнул в его сторону пальцем. — Ты чего тут торчишь? Мы думали, ты уже давно смылся. Шейн машинально пожал плечами. — Да нет, я еще здесь. Он не стал добавлять ничего лишнего, говорить про Розанова тем более. Это казалось слишком личным, неоформленным, чтобы как-то пояснить то, что он сам не понимал. Но ребята и так все увидели. — Ты какой-то странный, — Дин Бросс прищурился, подбирая слово. — Не в своей тарелке. — Из-за игры? — тут же уточнил Джейк. — Потому что если да, то, чувак, мы все в жопе. Шейн кивнул, ухватившись за подвернувшийся повод. — Да, расстроился из-за проигрыша. Бросс окинул его быстрым взглядом и усмехнулся: — Ты сейчас выглядишь как Шелтон после игр, в которых он не забивает. Такой, знаешь, протухший. — Эй, — недовольно отозвался Рэммал из-за плеча Дина. — Я, между прочим, все слышу. — Короче, — Бросс хлопнул Шейна по плечу. — Пошли с нами в бар, посидим, поболтаем. Коллективная командная терапия. Шейн колебался секунду, но потом кивнул. Из дверей тем временем вышли Панов, Ермолов и Горчаков. Они переглянулись, мгновенно оценили ситуацию и без лишних вопросов встроились в компанию. — О, нет, — простонал Джейк. — Вы что, тоже с нами? — Ага, — невозмутимо ответил Панов. — Вас без присмотра оставлять нельзя. — Меня вообще-то жена ждет, — возмутился Джейк. — Я сегодня максимум на час. — А я полностью держу себя в руках, — тут же заявил Дин. Рэммал что-то пробормотал себе под нос, тихо, но с таким выражением лица, что Шейн уловил общий смысл: «Я за этими дебилами тоже слежу». Они загрузились в две машины и поехали в сторону парка, а оттуда — к небольшому бару, спрятанному в стороне от шумных улиц. Бар оказался неожиданно уютным. Низкий потолок, теплый свет ламп, деревянные столы, потертые, но ухоженные. Народу почти не было, будний день делал свое дело. Негромко играла музыка, бармен лениво протирал стаканы, официантки шушукались в углу, склонившись над телефонами. Они заняли два стола, сдвинув их вместе. — Нам нужны были эти два очка, — отчаянно сказал Ермолов, как только они расселись. — Теперь мы еще прочнее застряли на девятом месте. — Но мы просрали, — мрачно подхватил Панов. — И будет еще сложнее выбраться. — Завтра тренерский штаб нас просто разнесет, — вздохнул Джейк. — И, наверное, будет прав. — Мой выход в большинстве был ужасен, — признался Дин. — Я запорол момент. — Не только ты, — раздраженно заметил Рэммал. — Они нас прочитали и уже ждали. Разговор ушел в конкретику: кто где запоздал, кто не добежал, где соперник перекрыл центр, где защитники подпустили слишком близко, и кто не смог забить. Шейн слушал, кивал, иногда вставлял пару фраз, но в основном молчал. — Ты, кстати, хорошо играл, — вдруг сказал Панов, глядя прямо на него. — Реально. Шейну стало неловко. — Да ладно, — отмахнулся он. — Один ассист и все. Остальные попытки они быстро погасили. — Но ведь не сразу, — заметил Дин. — В первом периоде ты их рвал. — А потом они перестроились, — тихо ответил Шейн. — И все на этом закончилось. И вот где-то здесь разговор свернул не туда, куда хотелось бы Шейну. — Кстати… — протянул Джейк, откидываясь на спинку стула. — А вы ожидали, что СМИ так вцепятся в эту тему? — В какую? — спросил Ермолов, хотя по тону было понятно, что он уже знает ответ. — Ну… — Джейк усмехнулся. — В Холландера и Розанова. На несколько секунд повисла пауза. — Да это вообще бред, — фыркнул Дин. — Раньше были идиотские рейтинги: кто лучший в командах, кто круче. А теперь они решили устроить гладиаторские бои. — Они реально ждут, что вы сцепитесь, — добавил Панов. — Могу поспорить, заголовки уже готовы. Шейн почувствовал, как внутри все напряглось. — Ну, в конце матча вы же неплохо сыграли вместе, — осторожно заметил Ермолов. — Было видно, что вы сработались. Значит, шумиха скоро уляжется. — Нет, — резко сказал Шейн. Он сам удивился собственному тону. — Нет? — переспросил Джейк, нахмурившись. Шейн сжал стакан в руке. — Мы не сыгрались. Знаю, это, может, и выглядело неплохо, но… — Подожди, — перебил Дин. — Ты хочешь сказать, что журналюги правы? Шейн выдохнул. — Я не знаю, — сказал он наконец совершенно честно. — Но разговаривать я с ним больше не хочу. Да и про него тоже. — То есть… — начал Панов и замолчал. Несколько секунд никто ничего не говорил. Шейн видел, как они переглядываются, и он разозлился — не он затеял этот конфликт, почему он должен оправдываться перед командой? — Черт, — тихо сказал Дин. — Тогда это уже хреново. Джейк первым попытался разрядить обстановку, хлопнув ладонями: — Ладно, все, хватит тяжелых тем. Я реально уезжаю, мне дома устроят допрос. Он поднялся, попрощался. Следом засобирались Панов и Ермолов. Горчаков остался еще немного, потягивал пиво, молчал, но и он в итоге тоже ушел. — Он просто твой большой фанат, — хохотнул Бросс, когда Горчаков исчез за дверью. — А еще он плохо знает английский. Когда в баре остались только Шейн, Бросс и Рэммал, атмосфера изменилась сразу. Рэммал будто ожил. Стал говорить громче, активнее, смеяться чаще. Бросс окончательно расслабился, развалился на стуле, начал жестикулировать. Шейн подметил это краем сознания, но участвовать в разговоре не хотелось, тем более Дин и Шелтон были слишком увлечены обсуждениями каких-то голевых моментов, про которые он знать не знал. Он допил свое пиво, попрощался и вышел в ночь. Воздух стал еще холоднее, но теперь он был спокойным. Снег медленно кружился в свете фонарей, их свет разливался по асфальту желтыми островками. Шейн шел медленно, сначала сверяясь по навигатору, а потом просто куда глаза глядят. Машины проезжали редко, окна домов светились яркими прямоугольниками, за которыми люди жили свою жизнь, не зная о терзаниях Шейна. Еще пару недель назад все было просто: плотный график, привычная иерархия в родной команде, понятные роли. Он знал, кто он, где он и чего от него ждут. А теперь чувствовал себя так, как будто кто-то резко провернул декорации, оставив его на той же сцене, но с абсолютно другим окружением и косыми взглядами из зала. Он остановился на светофоре, посмотрел на пустую дорогу. Красный горел слишком долго. И снова подумал о Розанове. Шейн сжал челюсть. Он злился на себя за то, что Илья лез в голову без приглашения, за то, что одна короткая сцена у арены оказалась по эмоциям сильнее всего разговора в баре, сильнее поддержки команды и рациональных объяснений. Какого черта? Его отношения с Розановым, если это недоразумение вообще можно было назвать отношениями, не должны были иметь такого веса. Шейн с юности видел десятки конфликтов, переживал давление, конкуренцию, зависть, откровенную враждебность и всегда умел расставлять все на свои места — аккуратно, профессионально, без лишних эмоций. Он, мать вашу, был капитаном Монреаля! А здесь не получалось. Зеленый загорелся, но Шейн не сразу сделал шаг, застряв где-то внутри себя посреди несформулированной мысли. Его раздражало даже не колючее поведение Розанова, а собственное желание понять, докопаться, разрубить этот узел, который почему-то не развязывался. Он ускорил шаг, злясь на самого себя.