Из воздуха и льда

Командный автобус тихо гудел, припаркованный возле служебного входа. Шейн поднялся по ступенькам, машинально кивнул водителю и прошел вглубь салона, выбрав место у окна. С момента того разговора с Розановым прошло всего несколько дней, но они почему-то тянулись непривычно долго. Теперь его ждала первая выездная сессия игр. Не вообще первая в жизни, конечно, он накатался и по Канаде, и по США в рамках матчей НХЛ, а первая в Ирбисе, в этой стране, в КХЛ. Шейн не переставая думал о том, что ему действительно не терпелось отправиться в путь. Он слишком мало видел Россию: из отеля он ехал на арену, из арены в отель, ел где попало, из-за чего полетела вся его диета; с командой вот разве что один раз выбрались в бар, но все это не помогало узнать даже родной город-миллионник Ирбиса, не говоря уж про всю страну. Теперь его ждала дорога, и он буквально вибрировал от любопытства. На самом деле поездка на командном автобусе на выездные матчи была для него в новинку. В Монреале они летали всегда, даже туда, куда можно было доехать за пару часов. Так что его жизнь во многом состояла из сплошных самолетов, залов ожидания и одинаковых аэропортов. Сейчас же они собирались ехать в соседнюю область в два города — Казань и Нижнекамск. Причем с Ак Барсом им предстояла серьезная и важная игра, как сказал Козловский. Шейн уже успел понять, что игры с казанцами для Ирбиса были принципиальными исторически, а не только из-за турнирной таблицы. Шума вокруг таких матчей было ощутимо больше, болельщики реагировали острее, и ответственность давила на команду еще сильнее. Автобус постепенно наполнялся шумом. Ребята громко переговаривались на русском, канадцы наоборот отмалчивались, как Шейн, и возились с наушниками. Шейн был рад, что рядом с ним никто не сел, разговаривать не тянуло. Он ждал дороги как возможность спрятаться в капюшоне, подумать, может, поработать. Автобус тронулся. Шейн сразу прижался лбом к стеклу, жадно всматриваясь в город. Сначала они проезжали знакомые улицы возле арены, но теперь он видел их иначе — не кусками, а цельной картиной. Старые пятиэтажки стояли вплотную к современным высоткам, словно город так и не решил, кем хочет быть, когда вырастет. Контраст ощущался не только разницей в количестве этажей, Шейн не мог отделаться от мысли, что разные эпохи наложили друг на друга, не пытаясь свести воедино. Шейн понял, что не может выстроить из этого цельную систему. В его мире все было проще: либо район новый, либо старый; либо ухоженный, либо проблемный. Здесь же все существовало одновременно без объяснений и оправданий. Он подумал, что, возможно, именно так и живут в России — не исправляя ошибки, а наслаивая годы друг на друга. Дальше пошли улицы с деревянными домами. Некоторые были пустыми, потемневшими, перекошенными, с заколоченными окнами. А в других неожиданно горел свет, и за занавесками угадывалась чья-то жизнь. Шейн выпрямился на сиденье, словно это могло помочь лучше рассмотреть. Он попытался представить себя в таком доме: зима, тонкие стены, холод, который, должно быть, пробирался внутрь даже при закрытых окнах. И не смог. В его картине мира подобные условия могли быть временными, переходными. Здесь же они выглядели постоянными. Его удивляло не столько само существование этих домов, сколько то, что они, кажется, были для всех нормой. Мимо автобуса проехали две машины, устраивающие гонки между собой — черные с тонированными окнами, ужасно дорогие. Контраст между ними и деревянными бараками резанул еще сильнее. Шейн почувствовал раздражение, хотя не мог точно сформулировать, на что именно. На несправедливость? На несоответствие? На отсутствие видимого механизма, который объяснял бы, почему все устроено именно так? Он не находил ответов, и пока не знал, какие здесь вообще принято задавать вопросы. Город закончился резко. Автобус вырулил на трассу, на мосту его потрясло на колдобинах, но дальше дорога стала ровнее. За окном быстро темнело; они выехали после дневной тренировки, а ночь здесь наступала беспощадно рано. Снег лежал клочками на темных полях, деревья стояли тревожными скелетами, вычерчивая свои силуэты на фоне неба. Смотреть наружу было неуютно, особенно из-за отсутствия света. Трасса оставалась почти полностью темной — редкие фонари у деревень освещали лишь небольшие участки, и это сбивало с толку. В Канаде важные дороги освещались всегда, особенно федеральные. Здесь же казалось, будто они существуют сами по себе без попытки сделать их удобными или безопасными. Шейн поежился. Он смотрел в темноту и ловил себя на ощущении неправильности, как будто все происходящее за окном не предполагало зрителя, но внезапно оказалось увиденным. Внутри автобуса царила совсем другая атмосфера. Стало тепло, он даже расстегнул куртку; ребята вокруг, занимаясь своими делами, размеренно шумели, создавая вокруг Шейна непривычный кокон защищенности. Когда окончательно стемнело, Шейн вздохнул, достал наушники и прикрыл глаза, прислонившись к окну.

***

Автобус мягко покачивался на трассе, и этот ритм постепенно начинал убаюкивать. Впрочем, Шейн не собирался спать. Он достал телефон, подключился к вайфаю, благо тот работал на удивление стабильно, и с головой ушел в работу. Первым делом он открыл список игроков Ирбиса. Он методично изучал и запоминал все, что ему попадалось: рост, вес, ведущую руку, среднее время на льду за матч, проценты выигранных вбрасываний, стиль игры в большинстве и меньшинстве, кто как открывается под пас, кто предпочитает бросать сразу, а кто тянет до последнего. Видеонарезки шли одна за другой — смены, входы в зону, позиционные атаки, ошибки и голы. Шейн вдруг с удивлением понял, что до сих пор толком не разговаривал с доброй половиной команды. Языковой барьер ощущался острее, чем он ожидал. Кто-то по-английски не говорил вовсе, кто-то мог только на таком базовом уровне, что дальше бытовых фраз диалог не шел. Андрей, командный переводчик, появлялся только на пресс-конференциях и официальных активностях. На тренировках приходилось выкручиваться самому, поэтому он держался ближе к землякам. К счастью, тренеры говорили уверенно, особенно Козловский и Цуравин. Шейн сразу отметил, что их английский был живым, разговорным. Видимо, годы в НХЛ давали о себе знать. Иногда, ловя себя на усталости от невозможности понимать чужой язык, Шейн думал о других — европейцах, русских, латиноамериканцах, о тех, кто приезжал в НХЛ и сразу оказывался в среде, где никто под них даже не пытался подстраиваться. В КХЛ переводчики могли помочь хотя бы на интервью, а там все отдувались самостоятельно и кто как мог. Он ощущал стыд, что раньше вообще об этом не задумывался. Шейн вернулся к видео и сосредоточился на своем звене. Горчаков был нападающим на противоположном фланге. Мощный, прямолинейный, с хорошим первым шагом, но иногда запаздывающий с решением. Он зачастую боялся бросать сам, но делал тонну работы на льду. Достаточно быстрый и юркий. Ермолов — его центр. Умный, терпеливый, умел отдавать хороший пас из-под давления. Иногда играл нестандартно, что чрезвычайно нравилось Шейну. Однако Ермолов не любил рисковать, старался действовать максимально надежно и иногда слишком передерживал шайбу в попытках найти лучшее решение. Защитники менялись от матча к матчу, очевидно, Козловский перебирал варианты, искал баланс. Шейн был в третьем звене, и это неприятно царапало самолюбие. Он привык выходить в первых сочетаниях, привык быть центром буквально и фигурально. Но здесь все было по-другому. Шейн тут же оборвал эту мысль. Главное — результат, остальное придет. Возможно, со временем он снова окажется в центре и здесь. Он уже собирался закрыть вкладку с игроками и переключиться на обзоры игр Ирбиса с Ак Барсом, когда снова завис на Розанове. Шейн нахмурился, словно поймал сам себя на чем-то постыдном. Он повторно начал изучать Илью, убедив себя, что тот был реально интересными игроком. То, как он быстро двигался без шайбы, умел резко сменить направление, то, как он читал игру и был почти всегда на полшага быстрее соперника, завораживало. Розанов играл дерзко, иногда даже вызывающе, но в его финтах всегда была логика. Он рисковал не ради эффекта, а ради очень конкретного преимущества в моментах. — О, ты смотришь Роза? — неожиданно раздался голос сбоку. Шейн вздрогнул и резко выпрямился. Рядом, развалившись на сиденье, сидел Бросс. — Я… — Шейн почувствовал, как у него краснеют уши. — Нет. В смысле, да, но я всю команду смотрю. Хочу поскорее влиться, — он замолчал, потом нахмурился. — Стоп, погоди. Роза? Дин усмехнулся. — Ну да. Розанова. Джейк тебя слишком опекает. Всех по фамилиям представлял, а не по прозвищам. — Он меня не опекает, — тут же возразил Шейн и сразу понял, что Бросс, возможно, прав. Он убрал телефон и неловко, даже грубовато сменил тему: — А ты чего тут? Ты же обычно с Рэммалом. Бросс на секунду завис, посмотрел куда-то вперед через проход, потом перевел взгляд обратно на Шейна. В его глазах засветилась осторожность. А потом он выдохнул и тепло улыбнулся. — Шелтону иногда нужно пространство, — сказал он просто. — А мне скучно, я люблю болтать. Дин откинулся на спинку сиденья и, не дожидаясь вопросов, продолжил: — Мы вообще с ним давно знакомы, еще задолго до Ирбиса. Познакомились в молодежке, в Нанаймо. Тогда все на него смотрели и думали: «Кто вообще этот тощий парень?», — Бросс тихо усмехнулся. — А потом оказалось, что этот тощий парень читает игру так, как мало кто может. Он говорил о Рэммале удивительно мягко, без пафоса, Шейну сразу стало понятно, что для Бросса Шелтон не просто партнер по команде, а человек, которого он по-настоящему знает. — Потом мы оба попали в Кларксон, два сезона вместе играли. Знаешь, со временем я просто начал чувствовать, что у него в голове. Это реально круто помогает на льду, — Дин пожал плечами. — Он тогда много забивал. И я рад, что хоть немного был к этому причастен. Шейн слушал молча, машинально отмечая про себя, как изменился голос Бросса, когда он заговорил о Рэммале, как исчезла его фирменная ирония. — Слушай… — он запнулся, подбирая формулировку. — Тебе не обидно? Ну, что все постоянно говорят о нем, а ты будто идешь только в связке как приложение. Шейн тут же понял, что сказал лишнее. Бросс сначала уставился на него, а потом искренне рассмеялся без тени раздражения. — Холлз, — протянул он, качая головой. — Ты настолько прямолинейный, что на тебя даже обижаться не получается. Шейн заметно смутился. — Прости. Я не хотел… — Да расслабься, — Дин отмахнулся. — Правда. Я понимаю, о чем ты спрашиваешь. Он ненадолго задумался, глядя в соседний ряд, где Рэммал уже задремал, вытянув ноги и уткнувшись в куртку. — Мы же не всегда играли вместе, — продолжил он спокойно. — Это только здесь, в Ирбисе, мы снова оказались в одной команде, — Дин пожал плечами. — Да, у Шелтона карьера лучше, и это нормально. Он реально талантлив. В нем это заложено, понимаешь? А мне все дается через тяжелые тренировки. Бросс усмехнулся, и в этой улыбке не было горечи, только принятие. — Я не считаю себя плохим хоккеистом, просто не всем дано быть звездами. И знаешь… — он повернулся к Шейну. — Я правда рад быть рядом с ним, хотя бы иногда помогать. Думаю, это тоже что-то значит. Он замолчал, а потом добавил тише: — Я вообще считаю, что его место в НХЛ. По-хорошему. Но там у него как-то не складывается. Шейн кивнул, не найдя слов. Внутри отозвалось странное, злое несогласие. НХЛ впервые за долгое время вдруг показалась ему несправедливой. Рэммал реально очень хороший и опытный игрок, почему его до сих пор никто не подписал? — Это… — выдохнул Шейн наконец. — Круто. То, как ты о нем рассказываешь. Бросс коротко кивнул, принимая как должное, и заговорил на совсем другую тему. — Слушай, ты бы вместо своих видео взял, да и поболтал со всеми. Так вольешься гораздо быстрее. Ни одни цифры из статистики не заменят общение. — Я, если честно, вообще не понимаю, как нормально говорить с командой, — признался Шейн. — Постоянно кажется, что я не туда лезу или наоборот молчу слишком много. С языком вообще полная фигня. — Да забей, ты слишком напрягаешься, — фыркнул Дин. — Знаешь такую штуку как гугл-переводчик? Очень помогает. Потом между делом, добавил: — У некоторых, конечно, английский огонь. Вот с Розом можно почти как со своим разговаривать. Шейн тут же зацепился за это. — Кстати, откуда он так хорошо знает язык? Бросс хмыкнул. — У него отец большой человек. Чиновник какой-то что ли, или министр, я не помню. Роз с детства мечтал об НХЛ, английский учил не меньше, чем тренировался. Прям реально пахал. — Тогда почему он не уехал? — вырвалось у Шейна. — Он же очевидно талантлив. Бросс задумчиво кивнул. — Талантлив. Очень, — он помолчал и добавил. — Если захочет, сам тебе расскажет. Это не моя история. Потом прищурился и усмехнулся: — Хотя вы, кажется, не особо поладили. Это замечание попало точно в цель, Шейн мгновенно напрягся, раздраженно выпрямился в кресле и резко сменил тему, не собираясь больше обсуждать Розанова. — Возможно. Лучше расскажи, как проходят типичные игры против Ак Барса? Бросс посмотрел на него пару секунд, словно все понял, но не стал настаивать. — О, с ними всегда прикольно, — сказал он, наклоняясь ближе и начиная болтать, как ни в чем не бывало.

***

По ощущениям Шейна, ранним утром в ресторане отеля было слишком, даже раздражающе светло. Большие окна выходили на серый двор, где медленно таял снег, превращаясь в грязные островки луж вдоль бордюров. Город за стеклом казался сонным и немного усталым, таким, каким Шейн ощущал себя. Он пришел одним из первых, встал у раздачи, выбирая хоть что-то полезное на завтрак, но взгляд соскользнул с омлета на Розанова, который сидел за дальним столом спиной к окну. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он почти не притрагивался. Розанов выглядел сонным, взъерошенным. Он рассеянно листал что-то в телефоне, машинально водя пальцем по экрану. Казалось, что он здесь скорее телом, чем головой, будто еще не до конца проснулся или вообще не включился в происходящее. Шейн автоматически отметил это и тут же поймал себя на том, что слишком долго смотрел. «Не смотри», — приказал он себе и отвернулся к раздаче, сжав поднос сильнее, чем нужно. Но когда он набрал еду и сел за стол к подошедшим Джейку и Панову, взгляд все равно снова вернулся к Розанову. Команда постепенно подтягивалась. Сначала в ресторан завалилась, шумно смеясь, молодежь, потом хмуро подошли и остальные. И Илья мгновенно ожил. Он выпрямился, отложил телефон, сказал что-то на русском — коротко, с интонацией, от которой за столом тут же засмеялись. К нему подсели двое, потом Бросс и Стоун потом еще несколько игроков. Стол зашумел — задвигались стулья, зазвенели приборы, кто-то хлопнул Илью по плечу. Шейн не понимал слов, но безошибочно считывал ритм происходящего. Илья говорил быстро и активно жестикулировал. Он шутил, и это было очевидно даже без перевода. Иногда он наклонялся к Броссу или Стоуну и что-то переводил на английский, и тогда смех вспыхивал с новой силой, становясь дружнее и громче. Шейн жадно ловил эти обрывки фраз, но не пытался и сдвинуться в сторону их стола. — Нет, серьезно, это была просто катастрофа, — услышал он, когда Илья, смеясь, пересказывал на английском какой-то момент. Бросс закатил глаза, Стоун ответил что-то, и они втроем захихикали. Тем временем Джейк и Панов обсуждали что-то совсем чуждое Шейну. — Она говорит, что дети вообще не спят, — рассказывал Панов, с аппетитом поедая яичницу с сосисками. — Я не понимаю, как она вообще держится. — Вот поэтому я пока не хочу детей, — кивнул Джейк. Шейн автоматически кивал, вставлял дежурные «угу» и «да», но ответные слова проходили мимо; его внимание снова и снова возвращалось к соседнему столу. Розанов уже не выглядел сонным — он снова был гребанным центром команды. В какой-то момент он встал, потянулся за чем-то через весь стол, сказал что-то громче обычного, и тут же предложил какую-то игру. Шейн не понял правила, но по реакции канадцев догадался: что-то вроде хоккейной версии «я ни разу не». Кто-то простонал, Бросс тут же начал спорить, Стоун демонстративно сделал глоток кофе, будто пил шот. — Надо было позвать Рэммала, он бы такое выдал — рассмеялся Бросс. Илья ухмыльнулся — открыто, широко, совсем не так, как у арены во время того разговора с Шейном. В этой улыбке не было колкости или раздражения, только азарт и удовольствие от момента. Шейну стало не по себе. Он машинально подался вперед, а потом резко откинулся на спинку стула, спохватившись. Он смотрел, смотрел, смотрел и не мог совместить то, что видел, с тем образом, который уже успел сложиться у него в голове. С тем Розановым — холодным, колючим, напряженным, с его показательным игнорированием, с той горькой досадой, которая вспыхивала каждый раз, когда они оказывались рядом. И с тем Розановым, который столь закрыто сидел в углу ресторана, пока команда еще не подтянулась. Как? Как один и тот же человек мог быть таким разным? И, главное, зачем. Шейн поймал себя на том, что пытался гадать, а что у Ильи на самом деле творилось внутри. Это маска, привычка? Или он правда так живет — легко, громко, напоказ? Почему это вообще так цепляло — отдельный вопрос, на котором он старался не сосредотачиваться. Шейн отвел взгляд, сделал глоток кофе и вдруг понял, что он почти ничего не съел. Завтрак закончился как-то незаметно, шум стих, ребята расходились, Панов уже заговорил о выезде на арену. Илья все еще смеялся, но уже тише, собирая посуду и перекидываясь короткими фразами с теми, кто проходил мимо. Шейн встал из-за стола и подумал, что ему было бы проще, если бы Розанов был просто неприятным человеком.

***

Шейн сидел один в номере. В полной тишине, такой плотной, что она звенела в ушах. Он сидел на краю кровати, не раздеваясь: в тренировочных штанах и толстовке, как и приехал после матча с Нефтехимиком. Сидел, уставившись в пол, будто там могло быть что-то важное. Потом не выдержал и медленно повалился на спину, даже не попытавшись стянуть кроссовки. Шторы он не задергивал. За окном тускло светился город — редкие огни, отражения в стекле, какое-то чужое, равнодушное движение машин. Но это не имело значения. Все, что имело значение, уже произошло. И закончилось не так, как он хотел. Они проиграли. И он никак не мог избавиться от ощущения, что проиграл именно он. Не команда, не система, не обстоятельства, а он, Шейн Холландер, проиграл не просто матч. Он проиграл какую-то внутреннюю битву, и это ощущение было хуже всего. Ему было плохо. Физически плохо. В желудке все скрутило, как от сильного удара, нервное, тянущее напряжение, от которого хотелось согнуться пополам, обнимало его за плечи плотным покровом. Он дышал неглубоко, через раз, боялся вдохнуть слишком резко и развалиться окончательно. Мысли метались, цеплялись одна за другую, но ни за одну не удавалось ухватиться по-настоящему. Он не понимал, как так вышло. В попытке разобраться он снова и снова листал новости, видеообзоры матча, клипы с нарезками. Искал и не знал, что именно ищет. Оправдание? Ошибку? Момент, где все пошло не так? Но ничего не находил. Зато его раздраженное сознание цепляли бесконечные заголовки. «Холландер не делает разницу». «Был ли этот трансфер ошибкой?» «Ирбис не реализовал свои моменты». «Холландер: много движения, мало результата». Шейн резко выдохнул, тихо всхлипнул. Заблокировал телефон и отшвырнул его в сторону, но через секунду снова потянулся и включил экран. Он знал, что делал себе больно. Знал и все равно не мог остановиться. Внутри бешеной птицей бились мысли, от которых он не мог избавиться: «Все, пиздец, приехали. Того Шейна Холландера больше не существует. И капитана Монреаля тоже. Осталась только оболочка, которая ничего не умеет». Он снова открыл новости, потом комментарии фанатов. Стало еще хуже. Захотелось позорно разрыдаться и больше никогда не выходить на лед. И, будто решив наказать себя окончательно, он открыл первый попавшийся видеообзор. «Супер шанс был у Холландера, он был открыт, но, увы, забить не смог. Надо отдать должное игрокам Нефтехимика, очень здорово играют, а их вратарь сегодня просто фантастически хорош… Холландер снова бросает, но опять неточно, да и скорости не хватает… Ждем заслуженную победу Нефтехимика». Он помнил каждый из этих моментов. Помнил и этот, когда шайба сошла с крюка клюшки, и он замешкался на долю секунды, раздумывая и пережидая, и этого оказалось достаточно, чтобы атака Ирбиса рассыпалась. Дальше в обзоре показали, как Розанов снова и снова шел к воротам, ускорялся, смещался, бросал так, как он сам раньше играл в Монреале. Шейн сидел, стиснув зубы, и чувствовал острое, неприятное ощущение, что Розанов сегодня был везде. Резкий, быстрый, опасный. Это чувствовали и соперники — против него и Шелтона играли наиболее активно и иногда грязно. Но Илья не забивал, хотя и создавал ощущение, что вот-вот. Проблема была в том, что этого «вот-вот» так и не произошло. Ирбис бился, старался, наседал, давил, но шайба упрямо не шла в ворота. Да что там команда. В этот момент Шейну было абсолютно все равно на команду. Он не смог забить, вот в чем была проблема. Он так старался и не смог. Почему? Как так вышло? На экране телефона мелькали кадры, как шайба раз за разом попадала в каркас ворот или щитки вратаря, рикошетом в перекладину. Шейн поймал себя на том, что гипнотизировал экран, не моргая, будто если бы он досмотрел до конца игру, итоговый счет мог измениться. Конечно, он не изменился. Один-ноль. Позорный счет для Ирбиса, и, что важнее, позорный счет лично для него. Совсем недавно в НХЛ он забивал по две, а то и три шайбы за матч. А теперь уже который раз не мог забить вообще. Это убивало. Он выключил видео и откинулся на подушку, уставившись в потолок, полежал так какое-то время, а потом снова взял завибрировавший телефон. Пришло короткое сообщение от мамы «Как ты?». Он долго смотрел на эти два слова и не знал, что ответить. Потому что сейчас он никак себя не чувствовал. Было настолько плохо, что он не понимал, как играть дальше, как жить. Не думая, он написал: «Мам, а что если у меня больше никогда не получится? Я так стараюсь, но не могу забить. Неужели это навсегда?». Сообщение ушло, и он тут же пожалел, что не взял себя в руки, но было уже поздно. Ответ пришел сразу: «Глупости. Шейн, ты это пишешь после каждого неудачного матча. Одна игра — это не вся карьера. Ты просто еще не привык, не оправился». Он не стал отвечать. Ему не стало легче от маминых утешений. Он по-прежнему винил только себя. Да, Шейн понимал, что хоккей — командный вид спорта, но сейчас он чувствовал только свою ответственность. Если бы он забил, если бы реализовал хотя бы один момент, ведь моменты были, и не один. Но вратарь Нефтехимика справился со всеми. Он снова включил видеообзор. Теперь комментаторы обсуждали эпизод с удалением Бросса. Шейн начал смотреть внимательнее, ведь на арене он в принципе не особо понял, что произошло. Крупным планом он наблюдал, как Рэммала начали цеплять у борта, толкнули в плечо, сказали что-то явно недружелюбное. Как Рэммал огрызнулся. И как к нему откровенно полезли драться. И Бросс сорвался с другой стороны льда. Он буквально пролетел пол площадки, врезался в игроков Нефтехимика, встал, закрыв собой Рэммала. Рэммал сначала орал из-за его плеча, но потом отъехал, когда Бросс ему что-то сказал. Судья тут же поднял руку, как будто этого и ждал — Бросс заработал удаление. Как раз в это меньшинство Ирбиса им и забили обидный единственный гол. Этого, конечно, не показали, но после окончания меньшинства Шейн, сидя на скамейке, повернулся к Броссу и раздраженно, возможно слишком громко, прошипел: — Зачем ты это сделал? Бросс не стал смотреть на него, его взгляд был устремлен на лед. — Я по-другому не могу, — ответил он с тихой непонятной грустью. Шейн услышал, как Розанов громко хмыкнул. Бросс тут же выпрямился, словно вспомнил, что за ним наблюдали. — Рэммал на льду полезнее, — добавил он уже бодрее. — Пусть лучше меня удаляют. Тогда Шейн ничего не ответил, но сейчас подумал, что в этом эпизоде было что-то странное, за что пока не получалось ухватиться. Видеообзор закончился финальной сиреной и радостными игроками Нефтехимика, которые рассыпались по льду, празднуя победу. Шейн, видя это снова, развалился окончательно. Он откинулся на подушку, уставился в потолок. Все это было слишком. Раньше он мог творить чудеса на льду, так писали канадские журналисты. А теперь не мог забить один чертов гол и принести команде победу. Почему все так изменилось? Шейн перевернулся на бок, подтянул колени к груди. Он знал, что завтра будет тренировка, потом матч с Ак Барсом, но не верил в себя. С другой стороны, отступать тоже было некуда.

***

Тренировка накануне игры с Ак Барсом с самого начала ощущалась неправильной.Не провальной, наоборот, слишком собранной до нервозности. Это чувствовалось еще в раздевалке: команда переживала, от обычного оживления и шуток не осталось и следа. Шейн вышел на лед и почти сразу поймал взгляд Розанова — долгий и тяжелый, без прямого вызова, но и без привычной нейтральной пустоты. Шейн первым отвел глаза, сделал вид, что проверял ленту на крюке клюшки, хотя знал, что делал это уже дважды. Через пару минут Шейн снова почувствовал это внимание — теперь с другой стороны площадки. Илья смотрел так, словно хотел что-то сказать, или, наоборот, очень не хотел. Когда Шейн поднял голову, Розанов отвернулся. Так прошла почти вся тренировка на льду. Напряжение от Ильи Шейн считывал волнами: оно не спадало, но и не перерастало во что-то конкретное, просто висело — плотное, неудобное. От ненужных мыслей Шейна спас Козловский. Он подозвал команду ближе и начал спокойно и твердо говорить. Владимир не давил, и именно поэтому его слушали особенно внимательно. — Парни, память нужна короткая, — сказал он. — Очень короткая. Все, что было до этого, выбрасываем в форточку. Прошлые матчи не играют никакой роли. На льду есть только вы и текущая игра. Он обвел взглядом команду, не задерживаясь ни на ком дольше нужного. — Ак Барс ошибок не прощает. Значит, нам нужна дисциплина и быстрые решения. Читайте ситуацию, импровизируйте, работайте и без шайбы. Смены будем делать короткими, чтобы поддерживать высокую скорость. Не суетитесь. Дальше пошла в ход тактика. Цуравин взял слово и на магнитной доске быстро и четко объяснил варианты расстановок по звеньям, как лучше входить в зону соперника и давить защиту. Шейн слушал, кивал, запоминал и ловил себя на том, что все слышал будто через толщу воды. Не потому что не хотел вникать, просто в голове было слишком шумно от мыслей. После общего собрания Козловский задержал его. — Холландер, подожди. Шейн остался. Он оперся на клюшку, почувствовав, как неприятно тянуло плечи не столько от нагрузки, сколько от общей усталости. — Я вижу, что ты сейчас не в порядке, — сказал Козловский прямо, но без упрека. — Это нормально. Он сделал паузу, давая Шейну время ответить, но тот промолчал. — Главное, не тащи эмоции в игру. Просто сделай первый шаг, и все остальное подтянется само. Шейн кивнул. Хотел сказать «понял», но не был уверен, что это действительно так, и тут же загнался из-за этого. Когда основная часть тренировки на льду закончилась, Бросс махнул ему рукой. — Давай еще, а? Шейн согласился, и уже через пару минут стало ясно, что спокойной отработки пасов не получится. Он бросал резко, без экономии сил, словно пытался выбить из себя лишние мысли. Дин молча возвращал шайбу, не комментируя, только иногда коротко хмыкал, когда бросок выходил слишком жестким. С другой стороны льда послышались шум и голоса — Шейн не сразу осознал, что на льду их осталось четверо: он с Броссом и Рэммал с Ильей, а когда понял, не смог не смотреть. — Ты куда кидаешь?! — рявкнул Розанов. — Открой глаза, блин, и принимай! — огрызнулся Рэммал. Переругиваясь на английском, они подъехали друг к другу и сцепились плечами у борта, шайба отскочила и ушла в угол. Шейн вдруг отчетливо понял, что Илья тоже был на взводе. Он казался не просто злым, скорее зажатым, напряженным, таким же, как сам Шейн. Усилием воли Шейн вернул внимание к Броссу и метко отправил ему очередной пас, Дин поймал и радостно улыбнулся — наконец, бросок вышел точным и мягким. И тут к борту вышел Цуравин. — Вы что, решили тут поселиться? — буркнул он. — В автобус, быстро. Он уже развернулся, но остановился, посмотрел через плечо, прищурился, подошел ближе. — Стоп, — он окинул их задумчивым взглядом. — А ну, сюда, быстро. Расставил быстро, без подробных объяснений: — Розанов, Холландер, Рэммал, атакуйте в связке. Бросс, в защиту. Просто стой. Все нехотя повиновались, но в момент, когда они встали в исходную позицию, у Шейна внутри словно что-то щелкнуло — не мысль и не эмоция, скорее перегорел очередной защитный барьер. Первые попытки нападения вышли рваными. Рэммал спешил, Розанов слишком тянул одеяло на себя, Шейн наоборот задерживался на лишнюю долю секунды. А потом все вдруг взяло и выровнялось само собой. Шейн и Илья неожиданно поймали ритм. Они по-прежнему ничего друг другу не говорили, даже не смотрели, не обращали внимания и на ворчание Шелтона, но их нападение начало походить на отточенный эффективный танец, а не на выход начинающих хоккеистов. Рэммалу пришлось их центрировать, и он делал это нехотя, но точно. Связка не была по-настоящему красивой, но работала. Цуравин хмыкнул. — Все, — коротко сказал он. — Хватит. Он махнул в сторону выхода. — Быстро в автобус, а то останетесь тут ночевать. Шейн расстегнул шлем и неожиданно для себя улыбнулся.       

***

Лед в Казани выглядел чужим, слишком ярким, слишком ровным — он отражал свет прожекторов так, что рассеивался на бесконечные блики. Шейн почувствовал еще на раскатке, что играть на автомате не получится. Впрочем, он и не собирался — сегодня он хотел выложиться по полной. Трибуны гудели плотным, тяжелым фоном. Бросс рассказывал Шейну, что сине-зеленое дерби в Казани между Ирбисом и Ак Барсом всегда звучало иначе, и теперь он понял это по-настоящему: атмосфера была жестче, требовательнее, казалось, что каждая ошибка здесь стоила дороже. Шейн вышел на первую смену и сразу набрал бешеную скорость, он кожей чувствовал, что времени на раскачку не будет. И, действительно, Ак Барс встретил его звено слишком высоко, быстро перекрыл центр, начал поджимать с флангов и резать углы. Игра быстро ушла в вязкую борьбу, где шайба чаще жила у бортов, чем в опасных зонах. Ирбис терпел. Первым смог убежать от защитников Ак Барса Рэммал. Форвард соперника потерял шайбу в средней зоне, Панов мгновенно отдал пас Рэммалу и тот быстро прорвался вперед. Шелтон не стал тянуть, бросил в дальний угол, точно и хладнокровно. Один-ноль. Шейн радостно выдохнул на скамейке и сжал клюшку посильнее. Это был правильный, красивый гол, который родился из ошибки соперника, скорости и самообладания. Такие могут сломать выдержку кому угодно. Но Ак Барс не дрогнул. Напротив, они добавили давление: их форварды Милонов и Гареев дольше держали шайбу, чаще лезли на пятак в зону Ирбиса, и это дало-таки свои результаты: Цулов, молодой защитник Ирбиса, потерялся и упал после силового, и этих секунд хватило, чтобы бросить по воротам Вязина. Один-один. Шейн почувствовал азарт, но в итоге провел длинную смену у своих ворот, помогая Панову и Цулову, выцарапывая шайбу у борта. Он чувствовал, как матч тяжелеет по напряжению, но постарался не поддаваться эмоциям. А вот Ак Барс эмоциям поддался и сфолил на Джейке, благодаря чему Ирбис заработал первое в матче большинство. Козловский хлопнул по плечу Шейна, сидящего на скамейке после смены, а затем Розанова и Рэммала. — Давайте, парни. Просто бегите вперед. Они вместе вышли на лед, и Шейн сразу почувствовал то редкое состояние, когда ничего не нужно было объяснять. Расстановка сложилась сама: Рэммал растянул зону, Илья занял позицию между кругами, Шейн остался выше, на вершине, контролируя ритм. Шайба начала ходить по зоне быстро и без лишних касаний. Панов отдал пас на синюю линию, Шейн принял и тут же вернул, не глядя, в ход Шелтону. Рэммал протащил ее вдоль борта, выманил на себя защитника и бросил обратно. Все происходило на полсекунды раньше, чем Ак Барс успевал среагировать и перестроиться. Шейн увидел, как Илья сместился ровно туда, куда нужно было — чуть ближе к пятаку Ак Барса, на границу трафика, туда, где вратарю было сложнее всего читать бросок. Шейн не стал тянуть. Передача получилась мягкой, незаметной, между клюшками и ногами соперников, и Розанов ее уже ждал. Илья не бросил сразу. Он выдержал микропаузу, заставив защитника Ак Барса сдвинуться, и перевел шайбу на дальнюю штангу. Рэммал подоспел вовремя, чтобы выверено подставить клюшку. Шайба изменила траекторию и ушла под перекладину ворот. Гол получился незаметным, и от этого эффектным. Они сошлись втроем около борта, стукнулись шлемами и покатили к скамейке. Два-один. Трибуны зашумели еще громче, и Шейн наконец улыбнулся

***

Второй период начался с активных атак Ак Барса, но Вязин, вратарь Ирбиса, стойко справился с каждой. Шейн ждал, когда же сможет зацепиться за ошибку соперника, и это произошло на пятой минуте. Нейт Тодден не удержал шайбу, Шейн подхватил ее, побежал вперед изо всех сил, вытянул защитника на себя и в одно касание отдал Ермолову, который уже был перед воротами Ак Барса. Тот бросил без раздумий, и шайба залетела ровно в ближний угол мимо вратаря. Три-один. Шейн возвратился на скамейку, тяжело дыша, и вдруг подумал, что хоть счет и выглядел комфортным, но игра — нет. Успех Ирбиса держался на тонкой натянутой нити. Третий период это подтвердил. Ак Барс забил почти сразу после вбрасывания. Милонов бросил низом, и шайба отскочила от перекладины мимо щитков Вязина и попала в ворота. Никто просто не успел среагировать. Три-два. Игра резко ускорилась. Ирбис стал чаще ошибаться, смены тянулись дольше, чем хотелось. Шейн выходил, прессинговал, оттягивался назад, снова открывался — тело и мозг работали по полной, но внутри накапливалась усталость от концентрации. Розанов тоже все чаще оказывался в эпицентре событий. Он действовал спокойно, экономно, без лишних движений, но постоянно был там, где возникала опасность. Пару раз он цеплял соперников, что-то орал им, заводил, те зло ошибались, но ответные атаки Ирбиса рассыпались, толком не начавшись. Несколько смен они провели вместе, и это ощущалось правильно, даже если шайба не заходила в ворота. За минуту до конца третьего периода Ак Барс сравнял счет ловким и мощным броском от синей линии. Три-три. Трибуны взорвались. Шейн выдохнул резко, коротко и зло — все, чего они добились ранее, обнулилось в один момент. Исход матча решит овертайм и единственный гол от одной из команд.

***

Перед овертаймом Шейн не успел выровнять дыхание, и теперь каждое касание клюшек отдавалось щелчками внутри черепа. Он вышел вместе с Рэммалом, Розановым и защитником Зорновым и сразу понял: это их смена. Им удалось закрепиться в зоне противника достаточно быстро. Зорнов остался выше, страхуя, и шайба пошла по кругу между Шейном, Рэммалом и Розановым — от борта к вершине, обратно, снова вглубь. Ак Барс не бросался вперед, держал дистанцию, перекрывал линии, но не лез в отбор, осторожничая. Рэммал начал кружить, как акула вокруг своей добычи. Шейн следил, как тот нарезал дуги, ускорялся, замедлялся, вынуждая защитников смещаться за ним, и пытался понять, что же Шелтон придумал. На втором круге за Рэммалом потянулись двое защитников Ак Барса, а через пару секунд за ним сместился еще один соперник, и в центре зоны перед воротами появилась щель. Шейн рванул вперед и сразу получил шайбу. Пас Рэммала был опасным, но точным — на ход, под рабочую руку. Он принял и не бросил сразу, потому что хотел быть уверенным, что получится забить. Сейчас нельзя было ошибаться. Если Ак Барс отберет шайбу, они улетят в быструю контратаку, и Ирбис мог не успеть вернуться в свою зону, чтобы помочь Вязину. Шейн обработал шайбу еще раз, выждал пару секунд. Он уже видел идеальный угол для броска, нужно было только дождаться, когда Рэммал перекроет вратарю Ак Барса видимость. И в этот момент что-то случилось. Шейн даже не сразу понял, что именно, просто шайба вдруг куда-то делась с крюка его клюшки. Розанов вынырнул из-за спины, не попросил пас, не подал сигнал, что открыт для паса, а просто забрал шайбу аккуратным выверенным движением и в одно касание отправил ее в ворота Ак Барса. Арена заревела. Шум накрыл Шейна сразу и целиком. Игроки Ирбиса высыпали на лед, налетели сзади единой кучей малой, кто-то обнял, кто-то закричал прямо в ухо поздравления. Ирбис выиграл. А Шейн стоял, замерев, и не мог сдвинуться с места. В висках стучал пульс, в груди ныло. Охренеть, Розанов его обокрал, причем не случайно, а абсолютно осознано. Забрал момент, забрал бросок, забрал победу. И, да, они выиграли. Шейн был рад, правда. Но что это, мать вашу, вообще было?

***

Раздевалка взорвалась шумом, как только захлопнулась дверь за последним игроком. Ребята кричали, смеялись, били клюшками по полу, и этот радостный гул физически давил Шейну на виски. Команда ликовала. Они выиграли, выиграли, наконец-то прервали серию позорных поражений. Шейн стоял у своего шкафчика и не двигался. Ноги были ватными, внутри у него смешались шок и ярость — странный, вязкий коктейль, от которого мутило. Он понимал, что должен радоваться. И он радовался, но больше автоматически, потому что понимал, что личные эмоции не должны мешать командному результату. От этого было еще больнее. Панов хлопнул его по плечу, Шейн улыбнулся в ответ — коротко, механически, даже не до конца понимая, кому именно. Джейк тоже подошел к Шейну, растерянно хмурясь. — Слушай, — заговорил он вполголоса, — а что это вообще было в конце? Вы это отрабатывали? Или… Шейн качнул головой. — Я сам не понял. Джейк нахмурился еще сильнее, и о чем-то тихо заговорил с Пановым. В этот момент в раздевалку зашел Козловский. Он улыбался правильной, тренерской улыбкой, но Шейн заметил его напряжение. Впрочем, заговорил он ровно, как и всегда: — Молодчики, парни, — сказал он. — Важный матч, очень важный. Видите, что получается, когда вы продолжаете работать и не останавливаетесь. Готовимся к следующей игре, не расслабляйтесь. Потом достали шапку, которая должна была перейти лучшему игроку матча. Шейн впервые присутствовал на этой сакральной традиции Ирбиса, ведь это была его первая победа с командой. В раздевалке притихли буквально на секунду, и в этой паузе Шейн вдруг почувствовал, как у него что-то сжалось от неприятного предчувствия. Шапку отдали Розанову. Розанову, блять, который обкрадывает своих же! Шейн сжал кулаки до побелевших костяшек. Раздались аплодисменты, свист, крики на русском. Илья широко улыбнулся и натянул шапку на взъерошенные мокрые волосы. Его тут же окружили, обняли. Шейн смотрел и чувствовал, как радость снова ускользала, оставляя после себя пустоту и злость. Как только камеры выключились, Козловский выдохнул и резко посерьезнел. — Холландер, Розанов. За мной, быстро.

***

Первый попавшийся кабинет был маленький, без окон. Козловский закрыл дверь и встал, опираясь на стол. Сесть им он не предложил. — Розанов, что это, мать твою, было? Он говорил по-английски и очень резко, без привычных смягчающих спокойных интонаций. Илья на секунду замер. Шейн тоже, а затем повернулся к Розанову. Он, черт возьми, сам хотел услышать это объяснение. — У меня все было под контролем, — вырвалось у Шейна. — Я бы бросил и забил. — Подожди, — оборвал Козловский. — Я не тебя сейчас спрашиваю. Илья что-то буркнул по-русски, не поднимая взгляда. — Нет, говори по-английски, — голос Козловского стал громче, проступили стальные нотки. — Я хочу, чтобы Холландер понял каждое слово. Илья вздернул подбородок и посмотрел прямо в глаза Козловскому, не обращая внимания на Шейна: — Я забил победный гол. Слова прозвучали по-английски абсолютно четко и почти без акцента. — А как именно ты его забил, не расскажешь? — зашептал Козловский, и от этого стало еще страшнее. — Повторяю, что это было, Розанов? — Какая разница? — Илья вскинул руки в защитном жесте. — Главное, результат. Мы выиграли. Наконец-то! — Я бы тоже забил! — Шейн не выдержал, голос сорвался. — Блять, да ты мог все испортить. Ты полез туда, где… — Нет, — Илья резко повернулся к нему. — Ты тянул. Еще пара секунд, и защитник Ак Барса выбил бы шайбу. Вот тогда мы бы реально встряли. — Смотрите на меня! — рявкнул Козловский, хлопнув ладонью по столу. — Оба. Они замолчали. — Мне плевать, что между вами происходит, — продолжил он. — Абсолютно плевать. Я разберусь со СМИ, скажу, что это был отработанный финт. Но мне не нужно, чтобы вы рвали команду на части. Он говорил все жестче и холоднее, и Шейн поежился. Такого Козловского он еще не видел. — Мне не нужно, чтобы один игрок Ирбиса воровал шайбу у другого. Мне нужно, чтобы вы работали вместе. И вы будете работать вместе. Как — меня не волнует. Он замолчал, глядя на них обоих. — Свободны. Продолжим разговор дома. Илья развернулся первым. Проходя мимо, он резко толкнул Шейна плечом. Не сильно, но достаточно, чтобы было понятно, что это намеренно. — Пиздец ты ненормальный! — выкрикнул Шейн ему вслед, выйдя из кабинета. — Так не делают! Это не хоккей! Розанов даже не обернулся.

***

Автобус начал двигаться, но сразу же встал в глухую пробку у арены; они наконец выезжали домой. Казань промелькнула за окнами: низкие аккуратные здания, светлые, симпатичные, широкие проспекты и узкие исторические улочки. Шейн смотрел на дома, парки, памятники и жалел, что так и не нашел время погулять по этому почти европейскому городу. Ликующая радость ребят вибрировала в воздухе, отдавалась в груди Шейна, хоть он и старался держаться отдельно — специально сел в последнем ряду у окна. Шейн сам не мог себя понять: он то искренне улыбался, то хмурился, загрузившись. Победа была долгожданная. После череды поражений, после недель, когда казалось, что все шло наперекосяк, они смогли-таки прервать серию и выиграть. И, в конце концов, он неплохо себя проявил, набрав три личных очка за голевые пасы. Было бы, конечно, два голевых паса и один гол, но тут уж «спасибо» Розанову. Шейн снова почувствовал поднимающееся раздражение, но не успел развить мысль — рядом с ним сели серьезные Джейк и Панов. — Шейн, надо поговорить, — сказал капитан, и Шейн подобрался, приготовившись к чему-то неприятному. — Слушай, я даже не знаю, как начать… Половина команды поддерживает Илью, половина считает, что так нельзя, и поддерживает тебя. Как-то странно все. Это точно не было финтом? — Я сам не знаю, что это было, — пробурчал Шейн. — Я обязательно поговорю с Ильей, — помолчав, ответил Панов. — Так нельзя. Реально разорвете команду на две части. — Серьезно? Я-то тут причем? Это придурок Розанов!.. — начал кипятиться Шейн. — Эй! — прервал его Джейк. — Хватит, не злись. — Я не злюсь, — рявкнул Шейн, — ну, почти, — и ударил ладонью по колену. — Ладно, я злюсь на Розанова, мать его… — Он тоже на взводе, — пожал плечами Панов. — Давай сойдемся на том, что это был финт, который сработал. Все. Не ломай себе голову. — Финт? — прошептал Шейн. — Да он меня просто обокрал… — Шейн!.. — Ладно-ладно… Я просто не понимаю, что происходит, — добавил он, глядя в окно, на трассу и на темнеющий за ней лес. Джейк ободряюще хлопнул его по плечу, и они с Пановым ушли куда-то вперед автобуса. Шейн опустил голову на руки, сжал локти. Ему казалось, что сейчас весь мир давил на него сверху. Он начал считать вздохи, чтобы успокоиться, поднял голову и вдруг замер. Через ряд Шейн увидел Илью. Тот спал, закутавшись в куртку и прислонившись к стеклу. Растрепанные кудряшки выбивались из капюшона, рот был слегка приоткрыт. И лицо — расслабленное, беззащитное, он стал моложе сразу на несколько лет и казался растрепанным подростком. В груди Шейна что-то странно екнуло. Он не понимал, что это, что вообще происходит. Жгучее раздражение, злость, чувство несправедливости, которые жгли его все это время, мгновенно схлопнулись, оставив после себя что-то совершенно чуждо-горькое и новое, то, что он не смог бы назвать даже под дулом пистолета. Все образы, которые он так старательно выстраивал у себя в голове — резкий, самодовольный, наглый, уверенный в своей правоте Розанов — вдруг не совпали с тем, что он видел в спящем Илье. Шейн зажмурился покрепче, решив, что если он постарается проигнорировать это, все снова станет понятным и удобным.