Из воздуха и льда

Шейн приехал на арену на следующий день после возвращения из Казани. У команды был выходной, и тот факт, что его вызвали, сам по себе уже настораживал: игроков в такие дни старались не дергать без крайней необходимости. Он ехал через полупустой город с неприятным, липким предчувствием, которое не отпускало с самого утра. Больше всего ему хотелось просто остаться в номере, задернуть шторы, проваляться полдня в постели и сделать вид, что мир на пару часов перестал существовать. Поездка на автобусе вымотала его сильнее, чем он ожидал, не только из-за дороги, скорее из-за разговоров, взглядов и собственных мыслей, которые никак не удавалось выключить. И, если честно, он примерно догадывался, зачем его вызвал Козловский, но был к этому совершенно не готов. На арене стояла непривычная тишина: пустые коридоры отдавали эхом, где-то далеко хлопнула дверь, лениво жужжали лампы под потолком. По пути ему попалась всего пара сотрудников, которые вежливо, но без особого интереса ему кивнули. Шейн быстро прошел знакомым коридором к кабинету главного тренера и постучал. — Да, — раздалось изнутри на английском с легким акцентом. Он открыл дверь. Козловский сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. Он поднял голову, окинул Шейна коротким внимательным взглядом и кивнул на стул напротив. — Ну, здравствуй, Холландер. Проходи, садись, будем разговаривать. Шейн сел на край стула, автоматически спрятал руки между коленями, переплел пальцы так, что побелели костяшки, и приготовился защищаться, хотя сам толком не понимал, от чего именно. Козловский, кажется, это заметил. Он чуть наклонил голову, изучая Шейна несколько секунд, потом мягко усмехнулся. — Хей, спокойно. Я понимаю, что ты сейчас… — он сделал неопределенный жест рукой, пытаясь подобрать слово. — В общем, давай попробуем разобраться, что с тобой происходит. Может быть, ты сам хочешь мне что-нибудь рассказать? Шейн завис. Ему никогда так прямо не задавали этот вопрос. Обычно тренеры говорили, что он делает не так или что нужно исправить, но никто не спрашивал, что он думает сам. Поэтому он сделал единственное, что умел в таких ситуациях. — Нет, — быстро сказал Шейн. — Все нормально. Я в порядке. Козловский поджал губы. Несколько секунд в кабинете стояла тишина. — Понятно, — спокойно сказал он. — Ладно. По-хорошему не получилось, давай тогда по-плохому. Козловский откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди. — Давай разбираться по порядку. Я прекрасно знаю, какой ты игрок по физической форме. И прямо сейчас физика тебя подводит. Шейн дернулся, но ничего не сказал. — Я поговорил с капитаном и Джейком, понаблюдал за тобой на тренировках. Судя по тому, что ты беспорядочно пропадаешь в тренажерном зале и приезжаешь на лед раньше всех, ты сам это тоже понимаешь, — Козловский прищурился. — И при этом ты себя загоняешь. Шейн опустил взгляд. — И, судя по всему, нормально не питаешься, — продолжил тренер. Шейн невольно скривился. — Поэтому нам нужно максимально быстро вернуть тебе форму. Сейчас ноябрь, мне нужно, чтобы к декабрю ты был на пике. Он сделал паузу. — Я связался с твоей командой в Монреале. Шейн резко поднял голову. — С Монреалем? — недоверчиво уточнил он. Козловский хмыкнул. — А что тебя удивляет? Шейн замялся. — Ну… я просто… — Ясно, — перебил Козловский. — Слушай. Понятно, что ты у нас до конца сезона, и никто это не оспаривает. Но Монреаль точно так же заинтересован, чтобы ты был в полном порядке. Причем и в этом сезоне, и в следующих. Он иронично улыбнулся. — Поверь, им тоже хочется, чтобы мы вернули им капитана целым и функционирующим. Шейн тихо фыркнул, хотя почувствовал странное ощущение из смеси смущения и благодарности. — Мы обсудили план подготовки, — продолжил Козловский. — Я передал его нашему тренеру по физике, с завтрашнего дня начнешь работать по этой программе. Если все пойдет, как надо, к середине декабря ты выйдешь на пиковую форму. Шейн кивнул. — И второе. Питание. Тут Шейн уже не выдержал и тихо вздохнул. — Я понимаю, — сказал Козловский, глядя прямо на него. — Похоже, ты на нервах толком не ешь, но так дальше продолжаться не может. Ты сам это понимаешь. Шейн почувствовал, как у него краснеют уши. Его отчитывали, как школьника. — Да… — пробормотал он. — Питание… немного посыпалось. — Немного, — повторил Козловский сухо. Шейн провел ладонью по лицу. — Я… не очень знаю, что с этим делать. — Разберемся, — коротко сказал тренер. — Это решаемая проблема. Он на секунду замолчал, потом снова внимательно посмотрел на него. — Хорошо. С физикой мы разобрались. Теперь давай поговорим о твоей голове. Шейн напрягся. — Потому что, — спокойно продолжил Козловский, — я вижу, что ты не в порядке. Он снова дал ему паузу. — Может быть, ты все-таки хочешь мне что-нибудь рассказать? И вот тут внутри Шейна все вспыхнуло. В памяти сразу всплыли последние недели: тренировки, взгляды Розанова, тот проклятый эпизод в матче, собственные мысли о том, что он, возможно, уже никогда не выйдет на прежний уровень. Что все катится вниз. Что он сам не понимает, кто он теперь — игрок НХЛ, игрок КХЛ или человек, который просто застрял где-то между без надежды выбраться. Но вслух он сказал только: — Нет. Я не знаю, что рассказывать. Козловский вздохнул. — Ясно. Ладно. Он чуть наклонился вперед. — Тогда начнем с простого. Ты до сих пор живешь в отеле. — Ну да… — Это ненормально, — спокойно сказал тренер. — Ты здесь не на две недели. Я вообще-то рассчитываю, что мы доедем до плей-офф. А может, и дальше. Шейн неловко пожал плечами. — В отеле жить можно, но так ты никогда нормально не расслабишься и не вольешься в жизнь здесь. Поэтому я дал задание менеджерам клуба подобрать тебе несколько вариантов квартир. Шейн удивленно моргнул. — Серьезно? — Серьезно. Поедешь, посмотришь, выберешь, что понравится. — Я… не знаю, — начал Шейн автоматически, но вдруг поймал себя на том, что на самом деле мысль о квартире вызывает у него неожиданное облегчение. Он вдруг понял, насколько устал жить в номере отеля. Устал от одинаковых стен, одинаковых завтраков и коридоров. Шейн вспомнил, как Бросс и Рэммал на днях говорили, что у них рядом есть несколько свободных квартир. Может быть, действительно… — Ладно, — сказал он. — Я посмотрю. Козловский коротко кивнул. — Хорошо. Теперь последнее — команда. Шейн снова напрягся. — Я понимаю, что тебе тяжело. Я сам когда-то приехал в НХЛ, плохо знал английский. И мне тоже было сложно. Но у нас тренировки в основном идут на английском, ты понимаешь, что мы говорим. Значит, проблема не в языке. Шейн сжал пальцы. — Нужно, чтобы ты стал своим для всей команды, не только для своего звена и не только для своих земляков. А ты держишь дистанцию. — Я просто… не знаю, как подступиться, — тихо пробормотал Шейн. Козловский кивнул. — Значит, будем действовать самым простым способом. На ближайших тренировках и играх ты будешь играть по очереди во всех звеньях. Шейн моргнул. — Во всех? — Во всех. Я хочу, чтобы ты провзаимодействовал с каждым игроком, поговорил, нашел контакт. Он слегка усмехнулся. — И сразу скажу, чтобы ты не нервничал: это не наказание. Шейн все равно почувствовал, как ему становится неуютно. — Это терапия насильственной интеграции, — спокойно добавил Козловский. — Ты просто не оставляешь мне другого выбора. Я хочу, чтобы ты, как ключевой игрок, мог взаимодействовать с любым из наших ребят на том уровне игры, который ты умеешь выдавать. Он сделал паузу. — Есть еще что-то, что я должен знать? Шейн долго молчал. Он уже понял, что с этим человеком можно говорить честнее, чем с большинством тренеров, и все-таки слова давались тяжело. — Да, — наконец сказал он. Козловский поднял бровь. — Мне кажется, — Шейн запнулся, — что я больше никогда не смогу выйти на пик формы. В кабинете стало тихо. Козловский несколько секунд смотрел на него, потом спокойно сказал: — С физикой мы уже договорились разобраться. С головой тоже разберемся, с командой — тем более, — он чуть наклонился вперед. — Все остальное подтянется следом. Просто помни одну вещь. Ты — это ты, независимо от того, в какой стране и в какой команде ты играешь. Шейн неожиданно почувствовал, как защипало глаза. Вроде бы обычные слова, но именно их ему почему-то никто раньше не говорил. Козловский постучал пальцами по столу и добавил: — И еще кое-что. Насчет Ильи Розанова. Шейн снова напрягся. — Ты должен понимать одну вещь. Ты будешь играть с ним постоянно, либо пока не сработаетесь, либо пока вам не надоест ненавидеть друг друга. Я не могу отменить тот факт, что при всем своем характере Розанов — один из игроков, на которых клуб делает ставку. И ты — тоже из них. Он развел руками. — Значит, вам придется играть вместе. Много и все время. Шейн медленно кивнул. Он отчетливо понял, что теперь у него не осталось ни одной возможности отстраниться — ни от России, ни от команды, ни от Розанова.

***

Следующие две недели для Шейна выдались, пожалуй, самыми суматошными за последнее время. По крайней мере, так он это ощущал — будто кто-то резко выкрутил скорость его жизни на пару делений вверх и забыл предупредить. Он действительно переехал — в соседний дом от Рэммала и Бросса. Когда он сообщил об этом, они отреагировали так, словно он объявил о вступлении в какую-то тайную братскую организацию. — Ты серьезно? — Бросс уставился на него, широко распахнув глаза. — Соседний дом? — Да. — Черт, — Бросс хлопнул ладонями по столу. — Все, Рэм, он попал, теперь от нас не отделается. — Скорее наоборот, — лениво заметил Рэм, откидываясь на спинку стула. — Теперь мы от него не отделаемся. И оба почему-то выглядели абсолютно довольными этим фактом. Квартира оказалась небольшой, но удивительно уютной. Ему досталась светлая студия: спальня с огромной кроватью, объединенная кухня-гостиная с большим окном во двор, светлый деревянный пол, простая мебель — диван, низкий столик, аккуратный кухонный остров. Интерьер был выдержан в спокойном минимализме: белые стены, серый текстиль, несколько зеленых растений на подоконнике. Шейну это пришлось по душе. Он быстро разобрал вещи, растащил одежду по шкафам, поставил клюшки у стены в прихожей и, когда в квартире наконец стало тихо, поймал себя на странном ощущении, что впервые за все время в России у него появилось место, которое можно было назвать своим. Через пару дней он позвал канадцев на небольшое новоселье. Они пришли с пакетом еды, какими-то странными снеками и бутылкой виски, которую Бросс торжественно поставил на стол. — Ну все, — заявил он, осматривая квартиру. — Теперь официально: мы будем здесь жить. — Ты живешь в соседнем доме, — заметил Шейн. — Детали, ты не мелочись, — отмахнулся Бросс. Рэммал, развалившись на диване, только усмехнулся. — Поздравляю, Холландер. Теперь мы будем видеть тебя каждый день. — Мы и так видим друг друга каждый день, — не смог не съязвить Шейн. — Да, но теперь мы будем видеться еще и вечером, — радостно ответил Бросс. Они сидели несколько часов. Шутили, спорили о хоккейных командах, вспоминали старые истории из Канады. В какой-то момент Бросс начал изображать тренера их юниорской команды, и Рэммал чуть не подавился пивом от смеха. Чуть позже подтянулись Джейк и Стоун, притащив еще больше больше еды и подколов. Шейн поймал себя на мысли, что подобной сцены в его жизни здесь вообще могло бы не быть, если бы он продолжал жить в отеле. А потом начались тренировки. Козловский не шутил, Шейна гоняли так, как, кажется, не гоняли со времен юниорской лиги в Канаде. И на каждой тренировке и в матчах он играл в разных звеньях, выходил на лед в упражнении с одними партнерами, а в следующем был уже с другими. В игре его вообще могли переставить прямо по ходу периода. Поначалу Шейн считал происходящее полной катастрофой. Он постоянно должен был разговаривать, объяснять, спрашивать и переспрашивать, и все это на странной смеси английского, русского и жестов. Его социальная батарейка резко ушла в постоянный минус. Шейн действительно начал пользоваться гугл-переводчиком в телефоне. Стоял у борта, печатал короткие фразы, показывал экран ребятам, слушал ответ и пытался уловить знакомые слова. Это было ужасно неловко. Иногда он возвращался домой после тренировки и просто падал на кровать, даже не переодевшись. Долго лежал, уставившись в потолок и понимая, что у него нет сил ни звонить родителям, ни отвечать на сообщения. Но постепенно что-то все-таки начало меняться. Сначала почти незаметно, так медленно, что Шейн и сам не сразу понял, когда именно это произошло, но через несколько дней он вдруг поймал себя на простой мысли: ему становится все равно. Не в том смысле, что ему стало наплевать, наоборот. Просто исчез тот постоянный внутренний зажим, который не давал покоя. Да, он плохо знает русский. Да, половина команды говорит по-английски так, что проще угадать смысл по интонации, чем по словам. Но в какой-то момент это перестало иметь значение. Они все равно находили способ понимать друг друга — через короткие слова, жесты или через то чувство на льду, когда они начинали играть в одном ритме и ловили друг друга без лишних объяснений. Правда, была одна проблема — его все время ставили с Розановым. И это, пожалуй, оставалось самым тяжелым во всей этой истории. Первые пару тренировок они снова полностью игнорировали друг друга, как будто между ними стояла невидимая стенка, которую никто не хотел трогать. Но долго так продолжаться не могло. Реплики начали появляться сами собой, сначала короткие и резкие, больше похожие на уколы, чем на нормальное общение. — Ты слишком рано сваливаешь к воротам, — бросил однажды Розанов после упражнения, останавливаясь у круга вбрасывания. — Я открываюсь под передачу, — огрызнулся Шейн, переводя дыхание. — А ты ее не даешь. Илья раздраженно дернул плечами. — Потому что ты уже вышел из коридора. — Так ты смотри не в лед, а на партнера! Они остановились друг напротив друга у синей линии; оба тяжело дышали после длинной серии упражнений. Несколько секунд никто ничего не говорил, потом Розанов коротко кивнул, словно что-то для себя решил. — Ладно, — неожиданно согласился он, — давай еще раз. Только не улетай сразу. Шейн хмыкнул. — Тогда отдавай шайбу под ход, раз тормозишь. Временами Розанов все равно резко огрызался — из-за передачи, позиции или ерундового эпизода, который можно было исправить одним движением клюшки. Но каждый раз, когда это происходило, перед внутренним взглядом Шейна насильно всплывал тот образ: автобус, кудри, падающие на лоб из-под капюшона, Илья, который тихо спал, прислонившись к стеклу. И злость неожиданно гасла. Шейн все еще постоянно спорил, раздражался, но больше не пытался уколоть побольнее в ответ; вместо этого он начинал объяснять, что именно видел в эпизоде, куда собирался открываться, почему поехал именно туда. Иногда понимание складывалось, иногда нет, но чем дальше шли тренировки, тем отчетливее Шейн замечал одну странную вещь: когда они с Розановым выходили на лед вместе, игра начинала складываться. Не идеально, вовсе нет, они ругались как кошка с собакой, так, что порой тренерам приходилось их в буквальном смысле разнимать. Но передачи все чаще приходили точно под клюшку, они начинали угадывать друг друга на долю секунды раньше, чем начинали движение. Шейн ощущал, что в его картине мира медленно встает на место недостающий кусок пазла, и ему абсолютно не нравилось, что это чувство приносил Розанов. За эти две недели команда провела пять игр и выиграла четыре из них. После последней победы раздевалка гудела как улей, музыка и вовсе оглушала. — Восьмое место! — орал Панов посреди беснующихся мокрых игроков Ирбиса. — Шанс на плей-офф, парни! Шейн сидел на лавке, развязывая коньки, когда вдруг поймал взгляд Розанова через всю раздевалку. Илья смотрел на него пару секунд, потом едва заметно ухмыльнулся уголком рта и поднял большой палец. Шейн улыбнулся в ответ.

***

Шейн снова приехал на арену гораздо раньше остальных. Он и так это делал каждый день — старая привычка, оставшаяся еще с тех времен, когда место в основном составе нужно было выгрызать зубами даже ему. Но он искренне любил этот свой ритуал — приехать на тренировку первым, спокойно переодеться, поздороваться со льдом, пройдя на него прямо в кроссовках. Это давало ощущение контроля над днем, особенно если вечером ожидалась игра. Сегодня Шейн переживал особенно сильно. Предстоял матч с Автомобилистом, сильным соперником, а, значит игра будет тяжелой и изнуряющей. Но главной в этом всем была турнирная таблица. Если они выиграли бы сегодня, то поднялись бы на седьмую строчку, а это уже не просто случайное попадание в зону плей-офф — это шанс закрепиться там и перестать висеть на краю. Шейн сидел у своего шкафчика, наполовину переодевшись: тренировочная джерси и защита уже были на нем, коньки стояли у скамейки, а в руках лежала клюшка. Он аккуратно снимал старую ленту с крюка, медленно, слой за слоем, чтобы не оставалось липких кусочков, потом потянулся за новой. Белая лента ложилась ровно, пальцы работали привычно быстро. Раздался скрип двери. Шейн поднял голову. В раздевалку зашел Розанов. Он тоже обычно приезжал рано — многие из лидеров команды так делали — но все же не настолько, поэтому на секунду Шейн действительно удивился, однако ничего не сказал, только коротко кивнул. Илья кивнул в ответ. Он спокойно прошел через раздевалку, бросил спортивную сумку на лавку возле своего шкафчика и начал вытаскивать вещи. Несколько минут они занимались каждый своим делом и по привычке делали вид, что не замечают друг друга. Шейн уже почти закончил с лентой, когда вдруг услышал голос Ильи. — Ну что, Холландер, как погода? Тон был странный. Чуть насмешливый, да, но одновременно усталый и какой-то напряженный, будто Розанов долго обдумывал, как бы начать разговор. Шейн на секунду замер. Первой реакцией было огрызнуться, сказать что-нибудь колкое, привычно отбить подачу, как они делали последние недели. Но что-то в голосе Ильи остановило. Он поднял голову. — Нормальная, — сказал Шейн после паузы. — Я привык к холоду. В Монреале, знаешь ли, тоже не особо жарко. Илья тихо хмыкнул. Он как раз натянул тренировочную джерси и теперь сел на лавку, зашнуровывая коньки. — В Монреале, говоришь, — пробормотал он. — Я там никогда не был. Красивый город? Шейн неожиданно для себя чуть оживился. — Да, очень. Старый центр выглядит как с открытки из Европы: узкие улицы, каменные дома, маленькие кафе. Илья внимательно слушал, слегка наклонив голову. — А болельщики? — спросил он. — Тебе нравилось играть там? — Сумасшедшие, — честно сказал Шейн. — В хорошем смысле. Там хоккей — не просто спорт, а прям религия. — Похоже на Россию, — заметил Илья. — Возможно. — Тебе там нравилось. И ты скоро туда вернешься. Шейн на мгновение замолчал, обдумывая это безапелляционное утверждение. — Да, — сказал он наконец. — Нравилось. Но и здесь тоже хорошо. Илья смотрел на него еще пару секунд, будто прикидывая что-то у себя в голове, а потом уголки его губ едва заметно приподнялись. Он открыл было рот, но дверь раздевалки резко распахнулась, и момент исчез также быстро, как появился. У Шейна внутри что-то коротко екнуло, раздражающе и совершенно не к месту. — О, смотрите-ка! — раздался голос Бросса. — Наши ранние пташки уже здесь. Илья уже сосредоточенно затягивал шнурки на коньках, а Шейн поймал себя на том, что все еще, не отрываясь, смотрел на него.

***

Холод на льду всегда ощущался иначе, чем в раздевалке. Шейн сделал пару медленных кругов вдоль борта, разминая ноги и привычно проверяя сцепление. Игроки Ирбиса постепенно высыпали из тоннеля. Ермолов и Панов лениво катились к синей линии, о чем-то активно разговаривая, Рэммал сразу начал бросать по пустым воротам, Бросс быстро встал с ним в пару. Арена наполнилась звуками — скрежетом лезвий, ударами шайб о борт, окликами тренерского штаба и болтовней ребят. Шейн уже собирался сделать еще один круг, когда заметил движение сбоку. К нему подъезжал Илья. Сам по себе этот факт был настолько неожиданным, что Шейн остановился как вкопанный. Розанов обычно не подъезжал просто так, если им нужно было что-то обсудить, это происходило уже в упражнении и всегда на ходу. А сейчас Илья направлялся прямо к нему. Что, мать вашу, происходит? Илья резко затормозил рядом и сразу начал говорить — быстро, сосредоточенно, чуть нахмурив брови, будто прокручивал все это у себя в голове уже какое-то время. — Слушай. Автомобилист будет закрываться в средней зоне. Они почти всегда так делают, — сказал он, кивая в сторону нейтральной зоны. — Центр откатывается глубоко, крайние садятся на синюю линию, и защитники держат дистанцию. Он говорил быстро, с все усиливающимся акцентом. — Если мы просто будем вваливаться по борту, они нас съедят. У них там двое защитников сразу схлопываются. Шейн растерянно слушал, а Розанов тем временем продолжал, не сбавляя темпа: — Но у них есть проблема. Они медленно перестраиваются, когда один из защитников выдергивается. Он коротко ткнул клюшкой в лед. — Если вытянуть одного вперед, у них появляется дыра между защитой и воротами. Шейн уже собирался что-то ответить, но Илья его перебил: — Я тут подумал… ты быстрый. Он пристально посмотрел на Шейна. — Очень быстрый. И бросок у тебя точный. У Шейна буквально отвисла челюсть. Он смотрел на Розанова так, словно тот только что сообщил ему что-то совершенно невозможное. Единственное, что сейчас крутилось в голове, было: «Он что, анализировал мою игру?». Это не укладывалось в привычную картину мира, которую Шейн столько времени старательно собирал. В голове все еще сидел тот образ Розанова — упрямого, злого, лезущего в каждый эпизод, играющего на чистом инстинкте и злости и отбирающего шайбу у своего, в конце-то концов. А сейчас этот человек спокойно стоял рядом и обсуждал тактику. Более того, совместную тактику. Илья, заметив выражение его лица, чуть прищурился. — Не обольщайся, — добавил он сухо. — Бэкхенд у тебя слабый. Шейн не выдержал и тихо рассмеялся. — Спасибо за анализ. Илья едва заметно улыбнулся, но сразу же снова стал серьезным. — Смотри. Я тяну на себя защитников, ухожу чуть глубже в зону, — он коротко показал движение клюшкой, рисуя траекторию на льду. — Они схлопываются на мне. Он поднял взгляд. — В этот момент ты режешь в центр. Шейн автоматически представил эпизод. Илья продолжал: — Я отдаю тебе шайбу на скорости под клюшку. Ты входишь в зону уже с ходом и сразу же бросаешь. У тебя получится. Шейн по привычке уже собирался возразить, сказать что-нибудь резкое, придраться к деталям, хотя бы из принципа, но неожиданно поймал себя на том, что не хочет. Потому что Розанов был прав. Он быстро прокрутил комбинацию у себя в голове: движение, расстояние, угол входа в зону, момент передачи. Это действительно могло сработать. Шейн медленно кивнул. — Да. Илья внимательно посмотрел на него. — Да? — Да, — повторил Шейн. — Это сработает. И в этот момент до Шейна вдруг дошло еще кое-что: Розанов смотрел на него не как на раздражающего легионера, не как на человека, с которым его заставляют играть. Он смотрел на него как на партнера, с которым Шейн, похоже, был обречен играть с самого перехода в Ирбис. Кажется, сегодняшний матч будет куда сложнее, чем казалось раньше.

***

Победа получилась такой, что ее можно было пить прямо из воздуха вместо алкоголя. Она была из тех, после которых внутри еще долго звенит от электрического напряжения, которое не отпускает ни в раздевалке, ни в такси, ни уже здесь, в баре, где музыка гремела слишком громко. Они приехали туда всей толпой почти сразу после матча Автомобилистом, еще не до конца остывшие, в полурасстегнутых куртках, с влажными волосами после душа. Бар был снят под них целиком, и теперь туда набилась вся команда, их девушки, жены, менеджмент — и смешались в плотную, шумную, живую массу. Ирбис наконец прыгнул на седьмую строчку турнирной таблицы, поэтому алкоголь лился рекой. Но Шейну он был не нужен. Он стоял у стены в стороне от танцпола, опершись плечом о прохладную поверхность, и медленно тянул лимонад из высокого стакана, наблюдая за тем, как ребята буквально взрывались от радости. И, наверное, впервые за долгое время не чувствовал себя лишним. Матч все еще прокручивался в голове обрывками, вспышками коротких ярких эпизодов. Первый гол получился объективно красивым. Шейн до сих пор видел его перед глазами: все началось с движения Розанова — резкого, агрессивного, как будто тот действительно решил втащить на себе всю пятерку соперника. Защитники Автомобилиста схлопнулись на нем мгновенно, прижимая к борту, как Илья и говорил утром, и в какой-то момент пространство перед воротами вдруг открылось. И в ту же секунду шайба пришла точно под клюшку Шейна, и он, не раздумывая, просто бросил в одно касание. Сетка ворот дернулась, и шум трибун заглушил все звуки. Он даже не успел толком отреагировать, как Илья уже врезался в него плечом, делясь диким, оглушительным адреналином. Второй гол получился еще чище. Они интуитивно переделали схему прямо на ходу, находясь в эпизоде, оставив прежней суть — Розанов хищно выманил на себя защиту, а Шейн пулей полетел к воротам принимать пас. Шейн заранее знал, куда пойдет Илья, и Илья, похоже, знал, где будет он, поэтому гол ощущался до неприличия простым. Но победа — есть победа, и Шейн не зацикливался на деталях. После финальной сирены Вязин, вратарь Ирбиса, весь мокрый, с прилипшими ко лбу волосами, стоял у ворот, тяжело дыша, и команда накрыла его криками и объятиями. Даже скудного знания русского хватило, чтобы понять: — Сухарь, блять! — орали они. — Ты просто машина! Шейн помнил, как хлопнул его по щиткам, как Вязовой только хрипло рассмеялся в ответ, едва держась на ногах. В победной раздевалке стоял такой шум, что закладывало уши, но это было даже приятно. В какой-то момент к нему подошел Козловский, коротко хлопнул по плечу — сначала его, потом Илью, который рядом разговаривал с Джейком и Броссом, активно жестикулируя. — Молодчики, парни, — сказал он, усмехнувшись. — Так держать. Сработались-таки, дьяволята. Шейн тогда только выдохнул, до конца не веря, что это прозвучало вслух. Сработались. Реально же сработались? Чуть позже ему сунули в руки шапку лучшего игрока матча. Он даже не сразу понял, что происходит. — Твоя, — прокричал Панов. — Два гола, не выебывайся, ты заслужил, — добавил он, когда Шейн попытался отдать шапку Вязину. И в следующую секунду его уже тянули, обнимали, трясли, что-то кричали в ухо по-русски. Слишком громко, близко, но Шейн даже не подумал отстраниться. Пресса после матча ощущалась сюрреалистично. Яркий свет, камеры, вопросы на двух языках — знакомый ритм, который вдруг вернулся, как будто он снова оказался в Монреале, только без той тяжести, которая раньше всегда шла под руку с этим. Шейн отвечал, даже шутил где-то, ловил себя на том, что улыбался — по-настоящему, не из вежливости. Он теперь не был капитаном, и от этого было легче дышать и радоваться победам. И вот теперь он стоял здесь, в этом шумном баре, наблюдая за тем, как Бросс уже который раз пытается затащить Рэммала танцевать, как Джейк что-то орет бармену, как Панов спорит с Вязиным, размахивая руками. Алкоголь лился рекой. Победа пьянила сама по себе, но никто не собирался останавливаться на этом. Шейн держал в руке стакан с лимонадом, в котором уже почти растаял лед. Он сделал небольшой глоток и медленно выдохнул. Ему было хорошо, настолько, что это даже немного пугало. Шейн сделал еще глоток, когда из толпы вдруг вынырнул Розанов. Он на секунду остановился, огляделся, будто искал кого-то. Шейн даже не успел удивиться, как Розанов встал рядом, лениво прислонился к стене и без всякого вступления протянул: — Я же говорил, что получится. Шейн хмыкнул, не отрывая взгляда от стакана. — Да, ты был прав. Илья скосил на него глаза. — Конечно был, — фыркнул он. — Ты чего не пьешь? Это что вообще? Шейн поднял взгляд. — Лимонад. — Я вижу, что не виски, — сухо отозвался Илья. — Вопрос — почему. Шейн пожал плечами. — Не хочу. — Серьезно? — Илья усмехнулся. — Два гола, лучшая игра, тебя там полкоманды на руках носила, а ты стоишь с лимонадом, как примерный школьник. — Кто-то должен оставаться в адеквате — спокойно ответил Шейн. Илья фыркнул. — Скучный ты. — Зато забиваю. Илья на секунду замолчал, потом коротко кивнул. — Это да. Они замолчали, но Илья не ушел. Он остался стоять рядом, по-прежнему прислонившись спиной к стене, и почти сразу его начали дергать ребята. Розанов включался в разговор привычно легко, отвечал, смеялся, перебивал, вставлял свои резкие реплики на русском. Шейн молчал, качая стакан в руке, ему не хотелось влезать в этот поток. Слова все равно тонули в шуме, терялись, смешивались с музыкой, смехом, чужими голосами. Но странным образом это перестало давить. Ему не нужно было поддерживать разговор, искать правильные слова или выдавать нужные реакции. Илья не дергал его, не пытался втянуть, не проверял, включился он или нет. Он просто был здесь — двигался в этом шуме, говорил, смеялся, размахивал руками, и при этом оставался рядом, как будто это само собой разумелось. Шейн сделал еще глоток лимонада, чувствуя, как холод проходит по горлу, и медленно выдохнул, переводя взгляд на зал. Музыка гремела так, что вибрировал пол. Зорнов уже танцевал между столами, цепляя стулья и смеясь, Бросс, обнявшись с Джейком орал слова песни, попадая в ритм через раз. А рядом, почти вплотную, стоял Розанов — живой, шумный, дерганый, с этой своей кипучей энергией, которая обычно выбивала Шейна из равновесия. И почему-то впервые это не раздражало.

***

Шейн сам не понял, в какой момент шум внутри бара стал изнуряющим громким, но он навалился разом, накрыл так, что захотелось спрятаться ото всех, и он просто тихо выскользнул к выходу. На улице было холодно, пусто и неожиданно спокойно. Воздух был ледяным, чистым и с силой ударил в легкие, заставив Шейна остановиться прямо у входа и на пару секунд закрыть глаза. Снег падал мучительно медленно — крупными хлопьями, лениво, и в свете желтого фонаря выглядел фантасмагорично. Шейн засунул руки в карманы куртки, чуть сгорбился и просто стоял, глядя на этот снег и позволяя голове наконец-то немного опустеть. За его спиной резко распахнулась дверь, и он не оборачиваясь, поморщился — на пару секунд в тишину ворвался кусок музыки и голосов. Но затем Шейн услышал щелчок зажигалки, знакомый короткий выдох и невольно повернул голову. Розанов стоял в паре шагов от него, прикрывая сигарету ладонью от падающего снега. Он затянулся, выпустил дым в сторону и только потом заметил Шейна. И на секунду замер. — О, — коротко сказал он. — Ты тут. Шейн хмыкнул. — А где должен быть? Илья пожал плечами, делая еще одну затяжку. — Внутри, — кивнул он в сторону бара. — Там весело. Шейн перевел взгляд обратно на снег. — Душно там, — сказал он спустя пару секунд. — Да, — неожиданно спокойно согласился Илья. — Есть такое. Он сделал шаг ближе, снова встал рядом, но не вплотную, оставляя между ними безопасное расстояние, и какое-то время они просто молчали. Снег безжалостно продолжал падать. — Хорошая была игра, — наконец сказал Илья, не глядя на него. Шейн чуть усмехнулся. — Да ладно. — Чего «да ладно», — фыркнул Илья. — Два раза подряд одно и то же провернули. Автомобилист размазали тонким слоем. — Потому что ты наконец-то начал отдавать пас, — тут же отозвался Шейн. Илья повернул к нему голову, прищурился. — Я и раньше отдавал. — Ага, — Шейн коротко и обиженно хмыкнул. — Ты предпочитаешь забирать, разве нет? Как в тот раз. Илья на секунду замолчал. Сигарета тлела в пальцах, он сделал затяжку, выдохнул медленно, глядя куда угодно, только не на Шейна. — Я тогда… — начал он, но тут же запнулся и скривился. — Блять. Он замолчал, а когда начал говорить, акцент проявился сильнее. — Там момент был… — он снова затянулся, будто тянул время. — Я думал, ты не бросишь. Шейн резко повернул голову. — Я бы попал! — Ты тормозил дольше, чем надо, — сразу отрезал Илья. — И защитник уже смещался. — Я успевал, — упрямо сказал Шейн. — Я не был уверен, — жестче ответил Илья. Они снова уставились друг на друга, и между ними мелькнуло то самое знакомое напряжение, от которого они еще недавно были готовы подраться. — Поэтому решил все сделать сам? — тихо, но с нажимом сказал Шейн. Илья дернул уголком губ. — Забил же. — Это не ответ. — Зато результат, — парировал Илья. Шейн коротко выдохнул через нос, отворачиваясь. — Вот поэтому с тобой и невозможно играть. — Да? — Илья усмехнулся, стряхивая пепел. — А сегодня тогда что было? Шейн на секунду завис. Илья смотрел на него чуть внимательнее, чем обычно, но все еще с этим своим привычным прищуром, который бесил особенно сильно. — Сегодня… — Шейн замялся, раздраженно провел рукой по шапке. — Сегодня ты хотя бы сделал то, о чем мы договаривались. — Ого, — тихо протянул Илья. — Похвала подъехала. — Не обольщайся. Илья фыркнул. — И не собирался. Илья сделал последнюю затяжку, бросил окурок в сторону урны, промахнулся на пару сантиметров, чертыхнулся вполголоса и все-таки пнул его носком кроссовка внутрь. — Я правда думал, что ты сегодня не отдашь шайбу и будешь сам прорываться, — сказал вдруг Шейн, глядя перед собой. Илья замер, а затем медленно кивнул. — А я думал, ты не пойдешь к воротам, — сказал он. Шейн усмехнулся. — Ну вот. — Ну вот, — эхом повторил Илья. Они остро переглянулись. — Короче, оба облажались, — буркнул Шейн. — Не перегибай. Я всегда прав. — Конечно, — закатил глаза Шейн. — Как всегда. Илья усмехнулся, но уже без привычного напряжения. Снег продолжал падать, медленно оседая на темной ткани клубных курток. — Ладно, — сказал Илья спустя пару секунд. — Но сработало же. Он кивнул куда-то в сторону, будто имея в виду не только матч, а что-то большее. Шейн чуть помедлил, потом тоже кивнул. — Да. Похоже на то. Илья снова щелкнул зажигалкой и затянулся.