Из воздуха и льда

Шейн был полностью погружен в чтение и не смотрел по сторонам, когда заходил в арену. Он держал перед глазами телефон и уже третий раз перечитывал один и тот же абзац статьи, которую открыл еще в такси, и с тех пор не мог от нее отлипнуть. «Связка Холландер-Розанов становится одним из главных открытий последних недель в КХЛ. Контраст характеров — холодный, расчетливый канадец и взрывной, импульсивный российский форвард — неожиданно дает идеальный результат». Шейн едва слышно хмыкнул. Это он-то холодный и расчетливый? Хотя… Журналисты в родной Канаде писали про него аналогичные вещи, так что ничего нового. Он перевел взгляд на следующий абзац. «Ирбис поднимается на седьмую строчку, демонстрируя лучший отрезок сезона. Теперь они не являются главным аутсайдером Восточной конференции. Во многом это связано с тем, что тренерский штаб нашел рабочую химию в легионерском первом звене и во втором звене, где закрепились Холландер и Розанов». Химия. Он чуть сильнее сжал телефон. Да, это просто рабочая химия, логичная, объяснимая. Вовсе не то, что Розанов противно засел у него под кожей. Он прокрутил дальше. «Холландер, который долго искал себя после переезда, наконец выглядит уверенно, и, что важно, начинает играть на уровне, близком к своему максимуму». Это он тоже уже читал. Дважды, нет, даже трижды. Почему-то именно эта фраза зацепила сильнее всего. Очень обидно было читать, что он только приближался к своему максимуму, когда ему казалось, что его игра наоборот преобразилась и улучшилась. Шейн даже не заметил, как замедлил шаг, полностью провалившись в текст. «Вопрос лишь в том, сохранится ли эта связка в долгосрочной перспективе, учитывая сложный характер Розанова и очевидную разницу в игровых подходах». — Ауч. Шейн врезался во что-то твердое, точнее в кого-то. Он резко поднял голову. Розанов стоял прямо перед ним, чуть отклонившись назад от удара. На лице мелькнуло короткое удивление, которое тут же сменилось привычной кривой ухмылкой. — Поосторожнее, — протянул Илья с сильным акцентом. — Ты чем это так увлекся? Шейн автоматически опустил взгляд на телефон, как будто только сейчас вспомнил, что держал его в руках. — Ничем, — сказал он слишком быстро. Илья фыркнул. — Да ладно. Он чуть наклонился вперед, без особого стеснения заглядывая в экран, и, прежде чем Шейн успел что-то сделать, ловко перехватил телефон из его руки. — Эй!.. — О, — протянул Илья, уже пробегая глазами текст. — Это про нас, что ли? Шейн стиснул зубы, но не стал сразу вырывать телефон обратно. Илья дочитал пару строк, потом довольно разулыбался и вернул его. — «Контраст характеров», — прочитал он вслух. — Красиво. Он поднял взгляд на Шейна, прищурился. — Звезды мы теперь, да? Тон был обманчиво легкий, но Шейн зацепился за неуловимую уязвленность, щедро замаскированную сарказмом. — Похоже на то, — ответил он, стараясь звучать как можно спокойнее. Илья склонил голову набок, внимательно его разглядывая. — И что, ты все, теперь мой официальный партнер? — задумчиво проговорил он спустя секунду и поспешно добавил: — По звену. Шейн на мгновение замер. — По игре. Да, так получается, — ответил он и сам услышал, как это прозвучало сухо и холодно, будто он отрезал что-то лишнее в этом обозначении. Шейн хотел было что-то добавить, чтобы сгладить, но не успел. Илья раздраженно дернул уголком губ. — По игре, — эхом повторил он. — Конечно, по игре. Илья постоял так, а потом пожал плечами и отступил в сторону, пропуская Шейна в раздевалку. — Ладно, звезда Монреаля, — буркнул он уже через плечо. — Пошли работать. Шейн прошел в раздевалку, чувствуя, как под кожей осталось странное, неприятное напряжение. Он попытался отмахнуться от этого ощущения, как от чего-то незначительного, случайного. В конце концов, это была всего лишь статья, чужие слова, формулировки, попытка красиво упаковать то, что происходит на льду. Ничего больше, ничего важного. Шейн сунул телефон в карман, сжал пальцы на нем чуть сильнее, чем нужно, и уже сделал пару шагов к своему шкафчику, когда мысль все-таки догнала неприятно точно. Его задело. Он на секунду замедлил шаг, пытаясь поймать, разобрать это ощущение, но чем внимательнее прислушивался к себе, тем больше все расползалось. Первое, что беспокоило, это Розанов и то, как он снова назвал его звездой Монреаля. Казалось бы, шутка, но в этой легкости было что-то еще, едва уловимое, как тонкая трещина под гладкой поверхностью. Шейн уже слышал это прозвище от него раньше — в те моменты, когда Илья вдруг становился резче, чем требовала ситуация, и слова срывались раньше, чем он успевал их сгладить. Получается, его что-то сейчас разозлило. Но что именно? Статья о них? Так он вроде с удовольствием ее прочитал. Или… Шейн нахмурился, обрывая мысль на полпути, еще до того, как она успела оформиться. Разбираться в этом сейчас казалось лишним, он чувствовал, что стоило только копнуть глубже, и все стало бы только сложнее. И все же это было не главное. Шейн был раздражен, что его называли звездой исключительно в связке. Как будто не он, Шейн Холландер, являлся надеждой канадского хоккея с юных лет. Он привык быть отдельной величиной, точкой отсчета, именем, которое не нужно дополнять другими игроками. А теперь его аккуратно сдвинули в сторону, вписали в формулу, где он больше не существовал сам по себе — только в паре, только в контексте, как часть чего-то большего, что вдруг стало важнее, чем он сам по себе. Он резко сжал челюсть, чувствуя, что раздражение, как желчь, поднималось выше по горлу и становилось острее. Это бесило. Глупо, необоснованно, но бесило сильнее, чем должно было.

***

У Шейна сложилось стойкое ощущение, что Розанов решил его преследовать. Нет, серьезно, как иначе было объяснить, что Илья теперь оказывался рядом слишком часто? Хотя, справедливости ради, это не было чем-то резким или навязчивым, наоборот, все происходило само собой, естественно, почти незаметно, но все чаще его голос прорывался сквозь общий шум быстрее других, цеплялся за внимание, не давая спокойно сосредоточиться ни на чем дольше пары минут. Иногда Шейну казалось, что тот вообще не затыкался. — Наклон глубже, — скомандовал тренер на заминке в зале. Шейн выдохнул, медленно опускаясь ниже в растяжке, чувствуя, как тянет заднюю поверхность бедра. Ладони уперлись в холодный пол, он дышал равномерно по привычной схеме, позволяя голове отключиться. — Глубже, я сказал. — Я и так уже на полу лежу, — пробормотал он, не поднимая головы. — Да? — тут же отозвался знакомый голос совсем рядом. — Не заметил. Шейн скосил взгляд. Илья сидел сбоку, опершись руками о колени, и с откровенным интересом разглядывал его. — Ты уверен, что ты хоккеист? — продолжил он, тут же противореча сам себе. — Может, тебе лучше в балет пойти с такой-то растяжкой? — Зря прикалываешься, — спокойно ответил Шейн, чуть смещая вес, чтобы углубить растяжку. — Делал бы нормальную разминку, спина бы не болела. — Она болит, потому что я играю, а не лежу на коврике, — тут же парировал Илья. Шейн все-таки выпрямился, медленно, без резких движений, чувствуя, как отзываются мышцы. — Попробуй йогу, — посоветовал он от всей души. — Помогает. Илья на секунду замолчал, будто прикидывая, стоит ли продолжать, потом усмехнулся: — Спасибо, сенсей. Я подумаю. К тому моменту, как они группой из двух звеньев перебрались в тренажерный зал, воздух там уже успел прогреться от активности игроков Ирбиса и стать тяжелым, густым, пропитанным потом, резиной и металлическим запахом блинов. В углу глухо звякнули веса, Зорнов, бессменный защитник первого звена, неуклюже уронил штангу, Бросс над ним громко засмеялся, перекрывая общий гул. Шейн машинально вытер лоб ладонью и подошел к тренажеру. Движения были привычными, отработанными до автоматизма — выставить вес, сесть, зафиксировать корпус. Тело включалось быстрее головы, и это обычно помогало. Он сел, перехватил рукояти, собираясь начать подход, и только тогда заметил, что напротив сел Илья. И он смотрел. Не вскользь, не между делом, а прямо, спокойно, не пряча взгляд и даже не пытаясь сделать вид, что это случайно. Шейн на секунду завис, потом отвел глаза и начал подход, стараясь вернуть внимание к телу. Раз. Два. Три. С каждым повтором ощущение пристального внимания только усиливалось, взгляд Розанова он чувствовал кожей, и от него было невозможно отмахнуться, как ни старайся. На четвертом повторе он все-таки не выдержал и поднял глаза. Илья не отвернулся. Он продолжал смотреть так же спокойно, чуть прищурившись, будто изучал, запоминал, и от этого становилось еще неуютнее. Шейн стиснул зубы, закончил подход чуть резче, чем планировал, опустил вес и потянулся за полотенцем, делая вид, что все его внимание теперь только на нем. Когда он снова поднял взгляд, Розанов уже занимался своими делами, словно ничего не произошло. «Показалось», — подумал Шейн, но тут же поймал себя на том, что теперь сам начал пялиться на влажные кудри, прилипшие ко лбу, и темную футболку, натянувшуюся на плечах. Он резко отвернулся, словно его поймали на чем-то постыдном, и стиснул зубы, чувствуя, как внутри снова поднималось раздражение — не на Розанова даже, а на себя. Это было глупо, бессмысленно, не имело никакого отношения к тренировке, к игре, ни к чему из того, что вообще должно было его волновать. Ну, серьезно, что за херня вообще. Шейн заставил себя вернуться к тренировке, к повторениям, к счету, к дыханию — к чему угодно, лишь бы не к этому странному, липкому ощущению, которое никак не хотело уходить. Когда они добрались до столовой, он уже убедил себя, что ничего не было, что он просто устал, перегрузился, и мозг начал цепляться за ерунду. В столовой было светлее, чем обычно, и чуть тише — основной поток ребят уже разошелся, оставив после себя неубранную посуду. Шейн сел за излюбленный стол около окна, открыл контейнер с едой и задержал взгляд на аккуратно разложенных порциях рациона по его индивидуальному плану питания. Он только начал есть, когда рядом кто-то остановился. — Это еще что? — с нескрываемым раздражением поинтересовались сверху. Шейн поднял взгляд. Илья. Ну, конечно, опять Илья. — Еда, — коротко ответил он, даже не пытаясь скрыть, что хочет закончить этот разговор как можно быстрее. — Блять, да я вижу, что не кирпич, — цыкнул Илья, наклоняясь ближе. — Я спрашиваю, что это за детская порция? У меня дежавю: в баре лимонад, тут ты что еще придумал? — У меня одобренная диета! Илья поморщился, разглядывая содержимое контейнера. — Это птичья еда. — Это нормальная еда! — ответил Шейн уже гораздо резче. — Ты этим наедаешься? — Да, — отрезал он, не глядя на Розанова. Разговор уже однозначно бесил. Илья прищурился, словно пытался понять, врет Шейн или нет. — Смотри, — сказал он. — Потом не грохнись в обморок на льду. — Не переживай, — спокойно ответил Шейн. — Я всегда так ем. Илья хмыкнул, но не ушел сразу. Задержался на секунду дольше, чем было нужно, будто собирался что-то добавить, но в итоге только пожал плечами и пошел дальше. Шейн все равно проводил его взглядом, дольше, чем собирался, и только потом опустил глаза обратно в контейнер. Еда вдруг показалась безвкусной, чужой, словно он просто забыл, зачем вообще сел есть. Аппетит исчез, и возвращаться не собирался. Зато на льду все становилось на свои места. Холод, скорость, короткие резкие звуки лезвий о лед — все выстраивалось в понятную, выверенную систему, где не оставалось места лишним мыслям. Здесь не нужно было разбираться, анализировать, сомневаться, только чувствовать момент и двигаться вместе с ним. — Давай же, ну! Голос Ильи прорезал шум, но Шейн даже не обернулся, просто ускорился, входя в зону. Передача пришлась на ход, но была слишком сильной, поэтому он еле смог обработать шайбу и затем мгновенно, не задумываясь, бросил по воротам. Шайба ударилась о щиток вратаря и отскочила в сторону. — Куда ты так быстро побежал?! — тут же рявкнул Илья. — А ты не тормози, — отрезал Шейн, и только потом добавил, уже тише, но не менее раздраженно: — И научись нормально отдавать пас. Он резко затормозил, подняв фонтан ледяной крошки. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша, и в этом напряжении было что-то знакомое, но уже без прежней злости. Оно не рвало, не жгло, а просто держало в тонусе. — Давай еще раз, — коротко сказал Шейн, не желая вступать в бесполезный спор, кто прав, а кто виноват. Илья кивнул, успокаиваясь. — Давай. Следующий заход получился чистым: передача точно под клюшку, бросок, гол. Они даже не переглянулись, но Шейна это больше не задевало. Розанова и так стало слишком много в его жизни.

***

Шейн решил позвонить маме уже из дома. Он какое-то время просто сидел на кухне, не включая свет — только лампа над плитой давала мягкое желтоватое пятно. После арены тишина казалась неправильной: ни голосов, ни скрипа лезвий коньков, ни резких окриков тренеров, только редкий шум машин за окном и собственное дыхание. Шейн повертел телефон в руках, глядя на экран, не до конца понимая, зачем вообще собирался звонить. Звонки маме тоже были привычкой, как приехать раньше всех или перематывать ленту на клюшке одинаковым движением. Просто действие, которое помогало не зависать в голове. Гудки тянулись дольше, чем обычно. — Шейн? Мама попыталась звучать непринужденно, но в голосе было то самое едва уловимое напряжение, которое появлялось каждый раз, когда он звонил не по расписанию. — Привет. — Ты поздно, — сказала она, и это прозвучало не как упрек, а как констатация. — Все в порядке? — Да, все в норме. — Я смотрела вашу последнюю игру. В этом «я смотрела» было сразу все — и контроль, и забота, и привычка держать руку на пульсе его жизни, даже находясь за тысячи километров. — Два гола, — добавила она. — Хорошая работа. Шейн невольно усмехнулся, опуская взгляд на стол. — Просто «хорошая»? — Для тебя — да, — спокойно ответила она. — Ты можешь лучше. Он тихо выдохнул, но спорить не стал. — Мы выиграли, — сказал он. — Я был так рад. — Я видела, — отозвалась она. — До конца досмотрела. Шейн судорожно перебирал в голове, о чем говорить дальше. На расстоянии общаться с мамой было сложно. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она уже мягче. — Нормально. — Ты начал правильно есть? Шейн чуть прикрыл глаза и потер переносицу. — Да. — По плану? Я знаю, что Ирбис связывался с Монреалем. — Да, по плану, мам! — Хорошо, — в ее голосе мелькнуло удовлетворение. — Это важно. Он провел ладонью по волосам, откидываясь назад на стуле. — У нас сейчас плотный график, — сказал он, больше чтобы не давать разговору повиснуть. — Тренировки каждый день, игры. — Так даже лучше, — сразу откликнулась она. — Ты быстрее войдешь в ритм. — Уже, вроде, вхожу. — Я вижу, — спокойно сказала она. — Вы поднялись в таблице. Шейн кивнул сам себе, глядя в темное окно. — Седьмое место. Если удержимся, попадем в плей-офф. — Удержитесь, — уверенно сказала она. — Если ты продолжишь играть так, как сегодня. Он закатил глаза. — В Ирбисе не только я играю. Хоккей — командная игра. — Я понимаю, — легко согласилась она. — Но ты ключевой игрок, Шейн. Ты это знаешь. Он не ответил. Опять она на это давила. Обычно Шейн это воспринимал как само собой разумеющееся, он и правда в Монреале был капитаном и ключевым игроком, но тут… Тут все было по-другому. Да, он по-прежнему был важен, но теперь он стал гораздо больше внимания обращать на партнеров. — У вас сейчас хорошо работает твое второе звено, — добавила она спустя пару секунд. — Комментаторы сегодня много об этом говорили. Шейн чуть заметно напрягся. — С тобой играет Розанов, да? — уточнила она, проверяя, правильно ли запомнила. — Да. Он интересный игрок, быстрый, с характером. С характером — это даже мягко сказано. Вообще, мы… — Ты опять готов нормально разговаривать только о нем, — вдруг сказала она, перебив на полуслове. Он нахмурился. — Что? — Ты постоянно оживляешься, только когда начинаешь рассказывать про него, — спокойно пояснила она. — Я просто обратила внимание. Шейн вздрогнул, хотя она этого, конечно, не видела. — Мы в одном звене. Это логично, что я про него говорю. — Конечно, — мягко согласилась она. — Я не спорю. Слушай, он правда настолько хорош? Вопрос прозвучал нейтрально, но Шейн неожиданно для себя завис. Ответ должен был быть простым, коротким, что-то вроде «нормальный», «сильный игрок», «ничего так». Но вместо этого перед глазами вдруг всплыли все последние дни, особенно тренировки, когда на льду они понимали друг друга без слов. — Он… — Шейн запнулся, подбирая слова. — Да, он хороший. Мама замолчала на мгновение, словно пытаясь разобраться в его заминке. — Но ты лучше, — сказала она спокойно. Шейн возмущенно выдохнул. — Мам!.. — Нет, подожди, — мягко, но твердо перебила она. — Я не говорю, что он плохой. Я говорю, что ты — игрок другого уровня, и ты это сам знаешь. Он провел ладонью по лицу, чувствуя, как поднимается знакомое возмущение. — Это не совсем так работает. — Работает, — возразила она чуть жестче. — Просто сейчас ты в другой системе, и тебе приходится под нее подстраиваться. Он опустил взгляд на стол, проводя пальцем по краю стакана. — Это временно, — добавила она уже тише, но с той же уверенностью. — Ты ведь это понимаешь? Шейн не ответил сразу, неожиданно больно зацепившись за слово «временно», как будто оно прозвучало громче всего остального и вытеснило собой весь разговор. — Да, — сказал он наконец очень тихо. — Ты вернешься, — продолжила она. — В свою лигу, в свою команду. Сейчас твоя задача — восстановиться, выйти на пик формы и закрепиться там. Все остальное — это просто этап, временная остановка, которую не стоит принимать всерьез. Он угрюмо кивнул, хотя она этого, конечно, не видела. — Угу. — Просто не теряй фокус на действительно важном, — добавила она мягче. — Хорошо? — Хорошо. — Ты устал, — заметила она. — Есть немного. — Тогда иди отдыхать. Я рада, что ты позвонил. — Я тоже. — Я тобой горжусь, — сказала она. — От папы тоже большой привет! Ждем-не дождемся, когда ты уже вернешься. Шейн на секунду закрыл глаза. — Да, мам, люблю вас. Спокойной ночи! Он сбросил звонок и еще какое-то время сидел, не двигаясь, глядя в темный экран телефона, в котором отражалась только его собственная тень. В квартире снова стало тихо — так резко, что это ощущалось физически, как будто вместе с голосом мамы из пространства ушло что-то еще, оставив после себя пустоту, в которой мысли начали звучать слишком громко. Шейн не сразу пошевелился. Он еще какое-то время стоял посреди комнаты, потом медленно опустился на диван и откинулся назад, упираясь затылком в стену. Холод от нее постепенно пробирался сквозь волосы, немного отрезвляя. Он выдохнул длинно и медленно, но напряжение никуда не делось. «Ты про него все время говоришь». Шейн нахмурился, уставившись в потолок. Это было не так. Он просто упоминал. Иногда, когда это имело смысл, когда разговор сам к этому приходил. В конце концов, потому что они играют вместе и сейчас многое завязано на их звене, потому что это объективно важно, и… Мысль оборвалась где-то на середине, так и не оформившись во что-то убедительное. Даже для себя все это звучало не до конца честно, слишком аккуратно, как объяснение, которое он подогнал под нужный результат. Перед глазами, почти против воли, снова всплыла последняя тренировка: движение, резкий разворот корпуса, передача, пришедшая точно в клюшку, короткий взгляд Ильи, и это странное, до неприятного точное ощущение, что он заранее знал, как все закончится, еще до того, как шайба коснулась сетки ворот. Шейн сжал челюсть, провел рукой по волосам, задержав пальцы на затылке, словно пытаясь физически остановить этот поток мыслей. — Блять… Он опустил взгляд на телефон, лежащий рядом, ища в нем какое-то объяснение, простое и логичное, такое, за которое можно зацепиться и больше не думать. Но экран оставался темным. И в этой тишине мысль, от которой он все эти дни упрямо отмахивался, вдруг перестала слушаться и вернулась особенно четко. Шейн действительно думал о нем слишком часто, и это уже невозможно было списать ни на совместную игру, ни на случайность. Слишком легко возвращался к совместным моментам, прокручивал их, цеплялся за детали, которые вообще не должны были иметь значения. Это все было каким-то неправильным, лишним, мешающим. Он медленно выдохнул, прикрывая глаза на секунду, но легче не стало. И, как назло, в голове снова всплыло другое воспоминание. Как мама сказала, что его игра в Ирбисе временный этап, который нужно пройти и оставить позади. Странно, но именно это задело особенно сильно. Наверное, потому что он не жил этим «временно», не воспринимал происходящее как промежуточную точку между раньше и потом. Монреаль казался чем-то далеким, размытым, нереальным, как будто это была не его жизнь, а чья-то чужая история, к которой он больше не имел прямого отношения, и мысль об этом возникла так легко, что это пугало сильнее, чем должно было. Зато тут, в Ирбисе, было его настоящее. Лед, команда, эта странная, работающая связка, которая не должна была быть такой хорошей, учитывая все их столкновения с Розановым. Шейн вдруг поймал себя на мысли, от которой стало еще более неуютно: ему хотелось быть здесь несмотря ни на что. Он провел ладонью по лицу, медленно и устало. Почему? Вопрос повис в голове, но ответа на него не было. Так же, как и на другой, куда более простой, и от этого только более раздражающий. Почему, черт возьми, он так много думает о Розанове, и с какого момента это вообще перестало быть тем, что он может просто взять и прекратить.

***

Лед под коньками на уже ставшей родной арене Ирбиса был гладким, зеркально-новым; он, только что залитый, с четкими линиями разметки, в свете софитов казался слишком ярким. Сегодня здесь царила необычная суета — вместо тренировки клуб устроил фотосессию. Команду раскидали по площадке, собирая разные сцены — броски, ускорения, столкновения. Шейна дернули сразу, как только он появился на льду. — Холландер, — заорал ему пресс-менеджер. — Иди сюда скорее. И… Розанов! Давай к нему. Шейн подъехал к точке вбрасывания, машинально опуская клюшку на лед и занимая позицию, и только тогда заметил, что Розанов уже стоял напротив. Илья поймал его взгляд сразу, без всякого перехода, как будто ждал этого момента. В глазах не было привычного раздражения, скорее что-то тихое и внимательное. Шейн вопросительно поднял брови. — Отлично, — сказал фотограф откуда-то сбоку на ломанном английском. — Держитесь так, только чуть ближе друг к другу. Шейн сдвинулся вперед, перенося вес, наклоняясь ниже, как в настоящей игре. Илья тоже. Лезвия коньков тихо скрипнули по льду. Расстояние сократилось. — Еще ближе. Мне нужно снять крупные планы. Клюшки соприкоснулись, легкий стук отдался в пальцах. Шлемы оказались на одном уровне, так, что если бы кто-то из них чуть наклонился сильнее, они бы столкнулись. Слишком близко. Шейн почувствовал это телом раньше, чем успел осознать: чужое присутствие стало плотным, осязаемым, от него некуда было отступить, потому что любое движение сразу бросалось бы в глаза. — Смотрите друг друга, пожалуйста. Шейн поднял глаза и увидел, что Илья и не отводил взгляд — прямой и спокойный, с какими-то неуловимыми искорками эмоций. Серо-зеленые глаза в свете софитов казались светлее, чем обычно, и в них была странная глубина, от которой не получалось отцепиться сразу. Шейн завис и только потом понял, что смотрел слишком долго. Что-то сказал фотограф, кто-то проехал совсем рядом, но Шейн не осознавал окружение, оно отступило, восприятие мира сузилось только до узкого пространства между ними. Шейн растерянно мигнул. Илья чуть дернул уголками губ, а потом наклонился еще ближе, так, что расстояние между их шлемами сократилось до каких-то жалких сантиметров, и голос, когда он заговорил, прозвучал тихо, но уверенно: — А ты милашка. Розанов проговорил это без обычной колкости, и Шейн замер, не зная, как реагировать. Мысль не успела сложиться во что-то цельное. Это шутка? Или?.. Он моргнул, сбиваясь, теряя этот странный фокус на глазах Ильи, в котором все вокруг расплывалось. — Что?.. — вырвалось у него тише, чем он рассчитывал. Голос прозвучал глухо, он сам это услышал, и тут же понял, что ответил не тем, не так и не вовремя. Илья уже отстранился, возвращаясь в исходную позицию, как будто ничего не было. Только взгляд на секунду задержался, цепкий, внимательный, а потом и он стал обычным. — Отлично! — донеслось сбоку от фотографа. — Вот так хорошо, не двигаемся. Шейн остался в позиции, но внутри все съехало. Он сильнее сжал клюшку, чувствуя, как сбился ритм дыхания, как тело вдруг перестало быть полностью подконтрольным, как будто что-то вмешалось и не хотело отпускать. Шейн попытался вернуть концентрацию, зацепиться за знакомую базу: стойка, баланс, лед под коньками, но вместо этого слишком остро чувствовал, насколько близко стоял Илья до сих пор. Ему показалось, что съемка длилась вечность, или же, наоборот, оказалась слишком короткой. Шейн даже под дулом пистолета бы не описал свои ощущения. Он первым отвел взгляд, оттолкнулся и поехал в сторону борта, слишком сосредоточенно глядя перед собой, как будто там было что-то важное. Очень стараясь не оборачиваться, не искать, не думать. — Ты тоже в макияже, придурок, — бросил он через плечо, уже почти доехав до линии. Позади тихо хмыкнули. — Дело не в макияже, — отозвался Илья легко, с той самой ленивой интонацией, за которой, как теперь умел определять Шейн, всегда пряталось что-то еще. — Но ты можешь продолжать себя этим успокаивать. Шейн не обернулся, хотя очень хотелось, только сильнее оттолкнулся и поехал дальше. Вот только через несколько секунд он все равно не выдержал, оглянулся. Илья все еще смотрел на него.

***

Шейн не сразу понял, что они заходят на посадку. Он сидел у окна, уткнувшись лбом в холодное стекло, и сначала просто заметил, как под крылом самолета начало темнеть быстрее, чем должно было. А потом он увидел огни, сначала редкие, рассыпанные, будто кто-то небрежно бросил горсть искр в черноту, но с каждой секундой их становилось все больше. В какой-то момент земля просто вспыхнула светом. Шейн чуть подался вперед, почти прилипнув к иллюминатору, и невольно задержал дыхание. Город тянулся во все стороны сразу, насколько хватало взгляда. Огни не заканчивались, не редели, не уходили в темноту, наоборот, разрастались, переплетались, складывались в сложный, живой узор. Дороги прорезали его светящимися лентами, широкими, многополосными, с непрерывным движением. Он был не похож ни на один город, который он видел раньше. Не Монреаль — тот был другим, более собранным, понятным, строгим. Не американские города, куда их возили на выездные игры, там структура читалась гораздо проще и подчинялась логике. Здесь логика ускользала. Москва не хотела раскладываться на знакомые категории. Самолет мягко коснулся полосы, и только тогда Шейн откинулся на спинку кресла, все еще пытаясь удержать это первое впечатление. Как только они сели в командный автобус, он снова прильнул к окну. Город уже был рядом, вокруг — не картинкой сверху, а плотной, ощутимой реальностью, которая наваливалась со всех сторон. Шейн жадно смотрел, стараясь уловить как можно больше деталей, пока они проезжали по широким, многополосным дорогам. Развязки уходили вверх и в стороны, перекрещивались, наслаивались друг на друга, как будто кто-то строил их, не думая о том, что они должны быть удобными для восприятия. Машин было много, но движение не казалось хаотичным, скорее, слишком быстрым и плотным. По обе стороны тянулись жилые кварталы — бесконечные ряды высоток, одинаковых и в то же время немного разных, с вкраплениями ярких вывесок, магазинов, экранов. Настойчиво вспыхивали огромные рекламные панели, сменяя друг друга слишком быстро, чтобы успеть уловить смысл. Шейн провел ладонью по стеклу, словно это могло помочь лучше почувствовать, где он сейчас оказался. — Впервые в Москве? — спросил сзади Джейк. Шейн не сразу оторвался от окна. — Да, — коротко ответил он. — О, прикол, — усмехнулся тот. — Ты в восторге или у тебя перегруз? Шейн улыбнулся, но ничего не ответил. Пока что он ощущал скорее первое, но с легкой примесью второго. Отель встретил их теплом, светом и раздражающей аккуратностью. После плотного, шумного города это ощущалось как резкий переход, будто их выдернули из потока и поместили в стерильную коробку. Заселение прошло быстро, как всегда: ключ-карты, короткие инструкции, расписание на завтра. — Свободный вечер, — бросил Козловский. — Только давайте без фанатизма, чтобы завтра были свежими, как огурчики. Этого оказалось достаточно, чтобы команда радостно разбрелась небольшими компаниями, планируя, чем бы заняться. — Пойдем в центр? — предложил Джейк уже в лифте, облокотившись на стенку. — Грех сидеть в номере. — Я за, — тут же откликнулся Бросс. — Конечно, — добавил Рэммал. — Давно хотел тут погулять. Шейн кивнул, не раздумывая. Ему не хотелось оставаться в четырех стенах, когда за ними был этот город. — Я пойду с вами, а то потеряетесь еще, и ищи-свищи вас тут с собаками, — заявил Розанов, поймав их у самого выхода. Он выглядел расслабленным и довольным жизнью, даже не цеплялся к Шейну, так что тот расслабился. Они не успели дождаться такси, когда активную болтовню Розанова прервал звонок. Илья на секунду замер, глянув на экран телефона, и Шейн заметил, как у него сжалась челюсть. Улыбка исчезла так быстро, будто ее и не было. Он ответил. Русская речь Шейну все еще давалась с трудом, но интонацию он уловил сразу. Голос Ильи стал жестче, резче. Слова звучали коротко, отрывисто, хлестко, как будто он не разговаривал, а отбивался. Розанов отвернулся и отошел в сторону, активно жестикулируя; Шейн наблюдал, как он стоял, напрягшись, и свободной рукой машинально проводил по лицу. Чем дольше длился разговор, тем заметнее в нем что-то закрывалось. Когда Илья вернулся, это уже был другой человек. — Я не иду, — сказал он быстро, старательно не глядя на них. — Планы поменялись. — Все окей? — спросил Джейк. — Да, — коротко отрезал Илья. — Просто… дела. Он нервно дернул плечом, отрезая дальнейшие вопросы, и развернулся обратно к лифтам. Шейн смотрел ему вслед чуть дольше, чем собирался. Что-то в этом всем было неправильным, нехарактерным для Розанова. — Что это было? — спросил он, когда Илья ушел. Джейк помолчал, потом пожал плечами. — Бывает, — сказал он излишне нейтрально, будто на самом деле что-то знал. — Он всегда в Москве такой. И добавил уже мягче: — Пошли. А то передумаешь, раз Роз не пошел. Шейн нахмурился, но тему развивать не стал.

***

Перед самой посадкой в такси их поймал Панов. — Документы взяли? — строго спросил он, оглядывая каждого. — Да ладно тебе, кэп, зачем? Не нуди, — проворчал Бросс. — Я не шучу, — перебил Панов. — Мне не улыбается вытаскивать вас из полиции накануне матча. На ваших канадских рожах написано, что вы не местные, а в России сейчас таких не любят. — Мы же просто гулять, — вставил Рэммал. — В Москве «просто» не бывает, — отрезал Панов. — Документы взяли? Шейн молча достал паспорт, показал. Остальные сделали то же самое, матерясь под нос. Панов кивнул, но все равно посмотрел на них с тем выражением, которое ясно давало понять: лучше бы они никуда не ходили. Тем не менее они сели в такси, и Шейн снова приклеился к окну. Чем ближе они подъезжали к центру, тем сильнее город менялся. Он становился плотнее, ярче, насыщеннее деталями. Старые здания перемешивались с новыми, широкие улицы сменялись более узкими, но не менее живыми. Света становилось больше — не только от фонарей, но и от витрин, экранов, вывесок, которые переливались, мигали, притягивали взгляд. Когда они вышли, Шейн на секунду просто остановился. Красная площадь оказалась меньше, чем он ожидал, но при этом странно масштабной за счет ощущения пространства, открытого неба над головой и зданий вокруг, которые казались слишком значимыми, чтобы их воспринимать просто как декорацию. Он медленно прошел вперед, оглядываясь. Все было слишком. Слишком ярко, людно, шумно. Языки вокруг перемешивались, люди двигались плотным потоком, кто-то смеялся, кто-то громко болтал, кто-то фотографировался на фоне всего подряд. — Ну как? — спросил Джейк, останавливаясь рядом. Шейн выдохнул. — Не уверен, что нравится, — честно сказал он. Джейк усмехнулся. Они пошли дальше — мимо витрин, в которых отражались огни, мимо людей, которые не обращали на них никакого внимания, мимо зданий, которые выглядели по-царски роскошно. Зарядье оказалось неожиданно тихим после этого потока, больше пространства тропинок, расходящихся в разные стороны, больше воздуха, меньше шума. Казалось, что Москва отступила на шаг, чтобы Шейн и ребята могли спрятаться в этом импровизированном парке, который сейчас больше напоминал скопление небольших сугробов среди скользких дорожек, чем уютную прогулочную зону. С набережной открывался вид на реку, темную, почти черную, с редкими отблесками света. Шейн облокотился на перила, глядя вперед. — Завтра будет жесткая игра, — сказал Бросс, вставая рядом. — Да, Динамо сейчас в форме, — уныло согласился Рэммал. — Слышал, у них серия побед. — Ага, аж пять штук, — кивнул Джейк. — И дома они играют по-другому, сами знаете. — Тогда нам придется постараться, — хмыкнул Шейн. — Говорят, у них там внутри не все чисто, — протянул Бросс. — Болтают об увольнении главного тренера… — Да ну, ерунда, — отмахнулся Рэммал. — Не будут они посреди сезона никого увольнять. Вот если не выйдут в плей-офф, тогда да, возможно. — Но если правда? — не унимался Бросс. — Тогда нам только лучше, — спокойно сказал Джейк. Шейн слушал вполуха. Он завороженно смотрел на воду, на отражения огней, которые ломались бликами на темной поверхности, и почему-то думал не о завтрашнем матче. Все его мысли занимал Илья, который почему-то потух после телефонного звонка, и это было так странно не похоже на него, что цепляло сильнее, чем все слухи о Динамо. Глупо, как же глупо.

***

Раздевалка перед матчами всегда жила по своим законам. Воздух был плотнее, голоса тише, движения резче, словно каждый из игроков Ирбиса сейчас существовал на каком-то собственном пределе нервов. Козловский еще не начал говорить, но его присутствие уже собирало взгляды и внимание. Он стоял у доски, листал планшет, изредка бросая короткие взгляды на ребят, проверяя, кто уже был здесь, а кто еще нет. Шейн сел на свое место, только потом позволив себе оглядеться, и не сразу смог найти Розанова. Илья сидел намного дальше, чем обычно, и это было подозрительно. Обычно он занимал все пространство собой, был громким, свободным, с этим своим постоянным движением и вечными комментариями по поводу и без. Сейчас же Розанов не был похож сам на себя. Он тихо сидел, сгорбившись, локти упирались в колени, руки были сцеплены в замок. Пальцы чуть дергались, но он сам этого не замечал. Взгляд был направлен куда-то вниз, но не фокусировался ни на чем конкретном. Шейн поймал себя на том, что снова смотрит дольше, чем нужно. Но что-то было не так, и это нужно было срочно выяснить, иначе могла пострадать игра. Он отвернулся, сделал вид, что занят экипировкой, но через несколько секунд снова посмотрел. Илья резко дернул шнурки, затягивая их на коньках сильнее, чем нужно, выругался себе под нос и замер, уткнувшись лбом в кулак. Шейн почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Что-то точно было не так. В таком состоянии Илью он еще не видел. — Эй. Он сам не сразу понял, что сказал это вслух. Илья вскинул голову. Взгляд был резкий, колючий, Розанов явно не хотел, чтобы к нему лезли. — Что? — коротко. — Ты… — Шейн нахмурился, подбирая слова и пытаясь не выглядеть как курица-наседка. — Ты в порядке? Илья прищурился, будто оценивая, что именно сейчас происходит. — Да, — отрезал он. — А что? Шейн кивнул, чуть отстраняясь назад. — Ничего. Илья еще секунду смотрел на него, потом отвернулся, снова уткнувшись в свои руки. Разговор закончился, а ощущение, что он сунулся туда, куда не стоило, осталось. Шейн сжал губы, опуская взгляд на свои коньки, но сосредоточиться уже не получалось. Какого черта он вообще полез? Почему он вообще заметил перемену настроения Ильи? Он провел ладонью по лицу, глубоко выдохнул, пытаясь вернуться в привычный режим своих ритуалов. В этот момент Козловский хлопнул в ладони. — Собрались, парни. Голоса стихли мгновенно, все повернулись к нему. — Динамо играет жестко с первых смен, — начал он спокойно. — Давят, навязывают темп, ловят на ошибках. Они уже показывали нам это в предыдущих матчах. Он быстро набросал схему, отмечая позиции и направления движения. — Первое и второе звено, — продолжил Козловский, — ваша задача — не развалиться под прессингом. Играем просто, быстро, без лишнего креатива на своей синей, а то знаю я вас. Поняли? — Да, — отозвались канадцы, Ермолов, который являлся их с Розановым центром, и сам Шейн. Илья промолчал, только напряженно выпрямился, не отрывая взгляда от доски. Но Шейн это увидел. Козловский продолжал говорить, разбирать детали, акценты, но слова начинали проходить мимо, потому что рядом сидел человек, с которым явно что-то происходило. Шейн стиснул зубы, заставляя себя вернуться к реальности. Только не сейчас, пожалуйста, им правда нужно выиграть этот матч.

***

С первых смен стало ясно: Динамо не даст разогнаться, как они планировали. Они не шли в открытый размен, не лезли бездумно вперед, наоборот, держали структуру, перекрывали линии, вынуждали играть медленнее, чем хотелось. Шейн от этого бесился особенно сильно. Илья не помогал успокоиться. Он двигался резко, дергано, брал шайбу агрессивнее обычного, шел в обострение без пауз и всяких причин, и в этом не было привычной легкости и осознанности, как будто внутри него что-то не отпускало, не давало сыграть свободно. Шейн чувствовал это — сбитый ритм передавался всему звену. Ермолов тоже был в недоумении, пытался в паузах на скамейке что-то выяснить у Розанова на русском, но тот только отмахнулся, скривившись. Первый опасный момент появился неожиданно. Давление в зоне Динамо нарастало постепенно: Цулов, защитник Ирбиса, прижал Гусеева у борта, шайба осталась в зоне, Бросс попытался бросить, но не попал в створ ворот. Зато к отскоку, оказавшись за спинами защитников Динамо, успел Рэммал. Он выскочил вперед, подобрал шайбу и с неудобной руки, с близкой дистанции, резко бросил между коньками защитника. Вратарь Динамо Моторов не успел закрыться. Шайба зашла в ворота. 1:0. Шейн выдохнул на скамейке и попытался поймать взгляд Ильи, но тот на него не смотрел. Ответ Динамо пришел почти сразу и был до обидного похожим. Проброс, вбрасывание в зоне Ирбиса, борьба на точке, и через несколько секунд шайба уже ушла на свободный лед. Сикора, ведущий форвард Динамо, остался без опеки, притормозил ровно настолько, чтобы выбрать позицию, и бросил. Чистый гол, чего уж тут. 1:1. Во втором периоде игра раскрылась. Скорости выросли, стало появляться пространство для маневров, и вместе с ним ошибки. Шейн чувствовал, как темп постепенно начинал его захватывать, вытягивать из головы лишние мысли, оставляя только реакцию, движение, расчет. Защитник Динамо слишком сильно приложил Илью и заработал две минуты штрафа. У Шейна загорелись глаза: в большинстве были все шансы забить. Они закрепились в зоне, долго катали шайбу друг другу, искали момент. Передача ушла на край, потом назад, на синюю, снова вглубь, и в какой-то момент защита Динамо на секунду дала щель. Шайба оказалась у Шейна, он не стал тянуть — бросил сразу, резко, под ловушку вратаря, почти без замаха. Моторов, вратарь Динамо, среагировал с опозданием, шайба успела проскользнуть. 2:1. Шум трибун ударил в уши. Шейн развернулся, и Илья оказался рядом почти одновременно, коротко толкнул его. — Нормально, — сказал он. — Погнали дальше. Даже сейчас в его голосе не было легкости. Шейн нахмурился, но сзади уже налетел Рэммал, хлопнул по плечу Зорнов, и он расслабился и улыбнулся. Забил-таки! Но Динамо не собиралось сдаваться, напротив, его ответ пришелся сразу же. Они разыграли момент через Гусеева: замах, который заставил вратаря Ирбиса сместиться, и тонкая передача на дальнюю штангу. Мамонов, нападающий Динамо, замкнул ее и шайба влетела в ворота. 2:2. Ближе к середине периода Ирбис провел одну из самых чистых атак за матч. Контратака разогналась с их зоны: Илья протащил шайбу через центр, отдал на фланг Шейну, движение продолжилось через всю ширину площадки. Ермолов сделал поперечную передачу, Илья принял, чуть сблизился с вратарем и бросил. Гол! 3:2. Шейн уже выдохнул, уже начал разворачиваться, чтобы подъехать к Илье, но резкий свисток оборвал момент ликования. Судьи зафиксировали офсайд до гола, счет снова вернулся к прежнему. Илья стоял чуть впереди, спиной к Шейну. Он замер на секунду, потом медленно провел клюшкой по льду и поехал на смену. Вот это молчание было хуже любого мата. Третий период стал самым тяжелым. Игра сжалась, как пружина: меньше пространства, больше контактов и борьбы за каждый метр льда. Вратари держали команды в игре, вытаскивая моменты, которые уже казались голевыми. Рэммал снова вырвался в атаку, Бросс уцепился за шайбу в углу и умудрился дать пас Джейку, но тот бил с хода и шайба прошла на сантиметр выше ворот. Шейн чувствовал, как усталость начинала постепенно накрывать всех ребят, но где-то под ней оставалось истовое упрямство, столь свойственное Ирбису. Илья в этом периоде играл еще жестче. Лез в стыки, шел в контакт, цеплялся каждый момент за шайбу, но в его движениях не было и следа гибкости — все было резче, угловатее, он изо всех сил пытался продавить игру силой. Шейн словил это, и сам начал играть быстрее, подстраиваясь под новый ритм звена. Однако к концу третьего периода Динамо умудрился забить, и овертайм теперь был неминуем. Лед стал шире в плане свободного пространства, но вместе с этим опаснее, ведь любая ошибка могла стать последней. Судьбу игры решит один-единственный гол той команды, которая сможет забросить быстрее соперника. Шейн получил шайбу в средней зоне, разогнался, вытянул на себя защитника и отдал пас на Илью. Тот принял, сместился, бросил — мимо. Шейн вздрогнул — Илья всегда попадал с такого расстояния. Как же он умудрился промахнуться в этот раз? Ведь он бы смог решить всю игру! Розанов коротко выругался, даже не оборачиваясь, и покатил на смену. Серия буллитов началась в странной тишине. Не в буквальной — трибуны гудели, вставали с мест, — но для Шейна весь этот шум словно отодвинулся, стал глухим фоном. В такие моменты у него все сжималось до узкого коридора: лед, ворота, один игрок и один вратарь. Первым пошел Слепов, форвард Динамо. Он разгонялся уверенно, широко, с привычной мощью, но Вязин, вратарь Ирбиса, умело не дернулся раньше времени, дождался, прочитал бросок и закрыл угол. Шайба глухо встретилась с его щитком и отскочила в сторону. Следом была очередь Ирбиса, и Козловский позвал Рэммала. Шейн подался вперед, наблюдая. Рэммал шел мягче, техничнее, с паузой на входе, пытаясь раскачать вратаря Динамо. Моторов не купился, остался до конца в воротах, вытянулся и забрал шайбу. Шейн сжал губы. Снова очередь Динамо. Они выпустили Гусеева, подающего значительные надежды нападающего. Он выкатился на лед лениво, без лишней спешки, будто это был не буллит, а обычный выход на смену. В этой медлительности было что-то опасное и слишком уверенное. Но он сильно затянул. Вязин начал дергаться первым, едва заметно, но этого хватило. Гусеев не бросил сразу, убрал шайбу под себя, потянул еще, заставляя вратаря Ирбиса окончательно потерять баланс, и в последний момент отправил шайбу точно в ловушку. Вязин успел поймать.Трибуны взорвались, но внутри у Шейна только сильнее стянуло от напряжения. От Ирбиса вышел Розанов. Илья так быстро и зло разогнался, что Шейн подумал, что он, похоже, хочет поскорее все закончить. Розанов бежал без изысков, не играл, а шел ломать. Шейн задержал дыхание. Илья дернулся на бросок, резко, с силой, но вратарь Динамо прочитал его и успел отбить. Шайба ушла в сторону, а Розанов даже не посмотрел, куда именно — только резко отвернулся и поехал обратно, не сбавляя скорости. С каждым броском напряжение не спадало, наоборот, стягивало грудь сильнее, а воздух становился плотнее. И снова вышел Гусеев от Динамо. Он выехал на лед так же спокойно, как в первый раз, даже чуть медленнее. Шейн почувствовал его непоколебимую уверенность, в том, как он держал корпус, как вел шайбу, как не торопился, и по спине пробежали мурашки. Вязин стоял до последнего, защищая ворота Ирбиса. Гусеев бросил резко и попал под самую перекладину. Гол. Динамо победил в матче. Трибуны взорвались, шум накрыл волной, а у Шейна внутри поселился вакуум. Он медленно выдохнул, не сразу осознавая, что игра закончилась. Он вышел на лед и стоял, глядя на лед, пытаясь собрать в голове игру — моменты, движения, ошибки. Причину, почему они не выиграли. Рядом остановился Илья — почти врезался плечом, но в последний момент сдержался, только резко затормозил рядом. Он дышал тяжело, рвано, и это было не то дыхание после смены, когда просто не хватало воздуха, у него сбивался сам ритм; клюшка в руках дернулась, он коротко, зло выдохнул: — Блять… И замолчал. Не посмотрел на Шейна, не сказал ничего больше, просто уставился куда-то в лед, сжав челюсть так, что на скулах заиграли мышцы. Шейн задержал на нем взгляд. — Ты в порядке? — спросил он тихо. Илья пожал плечами и сгорбился. — Да нормально, — бросил он быстро, даже не поднимая глаз. И тут же добавил, уже глухо, сквозь зубы: — Проебали просто. Шейн не отвел взгляд, всматриваясь внимательнее. — Ты же не просто из-за игры так психуешь, — сказал он вдруг, сам не до конца понимая, зачем вообще это говорил. Илья на секунду замер, потом криво усмехнулся. — Ты чего, психолог? — буркнул он, наконец поднимая на него взгляд. — Иди отдыхай, Монреаль. И, не дожидаясь ответа, отвернулся и буквально убежал, скрывшись в туннеле, ведущем в раздевалку. Шейн остался стоять, провожая его взглядом.

***

Шейн вышел к автобусу одним из первых и остановился у края парковки, не спеша подниматься внутрь. Холод сразу ударил под дых — не просто мороз, а резкий, колючий снег с ветром, который пробирался под куртку, цеплялся за открытые участки кожи, словно специально искал, куда укусить сильнее. Снежинки не падали, их буквально швыряло в лицо порывами, рваными, беспорядочными, как будто сама погода не могла определиться, что же ей делать. Он вдохнул глубже, позволяя этому холоду немного прочистить голову после душной раздевалки и напряжения, которое так и не отпустило после игры. И только потом заметил, как у выезда с парковки стояла машина — темная, дорогая, чужеродно аккуратная на фоне этой метели. Рядом с ней стояли двое. Розанова он сразу узнал, причем даже не по лицу, а по узнаваемому силуэту. Он стоял полностью сгорбившись, голова была опущена, руки он сложил на груди, будто инстинктивно закрывался и пытался сжаться в комочек. Это было настолько не похоже на него, что Шейн сначала просто замер, не веря глазам. Напротив Ильи стоял мужчина. Он был значительно старше и говорил что-то быстро, резко и с нарастающим раздражением. Шейн не слышал слов, ветер рвал звук, да и русский он бы все равно не разобрал, но интонацию считывать не нужно было учиться. Голос мужчины становился громче, жесты резче. Илья не отвечал, даже не пытался. Просто стоял, пытаясь сжаться с каждым мгновением все больше, и от этого внутри у Шейна что-то неприятно дернулось. Он уже видел такое раньше, когда Хейден не спорил со своей свекровью, но не потому, что был согласен со всем, а потому что просто не мог. Мужчина сделал шаг ближе, сказал что-то уже почти в лицо Ильи. Теперь это был крик, грубый, режущий, и даже сквозь ветер он очень отчетливо пробился. Шейн выпрямился, сам не до конца осознавая, что делал. Импульсивная мысль, что стоит вмешаться, кольнула совесть, но он не успел сделать и шага. Все закончилось так же внезапно. Мужчина оборвал сам себя, развернулся и, не оглядываясь, открыл заднюю дверь машины, сел. Дверь захлопнулась с глухим звуком, почти утонувшим в ветре. Машина сразу тронулась. Илья остался. Он не двинулся с места, даже не посмотрел вслед, просто стоял там же, в той же позе, как будто его оставили не на парковке, а в какой-то другой реальности, где время вдруг перестало течь. Шейн почувствовал, начала подниматься густая липкая тревога. Он не думал уже, правильно ли он поступал, просто пошел к Розанову. Снег бил в лицо, ветер сбивал настрой, но расстояние сократилось быстро. Он остановился в паре шагов, не сразу решаясь заговорить. И тут заметил, что Илья дрожал. Сначала Шейн подумал, что это от холода, в конце концов Розанов снова был в тонком пальто, модник хренов. Но сразу понял, что дело было не в этом, это была более резкая, неконтролируемая нервная дрожь, идущая изнутри, проходящая по плечам, по рукам. — Розанов, — сказал Шейн наконец. Реакция была мгновенной. Илья дернулся так, будто его ударили. Обернулся, и в этом движении было столько паники, что Шейн на секунду даже отступил бы, если бы не застыл на месте. Взгляд был диким от бури эмоций, и в нем отчетливо читалось одно: «Только не ты». — Уйди, Холландер, — прошипел он. Голос был глухим, сдавленным, но в нем уже поднималась знакомая жесткость. Шейн нахмурился, делая шаг ближе, несмотря на это высказывание. — Ты в порядке? — он оглянулся на автобус. — Мы скоро уезжаем. — Я не маленький, — резко бросил Илья, отводя взгляд. — В Москве не заблужусь. Он полез в карман, достал сигареты, щелкнул зажигалкой, но пламя не появилось. Розанов попробовал еще раз, и еще. Руки заметно дрожали, зажигалка выскальзывала из пальцев, огонь никак не ловился. — Блять… Шейн стоял рядом, чувствуя себя странно бесполезным. — Эй… — начал он осторожно, — Если я могу как-то помочь… — Не все крутится вокруг тебя, Холландер! — резко перебил Илья, повышая голос и тут же почти неслышно добавил. — Хотя это было бы и не плохо. Щелчок. На этот раз зажигалка сработала. Огонь коротко вспыхнул, и Илья резко втянул дым, будто ему нужен был не никотин, а хоть какая-то опора. Он не посмотрел на Шейна, просто развернулся и пошел прочь с тем же надломом в движениях, который никуда не делся еще с игры. Шейн остался стоять на месте, чувствуя, как ветер снова ударяет в лицо.